no sweeter innocence than our gentle sin (нет невинности слаще нашего тихого греха)

Ни при каких обстоятельствах Уилл бы не подумал, что однажды окажется на гравийной подъездной дорожке у дома Майка, неловко переминаясь с ноги на ногу и ожидая, пока его впустят внутрь. И уж тем более, что будет наблюдать, как Майк отпирает входную дверь и жестом приглашает его зайти. Первое, что бросается Уиллу в глаза: дом Майка куда больше дома Байерсов. «Впрочем, это неудивительно», — думает он. «Интересно, сколько вообще зарабатывают пасторы?» Запах накрывает его сразу. Сладкий и тёплый. Он напоминает яблочный пирог, который мама обычно печёт на День благодарения. Почти… домашний. Майк и Уилл снимают обувь у входной двери, и Майк без лишних слов берёт сумку Уилла, закидывая лямки рюкзака себе на плечо. Уилл старается не покраснеть и поспешно переводит взгляд на стены. Они увешаны крестами и семейными фотографиями в рамках всех возможных форм и размеров. Лица на снимках кажутся знакомыми. Уилл узнаёт сестёр Майка, хоть он и не помнит их имён. И всё же он замечает одну странность: фотографий Майка здесь заметно меньше, чем фотографий его сестёр. Эта мысль отзывается где-то внутри короткой, неприятной болью. «Это нормально», — говорит он себе. — «Друзья постоянно ходят друг к другу домой. Нет ничего особенного в том, что сейчас происходит». — Майкл? Это ты? — доносится голос из кухни. По звону посуды и быстрым, почти сердитым, шагам Уилл понимает: это, должно быть, его мать. — Я же просила тебя быть дома к шести. Мне нужна помощь с… — Она резко останавливается перед ними. Сначала бросает на Майка раздражённый и недоумённый взгляд, затем натянутую улыбку Уиллу. — О. Простите. Майкл, ты не сказал, что у тебя гости. Байерс, верно? Уилл прочищает горло. Чувство, будто он здесь лишний, накрывает его с головой. Миссис Уилер выглядит почти точно так же, как обычно в церкви: волосы уложены идеальными локонами, щёки слегка румяные, платье выглажено до безупречности. Уиллу невольно приходит в голову вопрос: «кто вообще так наряжается у себя дома?» — Здравствуйте, миссис Уилер. Да, эм… Уилл Байерс. Он протягивает руку. Она делает шаг вперёд, чуть нерешительно, и берёт его руку в свою. Сжимает крепко. Даже слишком крепко. Уилл слегка удивляется. Почему это ощущается как… предупреждение? Он сглатывает и натягивает на лицо вежливую улыбку. — Приятно наконец с вами познакомиться. Я часто вижу вас в церкви, но… кажется, мы никогда толком не представлялись. — Верно, — она вытирает руку о кухонное полотенце, заткнутое за ленту фартука, и бросает на Майка выразительный взгляд. — Что ж, приятно познакомиться, Уилл. Она тихо вздыхает, и от этого вздоха Уиллу почему-то становится ясно: ему здесь не особенно рады. Его взгляд невольно скользит по религиозной символике, которой увешан весь дом. Где-то под кожей появляется неприятное покалывание. Он даже не может толком объяснить почему. Миссис Уилер знает, что он ходит в их церковь. Так почему смотрит на него так, будто перед ней какой-то… язычник? — Майкл не предупредил меня, что приведёт кого-то домой, — продолжает она. — Боюсь, у меня не хватит еды на всех. Не говоря уже о десерте. — Не волнуйся, ма, мы не будем есть. Мы не голодные, — перебивает Майк. Он проходит мимо матери и направляется вверх по лестнице. Уилл остаётся стоять на месте, неловко наблюдая, как по лицу миссис Уилер пробегает выражение, которое он слишком хорошо знает. Неодобрение. — Уилл? — доносится голос Майка сверху. — Ты собираешься стоять там? Или всё-таки поднимешься? Неловко кашлянув, Уилл снова улыбается матери Майка. — Пахнет… правда очень вкусно, — говорит он. И быстро поднимается по лестнице. Когда Уилл входит в комнату Майка, он не совсем понимает, чего ожидал. Но реальность всё равно превосходит все его ожидания. Стены почти полностью закрыты постерами групп, названия которых ему ни о чём не говорят. Один он всё-таки узнаёт — The Cure. Остальные — какие-то гитаристы, которых Уилл не может назвать. Там же фотографии Майка с друзьями, приклеенные к стене неровными кусками скотча. Уилл чуть морщится: если это когда-нибудь отклеят, краска со стены наверняка слезет вместе со скотчем. Кровать застелена кое-как, одеяло наполовину свисает на пол. И в ту же секунду, когда Уилл это замечает, Майк, кажется, тоже обращает внимание. Он прочищает горло и тихо бормочет себе под нос: — Чёрт. Поднимает тёмно-синее одеяло с пола и начинает торопливо заправлять кровать. Уилл изо всех сил сдерживает улыбку. Его взгляд цепляется за лонгслив, торчащий из корзины для грязного белья. На груди крупными чёрными буквами написано: HELLFIRE CLUB. Уилл поднимает брови. И сразу вспоминает школу. Он слышал об этом клубе. Сам когда-то немного играл в D&D. И он прекрасно помнит, как всех участников клуба… осуждали. Одноклассники часто издевались над ними, уверяя, что они поклоняются Сатане. Сам Уилл никогда ни с кем из них лично не общался, но знал одно: этих ребят обычно считали странными и держали на расстоянии. — Ты был в Hellfire Club? Слова вырываются раньше, чем он успевает их остановить. Он вовсе не хочет звучать осуждающе, вовсе нет. Просто… это кажется ему ироничным. Сын пастора и вдруг в клубе, который половина города считает чуть ли не сатанинским. Майк, стоящий по другую сторону кровати и заправляющий одеяло под матрас, кивает. — Мне очень нравилось в этом клубе. Наверное, это была лучшая часть всей моей школьной жизни. Уилл моргает. — И… твои родители позволили? — Ну, вообще-то нет. По крайней мере, сначала, — Майк смеётся. — Они ненавидели это всей душой. Он поднимает подушку с пола и поправляет наволочку, которая наполовину слезла. — Но я был упрямым, так что не сдавался. Они… в какой-то момент просто махнули рукой. Наверное. Мне просто запретили носить эту кофту рядом с ними или с кем-нибудь из прихода. А ещё заставляли каяться в церкви каждые пару дней. Иногда в исповедальне. Такой вот был… компромисс. Он приподнимает брови и начинает собирать одежду с пола, складывая её в небольшую плетёную корзину. На его лице появляется лёгкая улыбка. — Ты вообще часто засматриваешься на чужое грязное бельё, когда впервые оказываешься у кого-то в комнате? Глаза Уилла расширяются, он поспешно мотает головой. «Боже», — думает он. — «Какой позор. Наверное, Майк теперь думает, что я какой-то извращенец. Ну а как ещё это выглядит? Пришёл в гости и сразу разглядываю… чужое грязное бельё» — Нет, я… — Да я шучу, Уилл. — Майк улыбается. — И… извини за мою маму, кстати. Он морщится и садится на край кровати. Уилл неловко остаётся стоять у двери. Он переводит взгляд на фотографию в рамке. Маленький Майк сидит за столом и играет в какую-то настольную игру, которую Уилл не узнаёт. И Уилл невольно думает, что тогда Майк выглядел ужасно… мило. — Иногда она бывает немного… — Осуждающей? — слово вырывается у Уилла раньше, чем он успевает подумать. Он мгновенно поворачивается к Майку, отчаянно мотая головой и размахивая руками. Почему он сказал это вслух?! Майк, наверное, теперь думает, что он грубиян. В каком мире вообще нормально оскорблять чью-то мать? Тем более, жену пастора. — Прости, Майк, я правда не должен был этого говорить. — Всё нормально, — Майк улыбается. — Это всё равно правда. Она самый осуждающий человек из всех, кого я знаю. — Всё равно… — Уилл прочищает горло и слегка морщится. — Мне не стоило так говорить. Он проходит на другую сторону комнаты, стараясь отвлечься от того, насколько неловко себя чувствует. Майк встаёт с кровати и идёт к нему. Теперь Уилл стоит у комода. И Майк останавливается прямо рядом. Слишком близко. Глаза Уилла сразу падают в пол. Почему он стоит так близко? — У тебя так много колец, — бормочет Уилл. Он наблюдает, как Майк снимает серебряные кольца с пальцев одно за другим и кладёт их в маленькое блюдце на деревянном комоде. Уилл машинально считает: семь уже лежат в блюдце, шесть всё ещё на пальцах Майка. И вдруг он ловит себя на странной мысли, — «интересно, увижу ли я когда-нибудь Майка со всеми этими кольцами сразу?» Его взгляд задерживается на руках парня. И только теперь он понимает, какие они… большие. Точнее, какие длинные у него пальцы. — Ага. Мне нравится их коллекционировать, — говорит Майк. Их плечи едва заметно соприкасаются. — Пару из них я купил у одного парня по имени Эдди. Остальные в основном из секонд-хендов. Он улыбается и вытаскивает из блюдца толстое серебряное кольцо с выгравированным черепом. — Мои родители ненавидят, когда я ношу вот это. Он бросает на Уилла невинный взгляд и слегка моргает. «Боже», — думает Уилл. — «Как у человека могут быть такие… идеальные ресницы?» — Интересно, почему? — добавляет Майк. — Они мне нравятся, — внезапно выпаливает Уилл. Он не успевает себя остановить. Тепло ползёт вверх по шее, к ушам. — Я думаю, они… эм… классные. Майк замирает. Их плечи по-прежнему соприкасаются. Уилл чувствует, как кожа под рубашкой буквально горит. — Правда? — Да, — отвечает Уилл. Неловко кашляет и избегает смотреть на него. Он переводит взгляд на блюдце с кольцами, отчаянно пытаясь сосредоточиться на чём угодно, кроме парня рядом. — Они… хорошо на тебе…смотрятся? — Правда? — Майк снова слегка толкает его плечом. — Ты звучишь не очень уверенно. — Я уверен, — выдавливает Уилл, изо всех сил стараясь, чтобы голос не дрожал. Это странное чувство. Каждый раз, когда он рядом с Майком, щёки моментально заливает румянец, и он никак не может его скрыть. До этой самой секунды Уилл даже не подозревал, что кольца могут выглядеть… настолько привлекательно. Точнее, привлекательно на пальцах Майка. Это вообще нормально, так думать о чьих-то пальцах? — Они… тебе идут, — добавляет он тихо. — Рад, что ты так думаешь. От этих слов по спине Уилла пробегают мурашки. Майк тянется к блюдцу, берёт маленькое колечко и протягивает его Уиллу. — На, примерь. — Думаю, оно мне не подойдёт, — Уилл поспешно качает головой. Он старается не думать о том, какое именно кольцо выбрал Майк, самое маленькое и тонкое из всех имеющихся. Украшения Уилл почти не носит. Только цепочку, которую ему мама подарила на двадцатилетие. «Оно всё равно не налезет», — говорит он себе. — «Лучше даже не пытаться». Майк садится на край кровати с кольцом в руке. Уилл, поколебавшись, подходит и садится рядом. И он не может отделаться от странного ощущения, что всё это, почему-то, кажется… слишком интимным. — Просто попробуй, — бормочет Майк и всё равно протягивает ему кольцо. Их колени теперь слегка соприкасаются, и Уилл тратит всё своё самообладание на то, чтобы просто не растаять от одной лишь этой настойчивости. — Никогда не узнаешь заранее. С размерами колец всё странно устроено. Уилла и убеждать-то не нужно. То, как Майк просит, заставляет его сердце биться быстрее. Он берёт маленькое серебряное кольцо и надевает его на указательный палец. Оно тесновато, слишком тесновато, чтобы носить его. Уилл поднимает руку, показывая Майку: — Видишь? Я же говорил. Слишком туго. — Нет, — Майк сглатывает. Голос у него тихий. Одной рукой он придерживает ладонь Уилла и аккуратно снимает кольцо с его указательного пальца… чтобы надеть на безымянный. Кольцо садится идеально. И у Уилла от одного этого вида сердце подпрыгивает где-то в горле. Безымянный палец. Уилл не может оторвать взгляд от тонкого серебряного ободка. Он сидит так точно, будто его делали специально для него. Будто он… его… «Соберись», — говорит он себе. — «Это ничего не значит. Не может значить. Особенно здесь. Особенно в Хоукинсе». — Видишь? Идеально подошло, — тихо говорит Майк. — Да… — Уилл сглатывает, всё ещё глядя на кольцо на своём безымянном пальце. Кажется, он сходит с ума. Боже. Получится ли у него когда-нибудь испытать это по-настоящему? Сможет ли он когда-нибудь выйти замуж за человека, которого действительно любит? Или это самое приблежённое, что у него вообще когда-либо будет к такому чувству? Он снимает кольцо почти сразу и протягивает его Майку. — Подошло. — Оставь себе, — Майк качает головой. — На тебе оно всё равно смотрится лучше. — О… — тихо повторяет Уилл. Он моргает, пытаясь прогнать подступающие слёзы. В то же время его лицо заливает жаром, щёки вспыхивают алым. Он неловко надевает кольцо обратно, но уже на указательный палец. — Эм… спасибо. — Пожалуйста, — Майк улыбается, облизывает губы и кладёт руки себе на колени. Взгляд Уилла невольно скользит от этих рук… к его губам. Это почти невозможно контролировать. Чем больше времени он проводит рядом с Майком, тем труднее сдерживаться. Может, дело во всём сразу: в том, что он сейчас сидит в его комнате, в воспоминании о кольце, которое только что было на его безымянном пальце, в том, как сегодня особенно вьются волосы Майка, в том, как он всё время облизывает губы… Уилл изо всех сил пытается удержать те самые желания, которые подавляет с самого первого дня, как они познакомились. Свои грешные желания. — У меня что-то на лице? — спрашивает Майк чуть громче шёпота. В тишине комнаты Уилл слышит его совершенно отчётливо. Лицо Уилла вспыхивает ещё сильнее, теперь уже от смеси стыда и внезапного страха. — Ты пялишься, Уилл. Эти слова заставляют его дыхание сбиться. Он чувствует, как начинает скатываться в ту самую паническую спираль, из которой уже не выбраться. Всё кончено. В одну секунду слабости, в одно мгновение невнимательности Майк поймал его взгляд, так откровенно направленный на его губы. Теперь уже не отвертеться. Теперь Майк всё поймёт. Он узнает секрет Уилла. Узнает, кто он на самом деле. И расскажет отцу. Расскажет пастору. Пастор выгонит его и его семью из прихода, из церкви, и им придётся жить с этим позором всю оставшуюся жизнь. Они будут таскать его за собой повсюду, и это будет его вина. Его вина, потому что с ним что-то не так. — Нет, — Уилл качает головой и чуть отодвигается, чтобы их колени больше не соприкасались. Его руки опускаются на колени. «Я больше не должен к нему прикасаться», — думает Уилл. С таким, как он, Майку, наверное, противно. Почему Майк ничего не говорит? Он, наверное, просто пытается придумать, как вежливо выгнать его из комнаты. Из дома. Он ведь больше никогда с ним не заговорит, да? Как вообще можно было так легко… испортить новую дружбу? — Нет, Майк… — Уилл нервно качает головой. — Прости. Я не хотел… эм… пялиться на тебя или что-то вроде того. Он почти уверен, что выглядит нелепо, потому что чувствует себя именно так. И, наверное, Майку отвратительна сама мысль о том, что Уилл смотрит на его губы, что у него вообще могут быть такие… запретные желания. — Уилл, — Майк тянется вперёд и кладёт ладонь поверх рук Уилла, которые уже начинают дрожать. Уилл прикусывает внутреннюю сторону щеки. Прикосновение обжигает кожу. — Эй. Всё нормально. Ты в порядке? — Нет, — Уилл качает головой, всё ещё не в силах поднять глаза на Майка. Он знает. Теперь Майк точно знает. Уиллу становится дурно. Он на секунду закрывает глаза, пытаясь удержать равновесие. — Это не нормально. Я не должен на тебя так смотреть, Майк. Это… это так… — Уилл, — Майк придвигается ближе, снова сокращая расстояние, которое Уилл только что между ними создал. Их колени снова соприкасаются. Майк не отодвигается. Совсем. — Уилл, всё в порядке. Слова срываются с уст Уилла почти панически: — Хочешь, я уйду? Он всматривается в лицо Майка, пытаясь уловить хоть какой-нибудь признак злости, раздражения или отвращения. Неважно, что Майк говорит, что всё нормально. Они оба знают, что это не так. Они оба знают, что так не может быть. — Если ты хочешь, я могу уйти, — торопливо продолжает Уилл. — Правда. Я просто пойду домой и больше никогда об этом не заговорю. — Почему я должен хотеть, чтобы ты ушёл? — спрашивает Майк, хмурясь. Уилл качает головой. Он не понимает. Майк никогда не поймёт. — Я не хочу, чтобы ты уходил, Уилл. — Потому что… — Уилл прочищает горло. Его нога начинает нервно постукивать по деревянному полу. Как он вообще должен объяснить всё это Майку? Никак. Это невозможно объяснить. Всё слишком… слишком. Слёзы жгут глаза. Он сейчас правда расплачется. — Потому что я на тебя пялился, и… Майк перебивает его. Но на этот раз не словами. Уиллу требуется несколько секунд, чтобы понять, что происходит. Губы Майка прижаты к его губам. Он… целует его. Уилл совершенно не знает, куда деть руки. Они нерешительно опускаются на колени Майка, сжимая ткань его джинсов. В это время ладони Майка уверенно поднимаются к его лицу, обхватывают щёки. Наклонив голову, Майк сокращает расстояние между ними ещё больше. Уиллу кажется, что сердце сейчас просто вырвется из груди. Сначала их губы движутся медленно, осторожно. Будто они проверяют. Будто каждый из них пытается понять, хочет ли этого другой. Можно ли. И несмотря на волну вины, накрывающую Уилла с головой, в одном он абсолютно уверен: он не собирается отстраняться. Поэтому он продолжает целовать Майка. Постепенно поцелуй становится неуклюжим, беспорядочным. Кончики их носов сталкиваются, губы скользят друг о друга, дыхание сбивается. Момент становится горячее, ближе, почти отчаянным. Уилл чувствует кольцо, которое Майк дал ему раньше. Металл на указательном пальце будто нагревается, обжигая кожу. Но ему всё равно. Пусть жжёт, если это означает, что он может целовать Майка. «Я должен прекратить всё это», — думает он. — «А вдруг Майк на самом деле этого не хочет? А вдруг он целует меня просто из жалости?» Чтобы Уилл не чувствовал себя… уродом? А вдруг Майк просто пытается поскорее закончить этот момент? Уилл медленно отстраняется. Осторожно. Ему нужно убедиться, что это действительно происходит. Нужно услышать от Майка, что он хочет этого. Что это не жестокая шутка и не недоразумение. Майк только что поцеловал его. Сознание кружится, словно Уилл только что проснулся после долгого сна. Он в комнате Майка. Сидит на его кровати. И его только что поцеловал Майк. Несколько секунд они просто смотрят друг на друга. Уилл невольно широко раскрывает глаза. Майк тяжело дышит. Его взгляд прикован к Уиллу, грудь быстро поднимается и опускается. И Уилл эгоистичен, ну он просто не может удержаться. Его взгляд снова скользит к губам Майка. На этот раз уже без стыда. Майк замечает это и сразу же сокращает расстояние между ними во второй раз. Если это… если это так неправильно, почему тогда это так приятно? Почему Уилл получает от этого такое удовольствие? И почему Майк целует его в ответ? Теперь поцелуй гораздо напористее, почти жадный. Уиллу кажется, что его желудок сейчас взорвётся от напряжения и счастья одновременно. Внутри поднимается голод. Желание ещё ближе, ещё больше. Чем дольше они целуются, тем отчётливее Уилл чувствует во рту лёгкий привкус сигарет. В любой другой ситуации он бы отпрянул, но сейчас он принимает эту горечь, позволяя ей растекаться по языку. Ему хочется ещё. Он осторожно поднимает руку, желая запустить пальцы в растрёпанные волосы Майка. Когда он тянется к его голове, пальцы случайно задевают пирсинг в брови. «Боже», — думает Уилл. — «Мне так нравятся волосы Майка. Так сильно». — Прости, — тихо бормочет он, когда их губы на мгновение расходятся. Но Майк, кажется, совсем не против. Он тихо мычит в ответ, кладёт обе ладони на талию Уилла, слегка сжимает и наклоняет голову, углубляя поцелуй. Они всё ещё сидят на кровати. Тепло разливается внизу живота Уилла — мягкое, тягучее. На секунду ему приходит почти кощунственная мысль: «А вдруг именно так ощущается рай? Может, именно так и должно быть, когда ты с кем-то целуешься». Майк немного отстраняется, но их лбы всё ещё соприкасаются. Они тихо стукаются и остаются так, почти не двигаясь. — Я не хочу, чтобы ты уходил, — бормочет Майк. Тёплое дыхание касается губ Уилла. Он кивает, и его рука медленно соскальзывает с волос Майка на заднюю сторону его шеи. По коже мгновенно бегут мурашки, когда их кожа соприкасается. Уиллу приходится приложить усилие, чтобы не отдёрнуть руки обратно на колени, подальше от Майка. — Ты уверен? — шепчет Уилл. Голос слегка застревает в горле. Они встречаются взглядами, и на губах Уилла появляется маленькая, осторожная улыбка. — Если… если ты не хочешь, чтобы я остался, я могу уйти прямо сейчас. И мы просто… никогда больше об этом не будем говорить. — Останься, Уилл, — Майк медленно качает головой. Их лбы всё ещё прижаты друг к другу. — Я никогда ни в чём не был так уверен.

***

— Вы, ребята, прям сблизились, — замечает Дастин, когда Майк и Уилл сидят рядом на диване в подвале церкви. Между ними всего пара сантиметров, но Уилл всё равно ловит себя на мысли, что хотел бы придвинуться ещё ближе к сидящему рядом парню. Ему хочется протянуть руку, может быть даже взять Майка за ладонь, но он не может. Они же на людях. Вокруг другие люди, и пусть это друзья Майка, Уилл прекрасно понимает: так делать нельзя. С ними он, кстати, тоже сблизился. Всё чаще они зависают вместе. Иногда глубокой ночью, иногда днём. Уиллу это даже нравится. Давно у него не было такой компании. У него есть Робин, и он её очень любит как подругу, но всё-таки приятно иметь целую компанию друзей. — Ага, — небрежно отвечает Майк. Он даже не смотрит на Уилла, проводя рукой по своим кудрявым волосам. — Это было… ну, неизбежно. Он же всё время в церкви. — Да нет, я имею в виду, что вы буквально склеились, — настаивает Дастин, поднимая брови. — Типа… ты почти перестал тусоваться с нами. Слова разносятся по подвалу, и Уилл неловко ёрзает на месте. Он быстро бросает взгляд на Майка. Тот выглядит совершенно спокойным. А вот у Уилла внутри всё обрывается. Дастин знает? Знает про них с Майком? Думает, что это… мерзко? Он сейчас закричит? Побежит рассказывать пастору? — Не неси чушь, Дастин, — говорит Майк, бросая на друга выразительный взгляд. — Мы же сейчас вместе сидим, нет? — У нас были планы на лето, — продолжает Дастин, переглядываясь с Макс и Лукасом. Те согласно кивают. Уилл чувствует, как лицо заливает жаром. Это что, его вина, что Майк теперь меньше видится с ними? Дастин думает, что Майк променял друзей на него? Он теперь его ненавидит? — Мы собирались хорошо оторваться этим летом, чувак. — Оторваться? — Майк поднимает брови. — Мы что, семнадцатилетние? — Ты понимаешь, о чём я, — Дастин откидывает голову назад и тяжело вздыхает. — Мы могли бы сходить в клуб или типа того. Уилл внутренне морщится при мысли о клубе. Он никогда не был ни в одном, да и не горит желанием. Единственное, что он может представить — как неловко и не к месту он там будет себя чувствовать. — Мы ещё хотели сходить на карьер, помнишь? — добавляет Макс, поворачиваясь к Дастину. — Хотели проводить там кучу времени. Летом там такой красивый закат. Надо сходить. — А почему бы не поехать прямо сейчас? — пожимает плечами Лукас. — Чего нам терять? И курить там лучше. Тут уже всё пропахло сигаретами. — Прямо сейчас? — медленно повторяет Майк, будто перекатывая слово на языке. — Посреди ночи? — А почему нет? — Макс же только что сказала, что хочет увидеть закат, — Майк поворачивается к рыжеволосой девушке. — Сейчас три часа ночи. Мне кажется, мы опоздали на закат… часа так на… много кароче. На губах Уилла появляется маленькая улыбка от этой реплики, но никто больше не смеётся. Он тут же прячет улыбку и смотрит на свои колени. — Зато можно встретить рассвет, — спокойно отвечает Макс, наматывая прядь волос на палец. Потом она поворачивается к Уиллу. — А ты бы хотел поехать с нами? Уилл прочищает горло. В животе появляется знакомое неприятное ощущение. Он ненавидит карьер. Ехать туда ему совершенно не хочется, но он не хочет быть единственным, кто против. Они же подумают, что он зануда, да? Будут его осуждать, когда ему станет плохо от одного взгляда вниз на воду. Поймут, что с ним что-то не так. — О… эм… да, наверное? — отвечает он. Он начинает ковырять кожу вокруг ногтей, надеясь, что никто этого не заметит. Ему очень хочется просто сказать «нет», но он не хочет создавать ещё больше проблем. Майк чуть поворачивает голову. Его брови хмурятся, когда он слышит, как дрогнул голос Уилла. — Отлично. Значит, решено, — Дастин широко улыбается. Он хлопает себя по карманам и недовольно стонет, обнаружив, что они пустые. — Лукас, моя зажигалка у тебя, да? — Ага, — кивает тот и вытаскивает её из кармана. Ярко-синяя зажигалка резко выделяется на фоне скучной мебели подвала, и Уилл сразу замечает её. — Лови. Лукас бросает её Дастину, и тот ловит одной рукой.

***

До карьера они добираются довольно быстро. Самое трудное — это подниматься в гору на велосипеде. Но ехать в эту гору ночью, в полной темноте, без фонарей, которые освещали бы дорогу, это уже отдельное испытание. Обычно Уиллу не так сложно заставить себя крутить педали и ехать дальше, но сейчас всё внутри кажется тяжёлым. Уиллу даже не нужно долго думать, почему он так себя чувствует. В последний раз он был на карьере три года назад. Это был один из самых тяжёлых периодов его жизни. Тогда ему было особенно плохо, и он всё чаще ловил себя на мысли, что хочет побыть один. Подальше от семьи, друзей, от всех. Он часто сидел в нескольких шагах от края и думал, заслуживает ли вообще жить. Не слишком ли жестоки карты, которые ему выпали при рождении. И теперь, оказавшись здесь снова, он чувствует: даже спустя столько лет это ощущение всё ещё грызёт где-то глубоко в груди. Он идёт чуть позади остальных, пока они ставят велосипеды у одного из высоких камней. «Всё будет нормально», — говорит себе Уилл. — Ты в порядке? — тихо спрашивает Майк, наклоняясь ближе. Его губы почти касаются уха Уилла. Остальные сидят в паре метров от края пропасти и смеются над чем-то, что сказал Лукас. Но у Уилла просто нет сил смеяться. Он чувствует только… отстранённость. Уилл перебирает пальцами мелкие камешки под собой и понимает, что не знает, как объяснить свои чувства к этому месту. Как объяснить, что сидеть здесь рядом с людьми, которые не знают, кто он на самом деле, тяжело. Людьми, которые — если бы узнали — наверняка не захотели бы иметь с ним ничего общего. — Да, — медленно кивает он, прикусывая внутреннюю сторону щеки, чтобы отвлечься от слёз, подступающих к глазам. — Я в порядке. Майк слегка толкает его плечом. Ветер треплет их одежду. — Ты устал? — Немного, — кивает Уилл. Объяснить усталость куда проще, чем объяснять тревогу, которую вызывает карьер. — Я просто… не часто сюда выбираюсь. У него пересохло горло. Наверное, Майк думает, что он врёт. Может, он видит его насквозь? Наверное, уже жалеет, что позвал Уилла с собой, ведь он такой зануда и портит всем настроение. Майк должен сидеть там, в кругу друзей. А вместо этого он сидит рядом с Уиллом, чуть в стороне. Уилл должен что-то сказать. Хоть как-то объяснить. — Я… эм… боюсь высоты. — А, — Майк облизывает губы и бросает быстрый взгляд на друзей. Те уже зажигают сигареты и слушают, как Дастин с воодушевлением рассказывает о каком-то новом научно-фантастическом фильме, который он взял напрокат на той неделе. Уилл даже не знает, о каком фильме идёт речь. Он не успевает об этом подумать, потому что Майк вдруг тянется вниз и берёт одну из его рук в свою, переплетая их пальцы. — Не волнуйся, — улыбается Майк и слегка сжимает его ладонь. — Мы не будем подходить слишком близко к краю. Обещаю. Уилл чувствует, как от этого жеста у него внутри всё переворачивается. Между их пальцами он ощущает знакомый холод серебряных колец Майка. Он не разжимает руку, потому что не хочет. — Спасибо. И тяжесть, грызущая его изнутри, на время превращается лишь в тихий, далёкий шёпот.

***

С каждым днём Уилл всё больше понимает, насколько ему нравится целовать Майка. Чем чаще это происходит, чем больше они касаются друг друга, тем сильнее это превращается во что-то, чего он начинает жаждать. Во что-то, чего он ждёт каждый раз, когда они остаются наедине. На самом деле, когда они рядом с другими людьми, он почти не может думать ни о чём другом, кроме как о возможности снова оказаться вдвоём. В кладовке, в другой комнате, да где угодно, лишь бы Майк согласился утащить его туда. Может, поэтому Уилл и не может избавиться от странного… чувства вины. Лёжа в своей кровати, он никак не может перестать думать о Майке. О том, какие у него… идеальные волосы, как приятно пропускать пальцы сквозь его кудри, как некоторые пряди падают ему на лицо. Он думает о его губах — господи, о его губах — о том, как идеально они ощущаются на его собственных, и как отчаянно ему хочется… почувствовать их снова. Тепло растекается у него внизу живота, и вместе с ним приходит то самое чувство вины. Ему не стоит думать о Майке так часто, и уж точно не в таком смысле. Даже спрятавшись под одеялом, он не может скрыть, что с ним делает одна только мысль о Майке, как на неё реагирует его тело. Стоит лишь представить его губы, и по телу прокатывается волна возбуждения, собираясь внизу живота. То самое возбуждение, которое он пытается подавить с той самой минуты, как встретил Майка возле церкви. Да, Майк его поцеловал… но вдруг это всё, чего он от него хочет? Вдруг он никогда не захочет… большего? И вообще, можно ли как-то… ненавязчиво спросить об этом? Он вспоминает, как Майк выглядел сегодня вечером, когда они тусовались с остальными. Его футболка была чуть-чуть коротковата, ровно настолько, чтобы открывался самый краешек живота, а резинка боксёров выглядывала из-под них. Плохо ли то, что Уилл хочет посмотреть на него? Плохо ли, что Уилл хочет попросить его снять футболку? Он не может не думать о том, как хорошо Майк выглядел бы без одежды, и довольно быстро понимает, что в ближайшее время остановиться у него точно не получится. Мысли сами возвращаются к руке Майка, которую тот положил ему на бедро… прямо при всех. К тому, что никто этого не заметил и не сказал ни единого слова. Ему нравится, когда Майк к нему прикасается. Слишком сильно нравится. И всё же он до сих пор будто чувствует призрак этого прикосновения на своей ноге. Его рука скользит под одеяло, играя с краем собственных боксёров, тех самых, в которых он спит. Это неправильно. Он знает, что неправильно. Если Майк узнает, чем он сейчас занимается, если кто-нибудь узнает, что ему хочется прикасаться к себе, думая о другом парне, его отвергнут. В церкви его осудят за дурное поведение, за грех, за похоть, и он больше никогда не сможет смотреть Майку в глаза. Но… может быть… всё это того стоит? Он всё же запускает руку в боксёры, едва заметно вздрагивая от прохлады собственной ладони на чувствительной коже члена. Он возбуждён лишь наполовину. Он подносит руку ко рту, слегка плюёт на ладонь и медленно, осторожно проводит ею вниз по всей длине. Из его груди вырывается резкий вдох. Он изо всех сил старается не шуметь. Он пытается представить, что рука, обхватившая его член, — это рука Майка. Пытается вообразить, как его большие ладони сжимают всю длину Уилла одной рукой. От этой мысли он начинает двигаться быстрее. Его губы слегка приоткрываются, бёдра невольно подаются вперёд, когда движения ускоряются. Он проводит большим пальцем по чувствительной головке и прикусывает губу, чтобы не застонать. Боже, как же ему хочется, чтобы эта рука принадлежала Майку. Хочется увидеть, как Майк смотрит на него, пока он теряет контроль: как его глаза расширяются, как затуманивается взгляд. Хочется, чтобы Майк увидел, насколько сильно он его хочет. Так, как бывает не только из-за… поцелуев. «Чёрт», — думает он, делая глубокий, дрожащий вдох. — «Если бы…» Если бы он сейчас был дома один, тогда он мог бы застонать имя Майка. Услышать, как это звучит, когда произносишь его по-настоящему. Он выгибает спину, а член требует ещё больше ласки. Он двигает рукой быстрее и сильнее, почти отчаянно. «Этого недостаточно», — думает он. — «Мне нужно больше». Он хочет гораздо большего. Мысли начинают кружиться: каково это было бы, если бы Майк стонал его имя? Если бы именно он мог заставить Майка чувствовать себя хорошо? Он никогда этого не делал, никогда не брал ничего в рот, но ему хочется. Хочется попробовать это с Майком. Хочется сделать так, чтобы Майку было невероятно хорошо. Хочется узнать, каково это — чувствовать член во рту. Он почти на грани. Он чувствует это и продолжает двигаться, несмотря на накатывающую волну слишком сильных ощущений, разливающихся по телу. Он продолжает думать о Майке. О том, каково было бы, если бы тот к нему прикасался, если бы хотел его. Вскоре адреналин прокатывается по телу волной удовольствия. Почти сразу его накрывает чувство вины за то, что он только что сделал. Он только что… трогал себя, думая о другом парне. Он только что… кончил, думая о Майке. Его руки начинают судорожно дрожать. Он пытается понять, что вообще на него нашло. Он не должен так делать. Он не должен получать от этого такого сильного удовольствия, да и вообще никакого. В каком мире это вообще нормально? В каком мире он хороший человек? Найдётся ли у Дьявола для него местечко хотя бы в самых глубинах чистилища? Сможет ли его мать когда-нибудь снова смотреть ему в глаза? Будут ли люди в Хоукинсе думать, что он… больной? Так же быстро, как удовольствие охватило его тело, его теперь сменяет смесь тревоги, страха и глубочайшего, почти невыносимого стыда. «Никто не должен узнать, что я сделал», — думает он. — «Но что будет, если узнают? Что, если уже знают? Что, если это написано на моём лице, как яркая неоновая вывеска: грешник, постыдный человек?» Он резко отбрасывает простыни. Ему внезапно становится слишком жарко, невозможно терпеть прикосновение ткани к коже. Тревога затягивает разум, вытесняя любую попытку успокоиться. А вдруг кто-нибудь… слышал? Что, если Джонатан услышал его через стену? Или, в миллион, в бесконечно миллион раз хуже… что, если его услышала мама? А… Бог? Бог всё видит, значит, Он наверняка знает о грехе, который Уилл только что совершил. Наверняка Он ведёт счёт всем его грехам и однажды заставит Уилла расплатиться за это. От этой мысли по телу прокатывается волна тошноты. Его навечно накажут. Ему придётся жить с чувством вины за свой эгоизм до конца жизни. Бог никогда его не простит. Уилл знает: с ним что-то не так. С ним что-то ужасно, ужасно не так. Он бросается в ванную и запирает за собой дверь. Слёзы застревают в горле. Он ставит обе руки на край раковины, пытаясь выровнять дыхание. В голове кружится. Он напоминает себе, что нужно дышать, но имеет ли он вообще на это право? Это неправильно. Это… это так неправильно. Он смотрит на себя в зеркало и замечает тёмные круги под глазами, слёзы, оставляющие дорожки на щеках, дрожащие губы. Всё, что он видит, — это неудачник. Кто-то… неправильно устроенный. Кто-то, кому суждено прожить всю жизнь в стыде. Кто-то, кому придётся скрываться. Кто-то, кому придётся расплачиваться за свои грехи. Как ему вообще жить с самим собой? Ему нужно очиститься. Ему всё равно, что сейчас середина ночи. Всё равно, что утром мама наверняка спросит, почему он принимал душ так поздно. Он чувствует себя… грязным. Ему нужно смыть это. Оттереть каждую часть своего тела, которая грешна, каждую часть себя, которая не правильная. Он не должен быть таким, он не может быть таким. Он снимает с себя одежду слой за слоем, стараясь не смотреть в зеркало. Он не хочет видеть своё обнажённое тело. Одежда падает на пол бесформенной кучей, и у него даже не хватает сил отодвинуть её ногой. Его взгляд невольно задерживается на боксёрах. На ткани всё ещё видны следы его преступления. Уилл чувствует, что его сейчас вырвет. Это отвратительно. Он отвратителен. Он заставляет себя отвернуться и переводит взгляд на душ. Дрожащими руками он поворачивает кран на самую горячую воду, даже не задумываясь. Ему всё равно, что вода сразу же обжигает кожу. Он знает, что заслужил это. Жжение напоминает ему о его отчаянной необходимости снова стать чистым. Он закрывает глаза и позволяет воде стекать по телу. Она обжигает. Кажется, будто кожа горит. Но он слишком подавлен, чтобы жаловаться. Он медленно опускается на дно керамической ванны, позволяя каждой клетке тела вопить от жара воды. Пар становится почти удушающим, но Уилл думает, что, наверное, и этого он тоже заслуживает. Он подтягивает колени к груди и обнимает их руками. Уткнувшись лбом в колени, он начинает плакать, надеясь, что шум воды заглушит его всхлипы.