no sweeter innocence than our gentle sin (нет невинности слаще нашего тихого греха)

— Ты когда-нибудь думал о нашем… будущем? — спрашивает Майк, подтянув колени к груди и обхватив их руками. Снаружи уже темно. Настолько, что Уилл видит только бледные очертания звёзд сквозь ветви деревьев, окружающих задний двор церкви. Он инстинктивно придвигается ближе к Майку, и их плечи соприкасаются. — Конечно думал, — отвечает он почти небрежно. Хотя на самом деле думает об этом постоянно. Он представляет, как они будут вместе по-настоящему: жить вместе, растить семью, даже однажды официально поженятся. Он понимает, что всё это гораздо легче представить, чем сделать — особенно в Хокинсе, — но от этого он хочет этого не меньше. Наоборот. Проводя время с Майком, он всё яснее понимает: не существует такой вселенной, в которой он не хотел бы быть с ним. — Просто… иногда я думаю, насколько возможно реализовать это в Хоукинсе. — А кто сказал, что мы должны здесь оставаться? — спрашивает Майк, прикусывая внутреннюю сторону щеки. Лёгкий запах сигаретного дыма от его одежды подсказывает Уиллу, что тот покурил перед тем, как прийти. — Даже если не брать в расчёт всё остальное… Хоукинс дерьмовое место для жизни. Кто вообще захочет оставаться здесь дольше, чем нужно? Тут полно… мудаков, которые никогда нас не поймут. Зачем нам добровольно терпеть всё это дерьмо? — Наверное ты прав, — Уилл пожимает плечами, соглашаясь. Переехать из Хоукинса звучит заманчиво. Возможность начать всё заново, жить где-нибудь, где люди хотя бы немного понимают… от этой мысли у него сжимается грудь. А мысль жить где-то ещё вместе с Майком заставляет сердце сжиматься ещё сильнее. — Просто… все, кого мы знаем, живут здесь. Будет не легко с ними прощаться. — Думаешь, они будут по нам скучать? — тихо спрашивает Майк. Их плечи всё ещё касаются друг друга, и Майк опускает руку вниз, переплетая пальцы с пальцами Уилла. Уилл чуть покачивается, сердце трепещет от этого прикосновения. Несмотря на всё, что между ними уже было, даже самые простые касания заставляют его сердце бешено колотиться. — В смысле? — В смысле… если они узнают про нас, захотят ли они вообще, чтобы мы остались? Между ними повисает тишина. Уилл не знает, что сказать. Горькая реальность давит на него тяжёлым грузом, и чувство вины поднимается по позвоночнику. Он знает, что Майк прав: если кто-то узнает, что они делают и кто они такие, никто не будет по ним скучать, никто не станет с ними нормально прощаться. — Как ты думаешь… это вообще возможно? — тихо спрашивает Уилл. Он поднимает взгляд на Майка и сводит брови. — Для нас… иметь будущее? Майк крепче сжимает его руку. На его губах появляется улыбка, но до глаз она не доходит. — Очень надеюсь, что да. — А почему ты… спросил? — Уилл кладёт голову на плечо Майка. Он на несколько секунд закрывает глаза, вдыхая знакомый запах — тот, к которому уже привык. В котором ему так спокойно. — Мы же никогда не поднимали эту тему. Снова наступает тишина. Уилл немного ёрзает на месте. Почему всё кажется… странным? — Я уезжаю, — Майк прочищает горло. — Завтра утром. Эти слова холодом пробегают по позвоночнику Уилла. Он не уверен, что правильно расслышал. Уезжает? Уезжает… куда? В поездку? Майк раньше говорил, что его родители часто ездят отдыхать. Может, он едет с ними? Уилл не помнит, чтобы пастор упоминал, что куда-то собирается. — Ты… уезжаешь? — слова едва вырываются из его горла, застревая где-то в груди. «Это шутка», — думает Уилл. «Куда он вообще может уехать?» — Типа… в отпуск? Что? Почему ты не сказал раньше? Мы же вроде собирались… встретиться с твоими друзьями в эти выходные? Майк не смотрит на него. Он уставился вперёд, в темноту, на высокую траву в поле. — Похоже, мой отец нашёл у меня в комнате спрятанную траву и решил, что я какой-то неконтролируемый наркоман, который через неделю уже перейдёт на кокаин, если срочно не отправить меня «лечиться». — Траву!? — повторяет Уилл, качая головой. «Лечиться? О чём он вообще говорит?» — Ты же не куришь траву, Майк. С каких это пор ты куришь траву? — Я и не курю! — вздыхает Майк, проводя рукой по векам. — Я… я пытался им это объяснить. Я… даже не знаю, почему она вообще была у меня. Иногда… Дастин и Лукас курят эту хрень, так что я просто держал немного у себя. Вдруг они захотят, когда мы тусуемся у меня. Это что, так уж плохо? Это же, типа, главное правило гостеприимного хозяина, разве нет? — Майк, — брови Уилла сходятся. — Ты… же сказал им, что куришь только сигареты? — он мягко настаивает, всё ещё держась за его руки. — Они… они же должны понять, правда? Столько людей курит! — Они отправляют меня на какую-то… программу. В дурацкий реабилитационный центр. На… три месяца. — голос Майка становится тише, и свободной рукой он начинает дёргать травинки под собой. — Они не хотят, чтобы я вообще что-то курил. Даже сигареты. — он на секунду замолкает, наклоняя голову. — И алкоголь тоже. Мама, если дословно, сказала «начать с чистого листа». — Три месяца? — голос Уилла трескается. Майк уедет… на три месяца? Что он вообще будет делать без него так долго? Уилл изо всех сил пытается сдержать лавину эмоций, накрывающую его. — Не переживай, Уилл, — Майк поворачивает к нему голову. Он быстро моргает, и Уилл слишком хорошо его знает, чтобы не заметить, что тот сдерживает слёзы. От этого Уиллу хочется плакать ещё сильнее. — Три месяца пролетят очень быстро. Я… я вернусь, и ты даже не заметишь, что меня не было. — Конечно замечу, — Уилл глотает, качая головой. Почему Майк вообще говорит такие вещи? — Три… три месяца… это долго, — он снова сглатывает, а мысли уже начинают бешено раскручиваться, перебирая самые худшие варианты. — А если… если ты найдёшь кого-то другого? — Невозможно, — отвечает Майк твёрдо, хотя голос остаётся мягким. — Этого никогда не случится, Уилл. Уиллу хочется закричать. Как Майк может быть так уверен? Откуда он знает, что не найдёт кого-то лучше? Может, он любит его только потому, что Уилл здесь, в Хоукинсе. Может, как только Майк уедет, он поймёт, что Уилл не такой уж особенный. Что всё, что между ними было, не такое значимое, как Уилл себе надумал. Что не стоит за него цепляться ? А вдруг… вдруг это их наказание? За… за их грех. Может, Бог наказывает их разлукой. — Нет, — продолжает Уилл, почти ничего не видя сквозь слёзы. Ресницы мокрые, и он едва различает Майка рядом с собой. — Я уверен, что в этом реабилитационном центре полно красивых парней, Майк. Было бы справедливо, если бы ты нашёл кого-то получше. — Я люблю тебя, только тебя. — выпаливает Майк. Воздух между ними будто застывает, и Уилл чувствует, как его желудок проваливается куда-то вниз. — Вот откуда я знаю, что не найду никого лучше тебя. — Ты… ты любишь меня? — шепчет Уилл. Слёзы уже свободно текут по его щекам, губы дрожат. Его сердце бьётся так громко, что ему кажется, Майк может услышать стук. «Боже», — думает он. — «Чем я вообще заслужил Майка?» — Очень люблю, — Майк кивает, тоже плача. — Очень сильно. — Я тоже тебя люблю. — теперь Уилл плачет громче, уже не думая о том, что их кто-то может услышать. Это неважно, потому что Майк уезжает на три месяца, и он не хочет его отпускать. Не хочет, чтобы он уезжал. Он напрягает губы, пытаясь взять себя в руки, чтобы Майк не подумал, что он совсем развалился. — Майк, правда люблю! — Ты ведь… не забудешь меня? — спрашивает Майк дрожащим голосом. — Как я могу тебя забыть? — Ты будешь писать мне письма, да? — голос Майка ломается, когда он тянется вперёд и осторожно берёт лицо Уилла в ладони. — Я… я записал адрес на бумажке. Он достаёт смятый листок — слегка влажный от слёз на его руках. — Вот. Тут вся… информация. Не обращай внимания на пятна. Я писал второпях. Я… я буду ждать каждое твоё письмо, ладно? Я пришлю столько, сколько мне разрешат. Если… если у них есть почтальон или кто-то, кто забирает письма, они от меня устанут, ясно? На лице Уилла появляется улыбка. Их лбы теперь касаются друг друга. Слёзы всё ещё размывают ему зрение, но ему всё равно. Потому что он любит Майка. Любит больше, чем может выразить словами. И самое главное… Майк тоже его любит.

***

08/05/94 Привет, Майк, Дорогой Майк,       Это первое официальное письмо, которое я отправляю тебе, и я не знаю, почему так нервничаю, когда пишу всё это на настоящей бумаге. Наверное, потому что мы обычно разговариваем лицом к лицу.       Надеюсь, тебя не смущает рождественский дизайн — это единственная запасная бумага, которую я смог найти. В следующий раз обязательно забегу в магазин :)       Я пишу одной из «крутых» ручек Джонатана. Он настаивает, что любой человек с глазами сразу заметит разницу в том, как чернила ложатся на бумагу, но я никакой разницы не вижу. Я доверяю твоему мнению, так что скажи мне — видна ли разница?       Ты уже неделю на реабилитации, и каждый день, когда я просыпаюсь, думаю о том, тяжёлый ли у тебя день. Сильная ли ломка? Дают ли они тебе… какие-нибудь заменители или что-то вроде того? Уверен, они хорошо о тебе заботятся. Я немного почитал про это место и узнал, что там есть целая музыкальная комната! Надеюсь, ты слушаешь там хорошую музыку…       Я не уверен, читают ли сотрудники письма, поэтому, наверное, придётся использовать какие-нибудь кодовые слова. Хотя упоминание кодовых слов немного портит весь смысл, но… я скучаю по тебе. Очень.       Надеюсь скоро получить от тебя письмо.

С любовью,

от Уилла.

***

08/20/94 Дорогой Майк,       Прошло несколько дней с тех пор, как я отправил тебе последнее письмо.       Честно говоря, у меня тут… миллион вещей, о которых хочется рассказать, но я не хочу утомлять тебя или делать письмо слишком длинным.       Ты обещал мне тоже писать, но ни одно письмо пока не пришло. Я так жду, когда смогу их прочитать!       Помнишь мою подругу Робин? Она и Стив сегодня наконец уговорили меня попробовать сигарету. Я кашлял минут двадцать подряд, и, если честно, мне кажется, я до сих пор чувствую это в горле. Оно вообще того не стоит. Не понимаю, как ты это делаешь. Или… как делал раньше? Прости. Наверное, не стоило поднимать тему твоего курения в письме, которое отправляется тебе в реабилитационный центр. Уверен, у тебя всё идёт отлично!!!       В Хоукинсе становится немного прохладнее, скоро осень. Я ношу твой свитер :-)       Я очень по тебе скучаю. Правда.

С любовью,

Уилл

***

09/10/94 Дорогой Майк,       Я всё ещё не получил от тебя письма. Но ничего страшного. Наверное, ты очень занят штуками в реабилитации и стараешься поправиться. Не переживай, если не сможешь ответить сразу.       Я подумал, может, из центра нельзя отправлять письма, поэтому оставлю тебе свой номер телефона. Это номер моего дома, но кто-нибудь почти всегда дома, так что автоответчик включается редко. Может быть, когда у тебя будет возможность, ты позвонишь: 765-303-2020.       Осень официально наступила. Я всё ещё ношу твой свитер. Сейчас скажу что-то банальное, так что можешь пропустить следующую строчку, если хочешь: кажется, больше всего мне не хватает твоего голоса твоего смеха.       Это плохо, что я постоянно говорю тебе, что скучаю?

С любовью,

Уилл

***

09/28/94 Привет, Майк,       Я не хочу быть надоедливым, я просто хочу знать, что с тобой всё в порядке. Сегодня виделся с Макс и Лукасом, и они сказали, что ты тоже ничего им не отвечаешь.       Можешь просто дать знать, что у тебя всё нормально? Я снова напишу свой номер на всякий случай. Может, в прошлый раз я его неправильно указал: 765-303-2020.

Я скучаю по тебе,

Уилл

***

10/13/94 Майк,       Прошло три месяца с тех пор, как ты уехал. Ты ведь уже должен был вернуться, да? Я не знаю, получаешь ли ты эти письма, но если получаешь — пожалуйста, дай мне знать.

Я скучаю по тебе.

Уилл.

***

10/24/94 Майк,       Я уже даже не знаю, что сказать. Мне ужасно неловко писать это, но ты обещал, что будешь отправлять мне письма. Ты обещал, что мы будем поддерживать связь. Мне жаль, если я был слишком навязчив со всеми этими письмами.

Уилл.

***

— Уилл! — доносится крик из кухни. Уилл, всё ещё наполовину во сне, лежит под одеялом. Он трёт глаза, размышляя, не проигнорировать ли маму? Пусть думает, что он всё ещё спит. — Телефон! Это тебя! Уилл мгновенно откидывает одеяло, и его накрывает волна тревоги. Это Майк? Это должен быть Майк. Кто ещё может ему звонить? Кто ещё это может быть? Робин почти больше не звонит, она просто приходит к нему домой без предупреждения. Он бежит по коридору, почти поскальзываясь на линолеуме, но ему всё равно. На телефоне должен быть Майк. Это обязан быть он. Схватив трубку из рук матери, он вырывает её так быстро, что она невольно отдёргивается. Почти задыхаясь, Уилл пытается успокоить дыхание, прежде чем тихо, но дрожащим голосом сказать: — Алло? — Здравствуйте, я разговариваю с Уильямом Байерсом? Уилл облизывает губы. — Эм… да, это я. — Отлично, — женщина на другом конце линии словно облегчённо вздыхает. — Я как раз пыталась с вами связаться. С августа вы отправляете письма на имя Майкла Уилера? Уилл крепче сжимает трубку и отходит настолько далеко, насколько позволяет провод, отчаянно пытаясь создать хоть какое-то расстояние между собой и матерью с братом, которые совершенно без стеснения наблюдают за ним. Почему они просто не могут заняться своими делами? — Да, отправляю, — отвечает Уилл, возможно, слишком поспешно, но ему всё равно. Он так долго этого ждал. Ему не терпится поговорить с Майком, снова услышать его голос. — Он их получил? Я недостаточно марок наклеил? Я переживал, что письмо может быть слишком тяжёлым и нужно будет добавить вторую марку. Если так, я могу прислать ещё, чтобы покрыть дополнительную оплату. — Боюсь, мне придётся сообщить тебе плохие новости, милый, — мягко говорит женщина. — У нас сейчас нет никого по имени Майкл Уилер. Уилл чувствует, как мир уходит из под ног. — Что? — слёзы наполняют его глаза прежде, чем он успевает осмыслить сказанное. — Это… это невозможно. Он сказал, что будет там. Он дал мне адрес и всё остальное. — Мне очень жаль… «Это не имеет смысла. Этого не может быть! Майк сказал, что будет там. Он дал адрес. Почему его нет в этом реабилитационном центре?» — Может быть… он записан как Майк, а не Майкл? — голос Уилла дрожит, пальцы слишком сильно сжимают телефонный провод, будто он может вырвать его из аппарата. «Соберись», — говорит он себе. — «Не плачь. Не плачь перед Джонатаном. Не плачь перед мамой». — К сожалению, Уилл, у нас никого не записывают по прозвищам. — Женщина звучит искренне сочувствующей, и между ними повисает тишина. Будто пытаясь немного разрядить нарастающее напряжение, она тихо вздыхает и продолжает: — Я вообще не должна была этого делать, знаете. Я открыла одно из писем… да, понимаю, это федеральное преступление, но мне нужно было понять, кто их отправляет, и там был указан ваш номер. Полагаю, вы ждали ответа от… Майкла, так? — Да, — Уилл глубоко и неровно вдыхает. Почему ему всегда так не везёт? — Ждал. — Послушайте, — женщина на другом конце линии понижает голос, — я знаю, что это не моё дело, и, честно говоря, у меня могут быть большие проблемы на работе за этот разговор… но думаю, вам стоит знать: если вы любите кого-то настолько, что отправляете ему столько писем, даже не получив ни одного ответа… значит, его стоит искать. Сердце Уилла болезненно сжимается. Тихо пробормотав «спасибо», он кладёт трубку.

***

Он идёт к задней части здания, его ноги сами находят знакомую тропинку из утоптанной земли — ту самую, по которой они с Майком ходили почти каждую ночь. На этот раз, в отличие от всех предыдущих, ему всё равно, что кто-нибудь может поймать его, когда он проберётся внутрь через заднее окно посреди ночи. «Пусть ловят», — думает он. Сегодня ровно три месяца и неделя с тех пор, как Майк уехал на «реабилитацию», и Уилл скучает по нему. Как бы он ни злился на то, что не получил от него ни единого письма, пустота в сердце оказывается больнее всего остального. Он не знает, что делать. Только сидеть в своей комнате, смотреть в окно и надеяться, что Майк вдруг окажется снаружи и позовёт его вниз, чтобы они снова сбежали? Но он не появляется. Пальцы находят знакомую защёлку на окне, и она легко поддаётся, когда Уилл поднимает раму. Он протискивается внутрь, и его накрывает волной грусти и тревоги от мысли, что он снова в церкви. Один. Он скучает по Майку больше, чем готов признать. Ему не требуется много времени, чтобы пройти по знакомым коридорам и направиться прямо к лестнице, ведущей в подвал. Он медленно спускается по скрипучим деревянным ступеням. — Чёрт возьми, — бормочет голос позади него. — Уилл? Это ты? По коже Уилла бегут мурашки. Ему даже не нужно оборачиваться, чтобы понять, кому принадлежит этот голос. Этого не может быть. Майк? Уилл разворачивается — быстрее, чем хотел бы, — но он не может сдержать всплеск эмоций, пронзающий его при мысли, что он увидит Майка. Вся злость и обида из-за его молчания мгновенно исчезают, сменяясь облегчением. Вдруг становится неважно, что Майк не написал ни одного письма. Неважно, что он ни разу не позвонил. Он моргает раз, другой. Словно пытается убедиться, что Майк действительно стоит перед ним. Может, он спит? Он даже не помнит, когда в последний раз нормально высыпался. Хотя, если честно, он прекрасно знает: его бессонница началась три месяца назад, и её причина сейчас стоит перед ним. Но теперь это не имеет значения. Он здесь. Майк здесь. Он дома. Глаза Уилла расширяются, когда он внимательно смотрит на стоящего перед ним парня. Майк выглядит иначе. Совсем иначе, не как в последний раз, когда они виделись. Его длинные кудрявые волосы, которые Уилл так любит, исчезли. Теперь они коротко подстрижены и аккуратно зачёсаны набок. Это… пробор? Его пирсинга в брови и в носу больше нет. Лицо выглядит непривычно пустым. На нём голубое поло — вещь, которую Майк раньше никогда бы не надел — и чёрные брюки вместо его обычных чёрных рваных джинсов. Странное чувство расползается в животе Уилла. Почему Майк так похож на… своего отца? И хотя Уилл понимает, что, наверное, должен отвернуться, но он не может. Он едва заметно качает головой, словно пытаясь разобрать каждую деталь: идеально выглаженную ткань одежды, строгие туфли. Это как так вообще? И что, чёрт возьми, случилось с тем Майком, которого он знал три месяца назад? — Майк, — слово срывается с его губ, дыхание застревает в горле. — Что… — Я скучал по тебе. Майк проходит через комнату и сразу же притягивает Уилла в объятия, обвивая его шею руками. Уилл мгновенно смягчается от этого прикосновения. Знакомый запах Майка накрывает его, и он уже чувствует, как слёзы застилают глаза. Уткнувшись лицом в грудь, он вдруг понимает, как сильно ему не хватает привычного запаха сигарет, который обычно вплетался в его одежду. Теперь его заменяет запах стирального порошка. Уиллу кажется, что он совершенно ему не подходит. — Я скучал сильнее, — слова легко срываются с губ Уилла. Потому что, как бы он ни злился на Майка за то, что тот не отвечал все эти три месяца, было бы ложью сказать, что он по нему не скучал. Ложью было бы сказать, что он не думал о нём каждую ночь перед сном и каждое утро, прежде чем встать с кровати. — Я… я не знал, что ты будешь здесь, — бормочет Майк ему в плечо, его руки судорожно хватаются за ткань свитера на Уилле. Свитера Майка. Его голос слегка ломается, и Уиллу снова хочется плакать. — Что ты здесь делаешь, Уилл? Уилл качает головой и мягко отталкивает Майка от себя. Теперь его руки лежат на его плечах. — Где… где ты был, Майк? Майк сглатывает, опуская взгляд в пол. Уиллу, конечно, становится его жаль, но что он должен сказать? Просто… сделать вид, что ничего не произошло? Что Майк не сдержал обещание? Что ему было всё равно? — Я… — Я отправлял тебе письма каждую неделю, — продолжает Уилл, прикусывая щёку изнутри, чтобы не разрыдаться. — Я… выглядел таким идиотом, отправляя их в этот дурацкий реабилитационный центр, ты понимаешь? — Теперь он уже не может сдерживать слёзы. Они текут по его щекам, а его голос разносится по пустому подвалу церкви. Уилл не может не подумать, что во всём этом есть какая-то жестокая ирония. — Тебя там даже не было. — Что? — Майк делает к нему шаг, нахмурившись. — Откуда ты… Уилл пытается скрыть боль в своём голосе, но это бесполезно. Майк должен знать. Он должен знать, сколько времени Уилл потратил на эти письма: подбирая слова, рассказывая о своём дне, о том, как сильно он скучает. А Майк их даже не получил, потому что дал ему неправильный адрес. Он сделал это специально? Он… намеренно проигнорировал все попытки Уилла поддерживать связь? Даже если адрес был неправильный, Майк должен был найти способ. Перед отъездом он пообещал Уиллу, что они будут на связи. Он пообещал. — Мне позвонили из того реабилитационного центра, Майк, — говорит Уилл. — Позвонили, потому что я продолжал отправлять тебе письма. Они позвонили, потому что я оставил в них свой номер телефона, чтобы ты мог позвонить мне. Потому что я думал, что, может быть, ты не отвечаешь на письма, потому что… не можешь их отправлять? — Он горько усмехается сквозь слёзы. — Я жалкий, правда? Всё, что я делал… это ждал у телефона. Я так сильно хотел, чтобы ты позвонил, что сказал маме не класть трубку, если звонят мне, даже если меня нет дома. Я просто хотел поговорить с тобой. — Уилл, пожалуйста… — Скажи же мне, — Уилл поднимает руки к лицу и тыльной стороной ладони вытирает слёзы. — Ты… больше меня не любишь? Это… это из-за этого? Тебя отправили в реабилитацию… или куда бы тебя ни отправили, и вдруг ты больше не хочешь иметь со мной ничего общего? — Его голос дрожит. — Ты не разговариваешь со мной… больше трёх месяцев после того, как сказал, что любишь меня, и думаешь, что я просто… буду в порядке? — Что? — лицо Майка мгновенно наполняется растерянностью, и Уиллу кажется, что его сейчас вырвет. Неужели он правда не понимает, как сильно это его ранило? Или… ему просто всё равно? — Нет, Уилл, ну же, это совсем не так… — Тогда почему ты не сказал мне, куда уезжаешь? — перебивает Уилл. Он тянется вперёд и слегка касается плеча Майка. Ему уже всё равно, что он говорит слишком громко, что их могут поймать в подвале, что Майк может подумать, что он перегибает. — Если ты любил меня так, как говорил, почему ты дал мне неправильный адрес? — Уилл, я не давал тебе неправильный адрес специально! Я дал тебе адрес той реабилитации, куда, как я думал, меня отправляют! — настаивает Майк, и в его голосе звучит отчаяние, которое Уилл, кажется, никогда не забудет. Уилл сглатывает. — Я думал… мои родители соврали. Очевидно, если бы я знал, что меня отправят не туда, я бы сказал тебе. Я не знал. — Взгляд Уилла падает на дрожащие руки Майка. — Я не знал. Уилл замирает, наблюдая, как всё тело Майка начинает трястись. «Что-то не так», — думает он. — «Что-то явно, явно не так». — Я не понимаю, Майк, — голос Уилла балансирует на грани отчаяния. — Ты буквально дал мне адрес. Я… я выучил его наизусть. Как ты мог не знать, куда тебя везут? Я ждал тебя больше трёх месяцев, Майк. — Я пытаюсь, Уилл. Я правда, блять, пытаюсь, — Майк поднимает руку к глазам, и только тогда Уилл понимает, что Майк тоже плачет. Майк тянет воротник поло, и его дыхание становится всё более поверхностным. — Чёрт… это оказалось сложнее, чем я думал. Уилл делает шаг к нему, а Майк инстинктивно отступает назад. По телу Уилла пробегает странное чувство. — Майк, — шепчет Уилл, сглатывая, пытаясь осмыслить то, что Майк отступает от него. Он буквально чувствует тревогу, исходящую от него, заполняющую пространство между ними, и от этого по спине бегут мурашки. — Что происходит? Ты… ты меня пугаешь. Ты в порядке? Уилл делает шаг ближе, но Майк снова отступает. — Я… я не был на реабилитации, Уилл. — Голос Майка едва слышен, его взгляд прикован к знакомому ковру под ногами, а не к лицу Уилла. — Чёрт, честно говоря, лучше бы я там был. Тогда… тогда всё было бы намного проще. Сердце Уилла подскакивает к самому горлу. — Ты… не был? — Нет. — Губы Майка сжимаются, он отворачивает голову в сторону, будто пытается подавить слова, которые поднимаются изнутри. — Я… эм… — его пальцы начинают нервно теребить швы на поло. Уилл сразу понимает: что-то не так. Майк что-то от него скрывает. — Меня отправили в… эм… — Майк, — повторяет Уилл, чувствуя, как страх начинает расползаться по груди. — Что происходит? Ты можешь мне сказать. Может… может, я смогу помочь. — Я знаю, — Майк качает головой, и Уилл видит: то, что он сдерживает, причиняет ему боль. — Я знаю, что ты хочешь помочь, Уилл. Но я не думаю, что ты сможешь. — Ты этого не знаешь! — Уилл почти умоляет. После трёх месяцев… тишины он заслуживает ответа. Разве нет? — Пожалуйста. Скажи мне, Майк. Между ними повисает тишина. На секунду Уилл даже боится, что был слишком резким. Майк явно пытается заставить себя говорить, и Уилл боится произнести ещё хоть слово, вдруг тот просто закроется и ничего не скажет. Глаза Майка закрыты, губы зажаты между зубами. Он делает глубокий вдох, всё равно дрожащий. — Я не был на реабилитации. Горло Уилла пересыхает. — Не был? — Я… — он прочищает горло. — Я не был в реабилитации, потому что меня… эм… заставили поехать на конверсионную терапию. Кровь в жилах Уилла холодеет. Конверсионная терапия? Боль пронзает его так, словно острый нож вонзается прямо в грудь, прямо в сердце. «Нет, этого не может быть», — пытается убедить себя Уилл. — «Я просто ослышался. Это невозможно». Это… жестоко. Это чудовищно. — Что? — Уилл закрывает рот рукой, глаза широко раскрыты. — Майк, что ты только что сказал? Голова кружится, и ему кажется, что он сейчас рухнет на пол. Он слышал о таких местах. Конечно слышал. Отправить ребёнка в «лагерь», чтобы он вернулся «нормальным» и «исцелённым» от того, кто он есть на самом деле, — это одна из самых жестоких и разрушительных вещей, которые могут сделать родители и религия. И это был самый большой страх Уилла. Ему было двенадцать, когда он впервые услышал о конверсионной терапии. По телевизору в гостиной показали рекламу. Он был дома один и не мог оторвать глаз от экрана. Он никогда не забудет слоган лагеря — яркие белые буквы, весёлая музыка на фоне: «Pray the gay away». Он навсегда запомнит, как тогда сердце ухнуло куда-то в живот. После этого его ещё долго не покидало чувство вины и паники. Ему было трудно есть, разговаривать с братом, смотреть матери в глаза. Днями, неделями, месяцами. В тот день он понял, насколько… он считается неправильным. Что внутри него есть что-то, что нужно «исправить». Что люди думают, будто он не должен существовать. Что каждый раз, когда он заходит в церковь, все там молятся, чтобы никогда не стать таким… как он. Уиллу кажется, что его сейчас стошнит. Нет — он точно знает, что его стошнит от одной мысли, что Майка туда отправили. — Я… я узнал, куда нас везут, только когда мы подъехали к лагерю, — продолжает Майк. — Я не мог… мне не разрешали уйти, пока я не закончу их программу. Пока я не… «пройду её». — Он по-прежнему смотрит в пол, руки сжаты в кулаки, дыхание дрожит. — Они… они сказали, что кто-то видел нас, Уилл. — Что? — Кто-то увидел нас. Я даже не знаю где. Но они сказали моей маме, она сказала моему отцу, и они… они просто сошли с ума. Сказали, что я разрушу карьеру отца из-за своей эгоистичности. Что никто больше не будет ходить в его церковь и воспринимать его всерьёз. Сказали, что меня нужно исправить. — Он горько усмехается. — Как будто я блять собака. Сердце Уилла буквально разрывается. Вместе с ним приходит чувство вины — за то, что последние три месяца он был так… зол, пока Майк буквально проходил через ад. — Майк… — слёзы текут по его лицу. — Ты… ты ведь не веришь во всю эту хрень, правда? — слова вылетают поспешно, спутанно, полные тревоги. — Ты ведь не думаешь, что с тобой что-то не так? Тебе нечего исправлять. — Уилл… — голос Майка дрожит так, будто он сам не до конца верит словам Уилла. И Уиллу хочется закричать. Не может же быть, что Майк его больше не любит. Не может же быть, что эта терапия… сработала? — Я знаю, что раньше мы думали, что это… что мы… но это не неправильно, — тихо говорит Майк. — То, что они заставляли меня там делать, Уилл… я… я не знаю. Ужас медленно расползается по венам Уилла. Это кошмар. Настоящий кошмар. Он не хочет спрашивать. Совсем не хочет. Но он должен знать. — Они… они сделали тебе больно? — Нет, — Майк сразу качает головой. — Нет. Они не делали мне больно. Не… физически, по крайней мере. Уилл делает шаг вперёд и крепко обнимает его. — Мне так жаль, — снова и снова бормочет он в плечо Майка, его слёзы впитываются в ткань поло, превращая светло-голубую ткань в тёмную. — Мне так, так жаль, Майк. Прости. — Почему ты извиняешься? — Майк тоже плачет, это слышно по его сбившемуся дыханию. — Это не твоя вина. Клянусь, это не твоя вина. — Я должен был быть осторожнее, Майк. Я… кто-то нас увидел. Значит, я плохо это скрывал. Он сглатывает, а ком в горле не исчезает. И тревога становится ещё сильнее, когда он понимает: Майк не обнимает его в ответ. Руки Уилла всё ещё обвивают его, но он не чувствует привычного прикосновения Майка. Почему он не обнимает его? — Я не могу поверить, что они отправили тебя туда. — Уилл? — Майк смотрит вниз, сдерживая новые слёзы. Уиллу хочется снова притянуть его к себе, держать так крепко, чтобы тот понял, что Уилл никуда не уйдёт. Ему ужасно. Как Майк мог пережить всё это один? Как его семья могла так с ним поступить? — А что если… что если это так больно именно потому, что это неправильно? Уиллу кажется, что его сердце вырывают из груди. — Что? Майк закрывает глаза, его пальцы нервно теребят штанины: хватают швы, сминают ткань в ладонях. — А что если… — тихо говорит он. — Что если всё это страдание, через которое мы прошли… всё то время, когда нам приходилось скрываться… это потому, что мы сами знаем, что это грех? Уилл пошатывается и делает шаг назад. Его сильно мутит. Его буквально тянет блевать прямо на пол перед собой, потому что это… его худший кошмар. Всё, чего он боялся. Всё, чего он так отчаянно не хотел. Что вообще происходит?! — Г… грех? — Они… они говорили, что иногда грех может быть… соблазнительным. Что даже если это неправильно, это может казаться правильным. — Голос Майка ломается, он больше не смотрит на Уилла. — Ты… ты заставлял меня чувствовать себя так охуенно хорошо… но что если… что если это дьявол вселился в тебя? — Майк… — Уилл сглатывает, чувствуя, как яма в его животе становится всё глубже. Слёзы снова текут по его щекам. Что, чёрт возьми, они с ним сделали? — Ты же знаешь, что это неправда. — Вот в этом и проблема, Уилл… я… я не знаю… Майк снова начинает плакать и опускается на диван. Он утыкается лицом в ладони, локти упираются в колени. Его тяжёлые рыдания рвутся прямо изнутри, из глубины живота. Из-за них Уиллу трудно даже разобрать слова, которые Майк пытается сказать. — Я знаю, что мне нравится быть рядом с тобой. Я знаю, что ты для меня очень много значишь… но они всё время говорили, что это неправильно. Они всё время показывали мне, что я… неправильный. Что это… это богохульство. — Я не знаю, что они с тобой сделали, — тихо говорит Уилл, сглатывая и медленно подходя к дивану. — Я не знаю, что они тебе наговорили… но ты разве не помнишь? Он садится рядом с Майком. Теперь он тоже плачет. Голова кружится, и больше всего на свете Уилл хочет только одного, чтобы Майк снова увидел его так, как раньше. Чтобы понял: он был прав. Что в этом — в них самих — нет ничего неправильного. Никакое «исправление» не может это изменить. — Ты же сам сказал мне, что это не грех. Что это… нормально. Что это имеет право существовать. А твой отец… твой отец несёт такую хуйню, потому что он вообще не понимает, о чём говорит. И никогда не поймёт. Он никогда не сможет понять нас. Они оба плачут. И Уиллу кажется, что если бы это было возможно, его сердце сейчас буквально разорвалось бы пополам. А может и на больше частей. По одной за каждую слезу Майка. Дрожащей рукой он осторожно касается щеки Майка. Слёзы всё ещё текут, и его рыдания становятся громче, когда Майк вздрагивает от прикосновения. Это не может происходить. Это не может быть реальностью. Что они с ним сделали? Что они с ним сделали? — Майк… — голос Уилла дрожит. Его ладонь на щеке Майка, и он всматривается в каждую черту его лица. Глаза Майка — его любимая часть — теперь потемневшие, впалые. Он вообще спал за эти три месяца? — Майк, я люблю тебя. Ничего… ничего из того, через что ты прошёл, и ничего из того, что они с тобой сделали, этого не изменит. Понял? Ничего. — Уилл… — бормочет Майк, глядя ему прямо в глаза. Он выглядит таким… сломленным. Побеждённым. Совсем не похожим на себя прежнего. — Мне так… так жаль. — Тебе не нужно ничего говорить, Майк, — Уилл качает головой, хотя его сердце рассыпается на сотни осколков. — Я здесь. Я рядом с тобой. — Я правда люблю тебя, — всхлипывает Майк, отводя взгляд и уставившись на свои ноги. — Правда… правда люблю. Просто… это… так сложно. — Я знаю, — тихо отвечает Уилл, кивая. — Я знаю. Но, пожалуйста, Майк… пожалуйста, не думай, что ты не можешь иметь на это право. Не думай, что ты не можешь любить меня. — Я хочу тебя… — голос Майка дрожит так сильно, что Уиллу хочется закричать. Что они с ним сделали? — Я знаю, что хочу. — Разве этого недостаточно? — шепчет Уилл отчаянно. Его взгляд скользит по лицу Майка, словно пытаясь заставить его понять. — Разве того, что мы оба хотим друг друга… что мы оба любим друг друга… этого недостаточно? — Я не знаю… — тихо говорит Майк. Но всё равно тянется вперёд и обнимает Уилла.