Does Your Soul Define Who You Are (Определяет ли душа то, кем ты являешься?)

Место действия: где-то в галактике, в кромешной тьме на борту исследовательского судна «Железный Год». Что такое самоценность? Вопрос возвращался снова и снова, не давая покоя, не позволяя отвлечься, не оставляя ни единого просвета между мыслями. Чувство ли это — тихое, едва уловимое, но неоспоримое? То, что делает тебя тобой, отделяет от остальных, придаёт форму и смысл существованию? Я не знаю. И сейчас отдала бы всё, чтобы узнать. И, быть может, ещё больше — чтобы никогда не задаваться этим вопросом вовсе. Но он не уходил. Он застрял в сознании, как заноза, как заевшая пластинка, повторяющая одно и то же, пока разум не начинёт трескаться под этим давлением. Самое страшное заключалось в том, что я понимаю причину по которой задаю его себе. Потому что сейчас я чувствую себя слабой. И потерянной. И — что хуже всего — напуганной. Я не знаю, где нахожусь. Не знаю, как сюда попала. Последние воспоминания распадались, как туман, ускользая, не оставляя за собой ничего, кроме смутного ощущения боли и чьего-то лица, растворяющегося в темноте. Теперь же была только эта комната. Холодная. Безжизненная. Чужая. Мои ступни касаются пола — твёрдого, ледяного, лишённого всякого намёка на тепло. Но я не могу даже сесть. Не могу опереться. Не могу изменить положение тела. Цепи удерживают меня. Руки заведены назад и разведены в стороны, натянуты до предела, вынуждая стоять прямо, будто тело принадлежало уже не мне, а тем, кто решил, как именно я должна существовать. Металл впивается в кожу, в мышцы и кости. Боль ощущается острой, постоянной, неотступной — она не вспыхивает и не утихает, а просто есть, становясь частью реальности. Любое движение отзывается новой волной. Но двигаться невозможно. Цепи не позволяют. Они держат меня раскинутой, обездвиженной, лишённой даже иллюзии контроля. И в этой неподвижности, в этой темноте, в этой боли вопрос продолжает звучать — тихо, настойчиво, неумолимо. Что такое самоценность? Я всё ещё помню, что произошло. Перед глазами до сих пор стоят их лица — Лео и Джулия. Их выражения, их взгляды, их холодное равнодушие. Предательство было в них слишком явным, слишком обнажённым, чтобы его можно было не заметить. Они предали меня. Предали нас с Джейки. И хуже всего — я даже не знаю, где он. Они увели его. Куда-то вглубь этого проклятого корабля, спрятали за металлическими стенами и закрытыми дверями. «Железный Год». Глупое название. Его следовало бы назвать «Железной тюрьмой», потому что это и есть тюрьма — холодная, бездушная, безжалостная. Здесь всё пропитано контролем и страхом, и нет ни одного угла, где можно было бы дышать свободно. И во всём этом нет ни капли чести. Меня заковали в цепи. Сорвали с меня броню — всю, до последнего элемента. Оставили лишь тонкое покрытие на груди и ту ткань, что Джейки сделал для меня своими руками. Даже сандалии — и те забрали, будто хотели лишить меня не только защиты, но и достоинства. Это не бой. Не плен после схватки. Это унижение. Кража брони воина — уже сам по себе знак бесчестия. Но они пошли дальше. Они не дали мне даже права умереть достойно. Не дали встретить смерть лицом к лицу, как подобает. Вместо этого я здесь. Ожидающая, не смерти, а наказания. Наказана за то, что я отказалась делать — несомненно, за то, что не помогла Орану с его кораблём, который он украл у почётно павших. Я убью Джулию и Лео! Клянусь, если я когда-нибудь выберусь из этой тёмной комнаты и верну свою броню — я убью их обоих! Я превращу их черепа в пару трофеев. Они займут своё место среди остальных — напоминанием о предательстве и его цене. Не могу поверить, что доверяла им. Я такая глупая! Вот что я получаю за возвращение в свой старый мир — стать не более чем закованной в цепи узницей! Лучше смерть, чем такое унижение. Это так бесчестно! Я выберусь отсюда! Если мне придётся убить каждого морпеха на этом корабле, который встанет у меня на пути — так тому и быть! Эмма снова рванула тяжёлые цепи, пытаясь протолкнуть себя вперёд. Она напряглась ещё сильнее, чувствуя, как они впиваются в её запястья. Она опустила голову, игнорируя слёзы боли, которые начали стекать по её щекам. Она отступила назад, когда свет проник внутрь — похоже, дверь перед ней открылась. Она зажмурилась, когда огромная лампа медленно ожила, заливая помещение ослепительным, безжалостным сиянием. После долгих часов абсолютной тьмы он казался не спасением, а новой формой пытки — вонзался в глаза, как раскалённые иглы, выжимая из них слёзы, которые текли уже не от боли, а от самого освещения. Она позволила взгляду медленно проясниться, скользя по размытым силуэтам, пока в комнату не вошли трое. Их фигуры, вырезанные из тьмы, казались чужими, нереальными — искажёнными этим самым светом, словно реальность отвергала их присутствие. Она невольно отступила, когда лицо Лексингтона выступило из под лампы — резкое, жёсткое, искажённое довольством. В его глазах не было ничего человеческого, только холодное наслаждение чужой болью. Он широко улыбнулся. — Что, плачешь? — произнёс он с ленивой насмешкой. — Как мило. Не думал, что такая стерва, как ты, вообще умеет плакать. Он тихо усмехнулся, и в этом звуке было больше презрения, чем веселья. — По своему уродливому дружку скучаешь? Цепи зазвенели, когда она рванулась вперёд. — Где Джейки? Лексингтон слегка наклонился ближе, его усмешка стала тоньше. — А тебе зачем? — протянул он. — Скучаешь? Нужна ежедневная доза инопланетного удовольствия? Её челюсть сжалась до боли. На мгновение ей показалось, что зубы просто не выдержат этого напряжения. — Где Джейки! — вырвалось у неё звериным рыком. Лексингтон раздражённо выдохнул. — Как же ты бесишь… Он резко ударил ладонью по панели рядом. Тихий механический гул прорезал воздух. Цепи дёрнулись — и начали стягиваться. Боль пришла неожидано. Руки потянуло назад с такой силой, что плечи словно выворачивало из суставов. Пальцы сами сжались в кулаки, тело выгнулось, не находя опоры. С губ сорвался короткий, подавленный крик.  Сквозь пелену боли она увидела, как Лексингтон медленно направился к ней. Его шаги были спокойными, почти ленивыми — шаги человека, который никуда не спешит, потому что уже победил. Он остановился рядом и улыбнулся. — Хорошие цепи, — произнёс он с явным удовольствием. — Знаешь, их делали вовсе не для людей. Он провёл взглядом по металлу, словно любуясь им. — Для грузовых отсеков. Чтобы удерживать контейнеры во время перелётов. Он снова посмотрел на неё. — Невероятно прочные. Он положил ладонь на натянутую цепь — жест вышел почти ласковым, будто он прикасался не к оковам, а к чему-то дорогому и привычному. — Изготовлены из самой прочной стали, какую только смогли создать, — произнёс он с явной гордостью. В его голосе звучало то странное удовлетворение, которое люди испытывают, любуясь орудием насилия. Он поднял взгляд и встретился с её глазами. В них горел огонь, который она ненавидела больше всего — холодное чувство власти, уверенность в собственном превосходстве. — Знаешь, — продолжил он почти мягко, — если затянуть их ещё немного… всего на миллиметр… у тебя вывихнутся оба плеча. С таким хрустом, который ты запомнишь навсегда. Он медленно поднёс руку к её лицу и приподнял подбородок. — А если чуть сильнее… — прошептал он, наклоняясь ближе, — руки просто оторвутся. Его пальцы сжались на её челюсти. Она почувствовала давление, услышала собственные кости, откликнувшиеся тихим скрипом, но не отвела взгляд. На её губах появилась едва заметная усмешка. Сквозь боль в плечах, в спине, во всём теле, сквозь дрожь, сквозь желание просто закрыть глаза и исчезнуть, она сказала. — Увлекательно, — выдохнула она сквозь стиснутые зубы. Каждое слово давалось с трудом, но она не позволила голосу сломаться. — Я это запомню. Она смотрела на него прямо. — Чтобы, когда выберусь отсюда… я могла прикрепить конец цепи к твоему члену и оторвать его. Кулак врезался ей в живот — резко, точно, с накопленной злостью. Воздух выбило из лёгких, тело дёрнулось, мир перед глазами на секунду потемнел. С губ сорвался короткий крик, прежде чем она успела его удержать. Боль накрыла волной, но она не позволила ей утянуть себя полностью. — Заткнись, — прорычал Лексингтон, и в его голосе впервые прозвучала настоящая злость. — Мне сказали, что у тебя в голове есть кое-что, что мне нужно. Он наклонился ближе. — Коды от охотничьего корабля. Эмма медленно подняла взгляд. Движение далось с трудом, будто каждое усилие давило на тело, не позволяя ему подчиняться. Глаза налились кровью, но в них по-прежнему не было ни страха, ни смирения, ни намёка на поражение. — Что ж… ищи дальше, — произнесла она глухо, с едва заметной насмешкой. — Сообщи, когда найдёшь. Ответ не заставил себя ждать.Удар обрушился неожиданно. Тыльная сторона ладони с силой врезалась в её лицо. Голова дёрнулась в сторону, губа лопнула, зубы впились в язык. Перед глазами вспыхнули алые и чёрные всполохи, мир на секунду исчез. Кровь брызнула сквозь стиснутые зубы, тёмными каплями упала на пол, расцветая на холодном металле. — Не испытывай моё терпение, Эмма Вингейт! — прорычал Лексингтон. — Мне не до игр. Она медленно повернула голову обратно. Во рту стоял вкус крови. И, не раздумывая, плюнула. Кровь попала ему на лицо. — Иди нахер, — выдохнула она. Он дёрнулся, рука метнулась вперёд. Пальцы сомкнулись на ожерелье у неё на шее. Резкий рывок — и нить лопнула с сухим хрустом. Он поднял его к свету, рассматривая, как чужой предмет, лишённый смысла. — Это он тебе подарил? — усмехнулся Лексингтон. — Миленько. Кости на верёвке. В его голосе не было ни понимания, ни уважения — только пустая, тупая насмешка. Он вытер кровь с лица, размазав её по коже, и снова посмотрел на украшение. — Любишь трофеи? — произнёс он. — Я тоже. Он медленно надел ожерелье на себя. — Теперь это моё, — добавил он с самодовольной уверенностью. — Я буду носить это всегда, чтобы напоминать себе, что именно я победил эту стерву, трахающуюся с инопланетянами. Он подошёл вплотную, почти касаясь её. — Я убью тебя, Эмма Вингейт, — произнёс он тихо. — Но не сейчас. Его голос стал мягче. — Сначала ты отдашь всё, что нам нужно. Всё, что скрываешь. А потом… Короткая пауза. — Я… тебя… прикончу. Тёплая кровь медленно стекала по её подбородку. Эмма медленно сузила глаза, превращая взгляд в холодное, острое лезвие. — Не пытайся казаться умным… — произнесла она тихо, с ленивой, почти усталой насмешкой. — Ты даже не понимаешь, что такое настоящий трофей. Не понимаешь, что за ним стоит. Какую цену за него платят. Она на мгновение замолчала, давая словам осесть. — Взять чужое… то, чего ты не заслужил, не выиграл в честном бою, не добыл своей кровью… Её взгляд скользнул к ожерелью на его груди. — …это не трофей. Это воровство. Она стиснула зубы. — Молись, — добавила она тихо, почти спокойно. — Молись, чтобы я никогда не выбралась отсюда. Она подалась вперёд настолько, насколько позволяли цепи, и на её лице появилась тонкая, хищная улыбка. — Потому что, если это случится, я убью тебя. Слова прозвучали ровно. — И не могу сказать, что не буду получать при этом удовольствия. Лексингтон фыркнул с раздражением, будто пытаясь заглушить внезапную трещину в собственной уверенности. — Тебе нравится боль, Эмма Вингейт? — прорычал он. — Я могу сделать так, что ты сама захочешь умереть. Он приблизился вплотную. — Ты будешь умолять меня положить конец твоей жизни. Эмма тихо рассмеялась. Смех был слабым, едва слышным — но в нём было что-то такое, что заставило его невольно отступить. — Я? Умолять? Тебя? — переспросила она с лёгким удивлением. На её губах появилась едва заметная усмешка. — Нет. Она покачала головой, почти ласково. — Я не подарю тебе такого удовольствия. Её улыбка стала шире — странной, опасной. — Я не умоляю. И уж точно не такого, как ты. Тишина на мгновение стала тяжёлой. А затем она тихо добавила: — Знаешь… я встречала существ куда умнее тебя, Лексингтон. Он оскалился. Его лицо исказилось — ярость, унижение, злость вспыхнули одновременно. Он резко наклонился и поднял устройство. — Тогда посмотрим, как ты запоёшь, — процедил он. В его руке оказался электрошокер — маленький, почти безобидный на вид. Он щёлкнул переключателем. Между контактами вспыхнули синие искры, освещая его лицо холодным, мёртвым светом. — Отличная вещь, — произнёс он почти с удовольствием. — Разряд проходит через цепи. Усиливается. Расходится по всему телу. Он чуть наклонил голову, наблюдая за ней. — В пределах человеческой выносливости…Почти. Он резко вонзил устройство ей в бок и удовлетворённо ухмыльнулся, когда крик боли сорвался с её губ. — Так какие же это коды? Он отстранил прибор, почти лениво повернул регулятор и снова приблизил его. — Понимаешь, чем выше напряжение, тем больше вероятность, что у тебя просто остановится сердце. Эмма закричала, когда разряд ударил ниже — в живот. Тело дёрнулось, мышцы свело судорогой, и на мгновение ей показалось, что она перестала дышать. Лексингтон отступил на шаг, наблюдая, как она захлёбывается воздухом. — Ну же. Ты их знаешь. Скажи мне. Эмма закашлялась, с трудом втягивая воздух, и медленно подняла на него взгляд. — Я… скажу. Он тут же наклонился ближе, почти касаясь её лица. — Говори. Она снова закашлялась, словно собираясь с силами. — Код… код… иди ты сам знаешь куда. Лексингтон резко отпрянул, и в следующую секунду разряд снова вонзился в её тело — глубже, жестче. Он не обращал внимания на её крик. — Ненавижу таких, как ты! Он отдёрнул устройство, наблюдая, как её тело продолжает дрожать. — Ты скажешь мне эти коды. Он выключил прибор и с раздражением швырнул его на стол, после чего схватил длинный разделочный нож. — Сейчас. Эмма подняла голову, пытаясь справиться с дрожью, которая никак не отпускала её тело. — У меня их нет… — выдохнула она. — Мой невидимый друг их украл. Смех сорвался с её губ — резкий, надломленный, почти истерический. — Унёс далеко… очень далеко. Лексингтон зарычал, и в его голосе зазвенела откровенная злость. — Тебе смешно? Очень смешно? Лезвие скользнуло по её животу, оставляя за собой длинный, неглубокий, но болезненный разрез. Кровь сразу выступила, потекла вниз, капая на пол. — Говори коды. Сейчас же. Эмма опустила взгляд на рану, затем медленно вдохнула, стараясь удержать себя в сознании. — Катись в ад. Он резко отвёл нож назад, сжимая рукоять до побелевших пальцев. — Упрямая стерва. Он уже собирался ударить снова, когда в свет шагнула фигура. Лексингтон раздражённо повернул голову и встретился взглядом с Ферн. — Что ещё? Разве не видишь, я занят? Она выпрямилась, стараясь держаться уверенно. — Сэр, у нас проблема. Броня Вингейт… она не работает. Он медленно опустил нож, не сводя с неё взгляда. — Что значит — не работает? Ферн сложила руки за спиной. — Она в другой комнате, но всё отключилось. Мы даже не можем активировать копьё. Похоже, всё функционирует только тогда, когда находится на ней. Лексингтон с раздражением бросил окровавленный нож на стол. — Следи за ней. Я иду к Орану. Он злобно выдохнул. — Возможно, учёные с нижнего сектора разберутся, как заставить это работать. Ферн подняла винтовку, переводя взгляд на закованную Эмму. — Могу я допросить её, сэр? Он чуть повернул голову, даже не скрывая раздражения. — Я сказал — следи. Значит, просто наблюдай. Ферн тяжело вздохнула, провожая взглядом закрывающуюся дверь. — Ладно… буду наблюдать. *** Джейки изо всех сил пытался удержать глаза открытыми. Борьба с тяжёлой, вязкой тьмой тянулась бесконечно, словно время растянулось и потеряло всякий смысл. Мир вокруг существовал лишь обрывками — размытые тени скользили перед ним, двигались, переговаривались, но их голоса оставались глухими, лишёнными слов и значения. Он чувствовал чужие руки, холодные и торопливые, которые ощупывали его тело, срывая броню одну за другой, лишая его защиты, лишая его самого себя. Попытка пошевелиться оказалась бесполезной: конечности не слушались, будто окаменели, стали чужими и неподвластными. Где-то на грани восприятия он ощущал новые уколы — вещество продолжали вводить в его тело, затягивая разум в липкое, вязкое оцепенение. Его подняли. Пространство вокруг поплыло, потеряло устойчивость, и на мгновение ему показалось, что он парит в пустоте. Затем под спиной возникла жёсткая поверхность, и почти сразу же в тело вонзилась новая вспышка боли — очередной укол, ещё глубже и сильнее. Где-то рядом щёлкнула дверь. Звук замка отозвался глухо и окончательно, за ним последовал низкий гул активирующегося щита. Всё это будто пробивалось сквозь толщу воды, медленно, с искажением. Он с усилием поднял когтистую руку, наблюдая, как она постепенно возвращается в поле зрения, обретает очертания, становится реальной. Тяжёлый стон вырвался из его груди, когда он сумел приподняться и сесть, закрывая лицо ладонями. Тело не слушалось, в нём не осталось прежней силы — лишь слабость, тяжесть и изматывающая усталость, будто его выжали до последней капли. Постепенно мир начал собираться воедино. Контуры становились чётче, тени — плотнее. Он моргнул, и перед ним проявились две огромные стеклянные стены, безмолвные, как и сама тюрьма, в которой он оказался. Он наблюдал, как вокруг него поднимается защитное поле — почти невидимое, но ощутимое, как давление в воздухе перед бурей. Позади тянулись глухие стены из цельной стали, такие же холодные и безжизненные, как и пол под его ногами. Он медленно поднял руку к шее и замер: дыхательное устройство исчезло. И всё же он продолжал дышать — свободно, без усилия. Его взгляд опустился вниз, и внезапная волна холода ударила по телу. Броня, к которой он привык, которая защищала и согревала его, исчезла. Не осталось даже набедренной повязки. Он был полностью обнажён. Это ощущение оказалось почти невыносимым. Сама мысль о том, что его лишили брони, уже была оскорблением — бесчестием, которое трудно было принять. Но то, что они сняли даже то немногое, что прикрывало его тело, переходило все границы. Тихий, глухой стон сорвался с его груди. В следующую секунду он резко повернул голову, напряжённо всматриваясь в пространство вокруг. Где Эмма? Он не видел её. Нигде. Его взгляд сузился, когда он заметил нечто странное. Здесь было три вольера. Он не мог разглядеть, кто находился внутри — перегородки оставались закрытыми, скрывая всё за плотной преградой. Однако было очевидно, что все отсеки соединены между собой. Узкие туннели связывали их, проходя сквозь такие же мерцающие защитные поля, что окружали и его. Он быстро поднялся на ноги, игнорируя слабость, и подошёл ближе к стене. Перед ним возвышалось высокое стекло — гладкое, прозрачное, обманчиво хрупкое на вид. Он остановился, затем медленно отступил назад. Он с силой врезал кулаком в стекло — и в ту же секунду отдёрнул руку, издав глухой, сдержанный вой. Защитное поле вспыхнуло, и разряд электричества ударил по костяшкам, обжигая плоть острой, пронизывающей болью. Ему нужно было выбраться. Найти Эмму. Эти уманы… жалкие, бесчестные существа — они предали его. Он с яростью ударил ногой по стеклу, но результат оказался тем же: короткая вспышка и новая волна боли, прокатившаяся по телу. Джейки отступил на шаг, тяжело дыша, когда часть защитного поля перед ним внезапно опустилась. Пространство за стеклом открылось, и его взгляд сразу выхватил детали. Перед ним раскинулась огромная лаборатория. Холодная, стерильная, заполненная чуждым шумом механизмов и движением людей. И повсюду — оружие и броня его народа. Его взгляд зацепился за знакомые формы. Там, в стороне, он увидел свою броню — трое учёных-уманов склонились над ней, изучая, словно это был не священный доспех, а просто объект. Ярость медленно поднялась внутри. Но затем его внимание привлекло другое. Другая броня. Чужая — и в то же время до боли знакомая. Он сузил взгляд, пытаясь рассмотреть её внимательнее, когда движение у стекла заставило его отвлечься. Перед ним появилось знакомое лицо. Карлос. Джейки зарычал — низко, глухо, с такой силой, что звук, казалось, отозвался в самой конструкции вольера. Учёный лишь ухмыльнулся в ответ, спокойно выдерживая этот взгляд. — Добро пожаловать на девяностый уровень, Джейки. Карлос спокойно наблюдал, как охотник снова и снова обрушивает удары на стеклянную стену, не обращая внимания ни на вспышки поля, ни на боль, пронзающую его руки с каждым контактом. В этих ударах не было расчёта — только ярость, чистая и неудержимая. Он слегка повернул голову к Джулии, на губах которой играла довольная, холодная усмешка. — Включи динамик. Он всё понимает, — произнёс Карлос ровно. — Пусть говорит. Он подался вперёд, наблюдая, как она нажимает на панель. С той стороны стекло оставалось непрозрачным — защитное поле скрывало её от взгляда пленника, превращая Джулию в невидимого наблюдателя. Карлос медленно вдохнул, будто смакуя момент. — У тебя нет шансов выбраться, Джейки, — произнёс он, глядя прямо на него. — Как бы ты ни пытался… другим это не удалось. Джейки резко замер и повернулся к источнику голоса. — Другим? Карлос усмехнулся и нажал кнопку на панели. — Да. Другим. Остаткам твоего клана. В ту же секунду защитные поля в соседних отсеках опустились. Пространство открылось. Джейки увидел их. Двое совсем молодых охотников — ещё почти юные, лишённые брони, но уже несущие в себе признаки своей природы. И рядом с ними — старый воин, седой, с побелевшими дредлоками, с телом, испещрённым временем и боями. Молодые приблизились к стеклу, их мантибулы тихо постукивали, когда они всматривались в него. В их движениях читалась тревога и напряжение. Старейшина же медленно поднялся и подошёл ближе, положив когтистую ладонь на стекло, словно проверяя реальность происходящего. Джейки застыл. Его взгляд метался от одного к другому, и в этом взгляде впервые за всё время мелькнуло нечто большее, чем ярость. Он узнал их. Они были с другого корабля. С того самого — огромного, заполненного молодыми охотниками, едва вступившими в возраст, когда их путь только начинался. Он видел их отчётливо: двойные гребни, ещё тонкие, неокрепшие мантибулы, лица, в которых только начинали проявляться черты их народа. Молодые охотники прижимались к стеклу, осторожно касались его ладонями, словно пытаясь понять, что происходит, и в этих движениях читалось не столько любопытство, сколько растерянность. Старейшина стоял чуть позади — обнажённый, но не сломленный, и в его неподвижной фигуре ощущалась сдержанная сила. Вероятно, он был их наставником, тем, кто вёл их на том корабле. Он наблюдал молча, оценивая обстановку, словно уже выстраивал в уме план. Джейки медленно отступил назад. Отвращение накрыло его волной. Всё это было неправильным — осквернённым. Уманы обращались с ними, как с животными, лишая их чести, лишая их достоинства. Он резко повернулся обратно к стеклу, впиваясь взглядом в пространство за ним. — Эмма! Где Эмма?! Карлос тихо рассмеялся, будто услышал не вопрос, а удачную шутку. — Вероятно, уже мертва, — произнёс он спокойно. — Наши морпехи, скорее всего, убивают её прямо сейчас. Рык вырвался из груди Джейки. — Грязный уман! Карлос положил ладонь на панель, словно этот жест давал ему дополнительное чувство контроля. — Джейки… это было неизбежно, — сказал он мягко, почти снисходительно. — Ты ведь и сам это понимаешь. Он фыркнул, с лёгким презрением разглядывая пленника. — Ты и она… вы противоестественны. Такие связи не существуют. Не должны существовать. Его взгляд стал холоднее. — Ты — то, что ты есть. А она — человек. Слабое, заблуждающееся существо, которое просто нужно устранить. Он вздохнул, словно подводя итог очевидному. — Таков порядок вещей. На его губах появилась лёгкая улыбка. — Но не переживай. Я прослежу, чтобы тебе принесли её череп… когда всё закончится. Карлос невольно отступил на шаг, когда огромный охотник издал оглушительный рык и с яростью обрушил удары на стекло. Каждое столкновение отзывалось глухим гулом, защитное поле вспыхивало, но не поддавалось. Джулия спокойно наблюдала за происходящим, не отводя взгляда. — Жаль, — произнесла она с лёгкой усмешкой. — Я думала, он воспримет это… спокойнее. Карлос устало выдохнул, словно происходящее начинало его утомлять. — Активируй защитное поле и открой туннели. Пусть познакомится с остальными… хотя бы на время. Джулия, не обращая внимания на яростный рёв, протянула руку к панели управления. Её пальцы легко скользнули по сенсорам, и система отреагировала мгновенно: туннели между вольерами открылись, а защитные поля поднялись, скрывая внутреннее пространство от внешнего взгляда. Она глянула в сторону Карлоса. — Они Джи спустится позже? Он уже разворачивался, направляясь прочь. — Да. Он захочет поговорить с Джейки. Насколько я знаю, они друг друга терпеть не могут, — в его голосе мелькнуло едва заметное любопытство. — Будет… интересно понаблюдать. Тем временем Джейки продолжал бить по стеклу, не чувствуя ничего, кроме ярости. Грязные, жалкие уманы. Он уничтожит их. Каждого. Он любил Эмму. Никогда прежде в его жизни не было ничего — и никого — что значило бы так много. И они отняли это у него. Эта мысль прожигала его изнутри. Он заставит их страдать. Его месть будет бесконечной. Он не остановится. Не успокоится, пока не выберется отсюда и не разорвёт их всех. Но где-то на грани сознания уже звучал холодный, чужой голос: «Выбраться из вольера невозможно.» Он с силой врезал обоими кулаками в стену вольера, чувствуя, как защитное поле вспыхивает от удара, и только затем резко обернулся — его взгляд встретился с парой старых, внимательных глаз. Старый охотник медленно постучал нижней правой мантибулой и заговорил на языке их народа — низко, спокойно, с той тяжестью, которую давали годы и опыт. — Не трать силы, молодой воин. Они тебе ещё понадобятся. Звук родной речи ударил по сознанию. Казалось, прошла целая вечность с тех пор, как он слышал эти слова, эти интонации. Джейки повернулся к нему полностью, внимательно разглядывая старейшину — высокого, почти девяти футов ростом, с телом, отмеченным временем и битвами. Он медленно опустился на пол, всё ещё сдерживая ярость, и старейшина повторил его движение. Двое молодых охотников, с ещё не до конца сформировавшимися гребнями, последовали их примеру. Они замерли, наблюдая, пытаясь осмыслить происходящее — и появление нового сородича среди них. Старейшина вновь заговорил, не отрывая от него взгляда. — Уманы держат нас здесь взаперти. Время от времени они открывают проходы, чтобы мы могли говорить друг с другом. Мы должны использовать эти моменты разумно. Джейки раздражённо постучал верхней левой мантибулой, сдерживая всплеск гнева. Старейшина протянул вперёд когтистую руку — жест был простым, но исполненным уважения. — Назови своё имя, воин. Джейки на мгновение опустил взгляд на собственные ладони, затем вновь поднял его. — Джейки. Третий сын Дижона Ми Ури из клана Тосудзи. Старейшина заметно отступил, и в его глазах мелькнуло удивление, быстро сменившееся признанием. — Значит, ты один из нас… — произнёс он с тихим удовлетворением. — Хорошо видеть тебя, молодой воин. Он поднял руку и провёл когтем по одному из шрамов на своём теле, словно отмечая знак. — Ты уже прошёл через славные сражения. И носишь свои раны с честью. Он обернулся, когда один из молодых охотников осторожно подошёл ближе. — Эти двое — ещё ученики, — произнёс старейшина, указывая на них. — Адарми, тот, что со шрамом на левом плече… и Идосой — у него отсутствует большой палец на левой руке. Молодые молчали, внимательно наблюдая за Джейки, словно пытаясь прочитать в нём то, что словами выразить было невозможно. Старейшина коснулся груди. — Моё имя — Эрисоки. Я был вторым старейшиной на корабле молодых охотников. Мой брат находился на твоём корабле — среди старейшин. Джейки ненадолго опустил взгляд, прежде чем ответить. — Старейшины пали. Твой брат умер достойно. Он встретил смерть с честью… как и мой учитель. Эрисоки медленно наклонил голову, принимая сказанное без лишних слов. — Тогда этого достаточно, — произнёс он спокойно. — Значит, его путь завершился правильно. Он вновь посмотрел на Джейки — внимательно, оценивающе. В этом взгляде не было сомнений. Перед ним стоял воин высокого ранга, закалённый, обученный, уже прошедший через испытания, которые многим только предстояли. Это читалось в его осанке, в сдержанности, в том, как он держал себя даже сейчас — в плену. В отличие от двух молодых, в которых ещё бурлила неукротимая энергия и нетерпение, он был спокоен. Слишком спокоен для своего возраста. Эрисоки видел это. Этот молодой яутджа уже стоял на пороге своего пути. Он слышал о двоих, кому было суждено подняться высоко. Судьба одного из них уже была ему известна. Значит… перед ним был второй. Он находился в расцвете сил — старше любого из молодых охотников с того корабля, но всё ещё не достиг возраста, при котором занимают высшие ранги. И всё же в нём чувствовалось нечто иное: напряжение, скрытая боль, тревога, которую он не мог полностью скрыть. Эрисоки понимал часть этого — у молодого яутджа отняли броню, лишили его не только защиты, но и чести. Однако было и нечто большее. Его беспокоило имя, которое уже не раз звучало из уст уманов. Эмма. Старейшина выпрямился, пристально глядя на него. — Скажи мне, Джейки… кто такая Эмма? Джейки резко поднял голову, и в его взгляде вспыхнуло что-то живое. — Эмма — самка уман. Позади раздалось тихое, сдержанное шипение. Молодые охотники не смогли скрыть своей реакции.  Эрисоки мгновенно повернулся к ним. — Тишина! — его голос прозвучал резко и твёрдо. — Вы будете слушать старшего. Он видел больше вас. Он прожил дольше. Он расправил мантибулы, усиливая сказанное. — И вы окажете ему уважение. Юнцы сразу замолчали, опустив взгляды. Эрисоки вновь повернулся к Джейки и протянул руку, позволяя ему продолжить. — Говори. Джейки сжал кулак, чувствуя, как внутри вновь поднимается напряжение. — Она помогла мне. Она стала частью моего клана… — его голос стал глубже. — И я обучил её охоте. Он на мгновение замолчал, затем добавил: — За это её приговорили к смерти. Эрисоки задумчиво коснулся подбородка, наблюдая, как двое молодых обменялись быстрыми взглядами — в них читались одновременно удивление и тревога. Он снова посмотрел на Джейки. — Эта уманка… — произнёс он медленно, — она твоя пара? Джейки медленно поднял взгляд — без колебаний и попытки скрыть правду. — Нет. Но могла бы ею стать. Эрисоки на мгновение поднял обе руки, словно обдумывая услышанное, затем заговорил спокойно и внимательно: — Ты обучил её охоте… потому что признал её почётной добычей? Джейки расправил мантибулы, и в его голосе прозвучала твёрдость, не допускающая сомнений. — Да. И я бы сделал это снова. Он наклонился вперёд, сдерживая внутреннее напряжение. — Она заботилась обо мне больше, чем о своём народе — те, кто приговорил её к смерти. Она… самый почётный уман, которого я встречал. Эрисоки снова задумчиво коснулся подбородка. За долгие годы он видел многое, но подобное — никогда. И всё же в глазах молодого воина не было ни тени сомнения. Ни колебания. Каждое слово звучало правдой — тяжёлой, выстраданной, но безупречно честной. Он знал, как отреагировал бы Иоджи — прежний старейшина. Гнев, осуждение, возможно, даже наказание. Но он сам не был Иоджи. Его путь был иным.  Он верил в силу, основанную не на страхе, а на понимании. Наказание имело смысл лишь там, где было совершено настоящее бесчестие. А здесь его не было. Этот воин не нарушил кодекс. Напротив — он следовал ему. Если добыча становилась почётной, охотник имел право обучить её, если выбирал такой путь. Этот закон был древним, неизменным, существовавшим дольше, чем память многих поколений. Проблема была в другом. Этот воин хотел большего. Он хотел, чтобы уманка стала его парой. Джейки медленно опустил голову, когда старейшина поднялся. — Я знаю свою судьбу, — произнёс он глухо. — Я понимаю, что сделал… и это позорит мой клан. Эрисоки задумчиво постучал мантибулами, не спеша с ответом. — Старейшина до меня, — сказал он наконец, — вероятно, согласился бы с тобой. Но я — нет. Он выпрямился и скрестил руки на груди. — Как воин, я скорблю о твоей утрате. Твоя самка-уман… — он сделал короткую паузу, — пусть её смерть будет достойной любого охотника. Эрисоки глубоко вдохнул, словно окончательно принимая решение. — Нет. Твоё желание сделать её своей парой не является бесчестием. Если почётная добыча становится великим охотником… она становится одной из нас, независимо от своего происхождения. Он внимательно посмотрел на Джейки. В этом взгляде не было ни осуждения, ни гнева, ни тени презрения — только спокойная уверенность. — Моё слово окончательно, — произнёс он. — Я прожил достаточно, чтобы не цепляться за пустые условности. Важно лишь одно — кодекс. Только он имеет значение для того, что осталось от нашего клана. Он положил руку на плечо Джейки — жест был спокойным, почти отеческим. — Нас объединяет не кровь и не вид, — тихо добавил он. — Нас объединяет честь. *** Ферн резко ткнула Эмму дулом, почти с наслаждением. — Не засыпай! Эмма с усилием приоткрыла один глаз — вяло, будто даже это требовало от неё слишком много сил. — Уйди… прочь… Ферн зло прищурилась и подняла оружие выше, давя на больное место. — Хочешь, я прострелю твою рану, сука? Уголок губ Эммы дрогнул — слабая, изломанная усмешка. — Да пожалуйста… стреляй… Ферн смотрела, как та смеётся над ней, и сжала рукоять винтовки. — Не смей надо мной смеяться, ты, тупая маленькая…! — Оставь её! Голос прозвучал неожиданно. Ферн вздрогнула и резко обернулась. В дверном проёме стоял Эдди — он вошёл без спешки, но в его движении чувствовалась тяжёлая, давящая уверенность. Дверь за его спиной с тихими шипением закрылась. Он чуть склонил голову набок, холодно оглядывая сцену. — Ты что, не слышала моих приказов? Ферн невольно отступила на полшага, но тут же выпрямилась. — Лексингтон дал тебе разрешение командовать? Эдди медленно повернул голову к ней — взгляд стал жёстче. — Да, дал. — Так и что, пытки будешь устраивать? — буркнула она, пытаясь удержать тон. Эдди неторопливо снял куртку, будто готовился к чему-то будничному. — Ну, я ведь должен получить своё, верно, Ферн… Он поднял руку, лениво разминая пальцы. — Раз она не хочет со мной спать, я всё равно возьму то, что хочу… прежде чем она умрёт. Ферн чуть помедлила, затем отступила ещё дальше, на этот раз уже с явным облегчением. — Поняла, сэр. На её губах появилась кривая, хищная улыбка. — Заставьте её кричать. Она развернулась и дерзким шагом направилась к выходу. Щёлкнул замок — звук прозвучал глухо, окончательно отрезая выход. Эдди остался в тишине. Он медленно выдохнул и направился к Эмме. Его шаги были неторопливыми, почти мягкими, но в них ощущалась тяжесть. Он остановился рядом и наклонился, наблюдая, как она с трудом приоткрывает глаз. — Ублюдок… Слово вышло еле слышным, но точным. Эдди усмехнулся. Он поднял тряпку и осторожно провёл ею по её лицу, стирая кровь, словно это был акт заботы, а не насилия. Он наклонился ниже, почти касаясь её, и поймал её взгляд. — Нет… я всего лишь прошу один поцелуй. Эмма вдруг рассмеялась, срываясь на кашель. — О, да брось… я слышала, что ты говорил… Приятно знать, что для тебя я — всего лишь вещь… Она с усилием отвернула голову. — …способ получить желаемое. Эдди мягко, но настойчиво вернул её лицо обратно, удерживая за подбородок. — Ты ошибаешься. Он провёл пальцами по её щеке — медленно и нежно. — Мне нужен один поцелуй. Он чуть приблизился, голос стал ниже. — Я знаю, где твой напарник. Поцелуешь меня — скажу. Эмма прищурилась, собирая остатки сил, чтобы удержать его взгляд. — Ты серьёзно?… С чего бы мне… тебе доверять, придурок? Эдди резко втянул воздух, в его голосе прорезалось раздражение. — Я серьёзен! Никогда в жизни не был так серьёзен! Эмма медленно подняла бровь, сквозь боль и слабость всё ещё иронизируя. — Тогда почему… поцелуй? Эдди коротко ухмыльнулся, словно заранее знал ответ. — Потому что мне нужно кое-что узнать… Эмма снова рассмеялась — тихо, надломленно, сквозь боль, которую уже почти перестала замечать. — Ладно. Эдди наклонился к ней. Его движение было неожиданно мягким, осторожным. Он коснулся её губ — короткий, почти невесомый поцелуй, в котором не было ни страсти, ни нежности. Он резко отстранился, глаза вспыхнули. — Я так и знал. Эмма тяжело выдохнула, голова чуть запрокинулась назад. — Знал что?.. О, пожалуйста… просто убей меня… или делай уже то, что собирался. Эдди с силой ударил ладонью по панели. Глухой звук разнёсся по комнате, и в следующую секунду натяжение цепей ослабло. Металл звякнул — Эмма рухнула на бок, не удержавшись. Она застонала — резкая боль прошила тело. Попыталась приподняться, но силы подвели. Эдди тут же оказался рядом. Он легко подхватил её, заставляя встать на колени, удерживая, чтобы она не упала снова. Металлические застёжки щёлкнули одна за другой. Цепи с глухим звоном упали на пол. Эмма моргнула, сбитая с толку. Это было… не похоже на то, что она ожидала. Эдди взял её за подбородок и повернул лицо к себе, заставляя смотреть прямо в глаза. — Ты действительно любишь его. В его голосе не было насмешки. Он медленно покачал головой. — Мне нужно было проверить. И твой поцелуй… подтвердил это. Он обхватил её за талию, помогая подняться, удерживая, когда ноги едва слушались. — Тебе нужно идти к нему. Он на нижнем уровне… девяностом. Его нет ни на одной карте. Не давая ей опомниться, Эдди потянулся к столу, схватил шприц и быстрым, отработанным движением ввёл иглу ей в шею. — Это остановит кровотечение. Эмма резко вдохнула, стиснув зубы, пытаясь не застонать. — Почему… — голос сорвался, — почему ты мне помогаешь?.. Эдди улыбнулся — на этот раз устало, почти горько. Он вынул одно из своих наручных оружий с зафиксированными лезвиями, затем второе, спрятанное под бронежилетом. — Генерал… потерял рассудок. Он протянул ей наручи, внимательно следя за каждым её движением. Как только Эмма защёлкнула их на запястьях, механизмы тихо щёлкнули и мгновенно ожили, откликнувшись на её прикосновение — словно признавая хозяйку. — Я подписывался не на то, чтобы вредить людям, — произнёс Эдди тихо, почти глухо. — Я подписывался на то, чтобы помогать им. Он коротко фыркнул, и в этом звуке прозвучала усталость, перемешанная с горечью. — Если бы я знал, во что на самом деле ввязываюсь… я бы никогда не согласился. Я морпех, а не убийца. И я больше не собираюсь участвовать в этом отвратительном фарсе. Эмма выдвинула клинки на запястьях — движение вышло плавным, отточенным, будто тело само вспомнило, как это делается. В нём не было ни колебания, ни сомнений. — Спасибо, — сказала она. И в её голосе не осталось ни насмешки, ни усталой дерзости — только искренняя, тихая благодарность. Эдди чуть ухмыльнулся. Улыбка получилась неровной, с оттенком грусти, но в ней было и тепло. — Нет… это тебе спасибо, — ответил он мягче. — Благодаря тебе я понял кое-что важное. То, чего раньше не видел… или не хотел видеть. Он поднял пистолет, но держал его не как угрозу — скорее как щит, как последний аргумент против мира, который сам же отвергал. — Найди его. И будь с ним, Эмма. — Он сделал короткую паузу, словно давая словам осесть. — Как и ты… я исчезну, как только ты выберешься отсюда. По дороге я постараюсь вытащить Люси и Маркуса. Он протянул руку и осторожно провёл по её волосам — жест вышел неожиданно мягким, почти бережным, словно прощание. — Только не забывай… — прошептал он. — Я бы любил тебя так же сильно, как и он. Эдди отступил на шаг, освобождая ей путь. — Твоя броня — в соседней комнате. Просто выруби Ферн и забери её. У неё слабая правая сторона. Он замер, наблюдая, как плащ-невидимка скользнул по её телу, укрывая её с головы до ног. Секунда — и Эмма исчезла, растворившись в воздухе, будто её никогда здесь и не было. — В той же комнате есть вентиляционная шахта, — продолжил он, чуть повернув голову в сторону двери и указывая направление. — Спускайся по ней вниз, пока не выйдешь к основной магистрали. Он едва заметно усмехнулся — теперь в этой усмешке появилась уверенность. — Она огромная, не промахнёшься. Но там могут быть техники… так что осторожнее с лифтами. Он проследил, как с тихим щелчком отъехал засов, как дверь медленно приоткрылась, и невидимая тень скользнула наружу. Несколько секунд спустя из соседней комнаты раздался крик полный боли, — и тут же глухой звук падения тела. Эдди тихо усмехнулся. Он медленно поднял руку и послал в пустоту воздушный поцелуй — туда, где ещё мгновение назад стояла она. — Найди его, Эмма… — прошептал он почти неслышно. — Иди и найди его. *** Люси устало посмотрела на цепи, тянущиеся от её запястий к металлическому шкафу. Холодный блеск звеньев резал глаз, как будто насмехался над ней. — Прекрасно… — выдохнула она с горькой усмешкой. — Последние часы моей жизни, и я прикована здесь, в этой чёртовой комнате. Маркус громко вздохнул, перевёл взгляд на неё и чуть склонил голову набок. — Ну, по крайней мере, мне выпала честь провести эти последние жалкие часы рядом с тобой, Люси. Она тихо застонала, дёрнув плечом — боль тут же отозвалась острой вспышкой. — Эти два ублюдка… — процедила она сквозь зубы. — Не могу поверить, что они это сделали. Маркус фыркнул, коротко и сухо. — Сделали что? Предали нас? — он прищурился. — Или тебя больше злит, что придётся умирать в моей компании? Люси чуть повернула голову к нему, криво усмехнувшись. — Предательство — да. А вот провести последние часы с тобой… — она на мгновение замолчала, переводя дыхание, — не самая худшая перспектива. Маркус опустил взгляд на цепи, медленно натянул их, проверяя прочность, и тихо вздохнул. — Раз уж у нас осталось совсем немного времени… — он сделал паузу, будто собираясь с мыслями, — я хочу кое-что спросить. Люси дёрнула цепи, металл звякнул. — Спрашивай… — устало бросила она. — Я всё равно никуда не денусь. Маркус откинулся назад, насколько позволяли оковы, и внимательно посмотрел на неё. — Почему ты со всеми такая чертовски жёсткая? — его голос стал тише, но серьёзнее. — Такое чувство, будто ты… ненавидишь не их, а себя. Люси опустила взгляд на своё кровоточащее плечо. Кровь медленно стекала по коже, липкая и тёплая. — Потому что никому до меня нет дела, — сказала она глухо. — Я — никто. Пустое место. Моё существование сводится к тому, чтобы смотреть на клетки. Она стиснула зубы, снова чувствуя боль. — А когда я выхожу из этих проклятых лабораторий… начинается моя настоящая жизнь. Пустая. Одинокая. У меня даже друзей нет. Её голос сорвался, но она продолжила, уже быстрее, будто боялась остановиться. — Боже… как же я завидую Эмме. Она резко ударилась затылком о шкаф. Металл глухо отозвался. — У неё есть место. Есть смысл. Она знает, зачем живёт… — голос стал тише. — А я — нет. Люси подняла взгляд. В глазах блеснули слёзы, которые она уже не пыталась скрыть. — Всё, чего я когда-либо хотела… — прошептала она, — это хоть что-то, что сделало бы мою жизнь значимой. Она слабо усмехнулась — горько и беззвучно. — Но у меня ничего нет. Маркус внимательно посмотрел на неё, словно впервые по-настоящему увидел. — Боже… — тихо произнёс он. — У тебя всё-таки есть чувства. Лео всегда твердил, что ты просто злая ледяная стерва. Люси вдруг рассмеялась, почти истерично. Смех вырвался сам собой, как защитная реакция. — О, это даже забавно… — выдохнула она. — Хотя, если уж говорить о ледяных стервах, то это скорее Джулия. Та самая, которая тебе нравилась. Маркус фыркнул, качнув головой, и в его усмешке мелькнуло что-то смущённое. — Не могу поверить, что она вообще мне нравилась… — пробормотал он. — Я даже представлял, как встречаюсь с ней… Чёрт, каким же идиотом я был, думая, что она в моём вкусе. Он слегка повернулся к Люси, взгляд стал серьёзнее. — Ты не ничтожество. Совсем нет. Ты лучший специалист по клеткам, которого я когда-либо встречал. Люси опустила голову, губы дрогнули. — О, пожалуйста… — тихо сказала она. — Ты просто пытаешься быть вежливым. Мы оба знаем, что нам осталось недолго. Маркус покачал головой, уже без тени шутки. — Нет. Я серьёзно. Да, я считал тебя стервой… — он коротко усмехнулся, — но твоей работой я всегда восхищался. Люси повела руками — металл глухо звякнул. — Я ничего не понимаю в кораблях… — сказала она, глядя в сторону. — Я всегда завидовала тебе. Маркус хотел ответить, но замер, услышав тихий, сдержанный плач. Он осторожно коснулся её ноги своей — едва заметно, будто проверяя, не оттолкнёт ли она. — Эй… — мягко сказал он. — Ну не надо… не плачь. Он придвинулся ближе, насколько позволяли цепи, и слегка коснулся её плечом, предлагая простое, неловкое, но искреннее присутствие. — Скажи… — его голос стал тише, — что могло бы придать смысл твоей жизни? Люси медленно подняла взгляд. Слёзы текли по её щекам, но она больше не пыталась их скрывать. — Я хочу путешествовать по галактике… — прошептала она. — Изучать другие формы жизни… Её голос дрогнул, но в нём впервые прозвучало что-то живое — не боль, не злость, а тихая, упрямая мечта. Она опустила голову, и слова сначала прозвучали глухо, почти безжизненно, будто вырывались через усталость. — Я хочу увидеть другие миры… — тихо сказала она. — Не хочу застрять на этом корабле. Я ненавижу его. У меня нет денег, нет собственного судна… и я даже не умею пилотировать. В её голосе вдруг прорезалась злость. Она резко втянула воздух и почти зарычала: — Я просто хотела однажды отправиться исследовать вселенную… не одной, с кем-то рядом… — она сжала губы, — но у меня даже друзей нет. Маркус покачал головой, глядя на неё внимательнее, чем прежде. — Знаешь что?.. — сказал он после короткой паузы. — Я бы с радостью. Люси рассмеялась сквозь слёзы. — О, да брось, Маркус… Он резко дёрнул цепи, металл звякнул, и в его голосе прозвучала неожиданная твёрдость: — Нет. Я серьёзно. Чёрт… я ошибался насчёт тебя. Сильно ошибался. И, похоже, я должен хотя бы попытаться стать тебе хорошим другом… после того, как два года просто тебя не замечал. Он поднял взгляд, будто давая себе обещание — и ей тоже. — Запомни: если мы выберемся отсюда… я возьму корабль, и мы улетим. Будем путешествовать. Вместе. Он коротко фыркнул, но в этом звуке уже не было насмешки — только горькая искренность. — Поверь… у меня тоже нет друзей. Те, кого я считал ими… оказались не теми. Он медленно покачал головой. — И знаешь, что самое ироничное? Человек, которого я игнорировал, оказался лучше всех тех, кто меня обманывал. Маркус снова дёрнул цепи, будто проверяя реальность происходящего. — Я держу слово. Люси посмотрела на него — и на её лице впервые появилась настоящая, пусть и слабая, улыбка. — Спасибо, Маркус… — тихо сказала она. — За то, что… хотя бы немного стало легче.