Нет суда на дурака

На выполнение второго в своей комиссарской карьере задания Дмитрию потребовалось три дня. И хотя казалось, что банда испарилась, будто ее и не было, дела на удивление… спорились. Долгое и кропотливое расследование, два задержания (одно даже с погоней) и отправленный в застенки Инквизитория отловленный стукач – весьма поспособствовали тому, чтобы давешний досадный промах начал из памяти Димы потихоньку стираться. Он обошел чуть не половину Столицы, побывав в таких отдаленных и заброшенных местах, о существовании которых никогда не подозревал. Отыскал заново Варнаву, всего иссохшего от волнения, и побеседовал с ним в этот раз так, словно они не в плохонькой его квартирке, а в настоящей допросной. Так удалось выйти на связного, постоянно следившего за Варнавой, и подслушавшего прошлый их разговор через открытую форточку. Удалось узнать и об истоках банды, и о целях их, и о методах. Дима яснее подмечал теперь людей таящихся, скрывающих что-то в глубине глаз. Сменив для этого дела черный форменный плащ на неприметную одежду, он заглядывал им в лица или подходил сзади, тяжело трогая за плечо. И они говорили с ним. Кто-то не знал ничего важного. Кто-то отправлялся в изоляцию, ожидать суда. А Дима всё крутил и крутил в голове ту ночь, портовые склады, холодный ветер и свой ступор. Наконец, пришло понимание: всё оказалось гораздо реальнее, чем что-либо до этого. Будущих офицеров в Митрофановском училище не выпускали на крыши в погоню за фантасмагоричной кучкой преступников. И учения проходили на плацу, а не в звериной норе, заполненной цветастыми тряпками и клетками в половину человеческого роста. Дима еще тогда, в самый тот момент, понял, для кого эти клетки, но мозг вытеснил это осознание, переполнился новыми ощущениями и – отказал. Еще и Орф… Поспевать за ним оказалось совсем непросто. Дима впервые видел настоящего инквизитора в деле, впервые видел перепалку (или это считается за деловую беседу?) настоящих комиссаров, и это оказалось… пугающе и завораживающе. И совсем не вязалось с образом, принятым в народе. Лицо Орфа Власти нередко использовали – для агитационных листовок, для приказов и статей в газетах. В черно-белой печати этих снимков Орф казался ни молодым, ни старым, и светлые глаза его, и тонкие, всегда будто чуть улыбающиеся губы – внушали доверие на каком-то животном уровне. И как непохоже это оказалось на реальность. Всего за несколько часов кроме привычного уже стального спокойствия Орфа, Дима увидел и азарт погони, и глубокое удовлетворение от проделанной работы, и искренний гнев. Выходит, инквизиторам всё-таки разрешено что-то чувствовать. Недопустимы лишь сомнения. И привязанности, конечно же. И то и другое – губительно для их работы. Эти эмоции разъедают счетную машину изнутри, мешая ей выполнять сложнейшие вычисления. И пока машина не сломана – даже очевидно ошибочный ответ она способна сделать единственно верным. И Дима наконец был уверен в своем результате. Чем глубже шло его расследование, тем яснее становилось, что тот случай – не более, чем погрешность, которой он больше не допустит. Стоило лишь очистить разум от посторонних мыслей, хорошо подумать, и частички информации сложились в целое так ладно, что отчет на двадцати листах казался Дмитрию почти безупречным. В этот раз он ничего не упустил, и уже мог представить одобрение в проницательных глазах Орфа и сдержанные слова похвалы. И как перекроется этим успехом его прошлый промах, возвращая на место ту идеальную картинку, которую он готовился создать столько лет. Спокойствие, величие, власть. Право решать и быть в этом лучшим. Право, доступное лишь немногим избранным, и его трудами совсем скоро придет время, когда эта картинка полностью и окончательно превратится в реальность. Надо привыкать заранее выдерживать собственное сияние. Диме по-настоящему не терпится представить результаты своей работы, перед дверью кабинета Орфа он даже не притормаживает, стучится и заходит, не дожидаясь приглашения. Краем уха успевает различить какие-то звуки – вроде бормотания и шорохов – видимо, у Орфа посетитель, но Дима уже тянет дверь на себя и шагает внутрь. И… ох, он, кажется, поспешил. У Орфа действительно посетитель. Сделав шаг в кабинет, Дима успевает увидеть прямую спину с узкими плечами и стриженый затылок Орфа; успевает увидеть пару ног с голыми коленями по бокам от него; на одной ноге болтаются брюки и ботинок; Дима медлит и смотрит еще и успевает увидеть также резкое движение бедрами, затем еще одно; сказать ничего не успевает. Тело реагирует быстрее головы, делает шаг назад и захлопывает дверь, и, кажется, Дима слышит, как в этот момент Орф говорит что-то, но звук закрывающейся двери его заглушает. Светло-серый коридор с ровным электрическим освещением и редкими темными дверями всё тот же, что и раньше. Дима прижимается к стене спиной, он все еще может слышать шорохи. В голове на удивление ясно, и Дима отмечет, что совершенно не волнуется. Не произошло ровным счетом ничего экстремального. Он, пожалуй, вполне сможет смотреть Орфу в лицо так же, как раньше. Да и сам старый ворон, Дима готов поспорить, будет невозмутим, как и всегда. …Старый ворон, как же. Не такой, выходит, и старый… Если подумать, в народе Орфа так звали всегда, сколько Дима помнит. Странно, ему ведь теперь едва за сорок… Прошло минут десять, в течении которых Дима катал в голове эту мысль. Стало совсем тихо, а через какое-то время дверь открылась. Из кабинета вышел мужчина, одетый как один из сотрудников низшего звена, и Дима не описал бы его лица. Мужчина мазнул по нему ничего не выражающим взглядом и двинулся по коридору, вскоре исчезнув за поворотом. Зазвучали и стихли шаги по лестнице. Неясно топчась на месте, Дима выждал для приличия еще пару минут и постучался во второй раз, теперь услышав ровный голос Орфа, приглашающий войти. Взявшись за ручку двери, он свободной ладонью машинально провел по волосам – от природы густым и блестящим, которые, он знал, многие считали красивыми. В кабинете Орфа всё было, как раньше. На стенах – темное дерево и изумрудная краска. Две книжные полки, неприметная дверь во внутреннюю комнату, диванчик в углу, высокое окно без штор, Орф за столом, с интересом читает какую-то бумагу. Выглядит ровно также, как и всегда, и жестом приглашает присесть. Как ни старался, Дима не смог различить в спокойном лице хоть намек на то, что происходило тут совсем недавно. – Полагаю, у вас для  меня есть новости? Садитесь, Дмитрий, – голос у Орфа, конечно же, ровнейший. Но когда он откладывает свое чтение в сторону и поднимает глаза, Диме кажется, что в них есть что-то, чего раньше он не замечал. Впрочем, впечатление также быстро развеивается. – Разумеется, – Дима всё-таки садится на привычное место. Десять минут назад Орф стоял именно здесь, и Дима уверен, что заметил тогда этот стул небрежно сдвинутым в сторону. – Они называют себя Караваном Бубнового Туза. Вульгарно, – Дима морщится, но Орф, напротив, оживляется, тянет руку за отчетом. – Нет, это интересно. – Интересно? – В гадании эта карта, как правило, трактуется как что-то, способное задать новые правила. Эта выкладка удивляет Диму едва ли не сильнее, чем то, что он тут застал Великого инквизитора за плотскими утехами. – Вы что… разбираетесь в гадании? – Поверхностно, – бросает Орф. – Вам тоже стоит начать расширять кругозор. Не забывайте, знание – наше главное оружие, – Орф принимается листать отчет, внимательно скользя взглядом по каждой странице. – И сейчас мы можем предположить, что туз этой масти воспринимается основателем этой, с позволения сказать организации как возможность, и даже право – воздействовать на высшие органы власти и изменить сам подход людей. Скажем, к детям, – Орф постукивает пальцем по тому разделу отчета, который Дима озаглавил «Цель организации». – Они похищали детей, – Дима кивает, признавая, что по такой логике название себе они выбрали весьма метко. – Которых никто не станет искать. Беспризорников и тех, чьи родители погибли из-за употребления Летаргина, – сказав это, Дима, не меняя тона, спрашивает то, что весь разговор вертится на языке. – Кто это был? – Мой подручный, – ответа Дима не ждал, но Орф ответил, совершенно не изменившись ни в лице, ни в тоне. – Удалось выяснить, откуда они в Столице? Не может быть, чтобы такая мерзость образовалась у нас под носом. – Да, они пришли с востока. Округ… – Таруньский? – Так вы уже знаете? – Нет, догадался. В тех местах в свое время процветал самый помпезный цирк страны. Не знали? – Не знал, – Дима кивает и выпаливает практически в одну фразу, – что вам такое нравится. И часто развлекаетесь? Повисла тишина. Она длилась недолго, и Дима уже успел подумать, что перегнул палку. Но Орф ответил, как и всегда ровным голосом. – По необходимости, – и продолжил изучать отчет. – Скольких детей лишилась Столица? – Точно сказать нельзя, но не менее трех десятков. Имена подтвержденных жертв перечисляются в самом конце, – как бы то ни было, Дима действительно хорошо поработал и составил отличный отчет. – Известно, что детей намеренно уродовали, заставляя заниматься карманными кражами и попрошайничеством, – Дима морщится. – Возможно, некоторых продавали… но это подтвердить пока не удалось. Орф кивает и притягивает к себе несколько чистых листов, принимаясь что-то на них быстро писать, заполняя один за другим. Приглядевшись, Дима решает, что больше всего это похоже на приказы. – Сейчас все концы ушли в воду – до Столицы они добрались совсем недавно и не успели широко развернуть свою деятельность. Мне удалось собрать сведения о нескольких городах, где, по слухам, Караван оставил свой след. Думаю, если отправлюсь туда, смогу… – Не нужно, – Орф оторвался от приказов ненадолго, сверяясь с коротким списком небольших городков на востоке страны, в которых также бесследно пропало немало детей. – Этим займутся наши наблюдатели. А вы, будьте любезны, проследите, чтобы весь препарат был изъят из общего доступа. Возьмите людей, если необходимо. – И всё? – Дима ожидал чего угодно, но не такого пустякового задания. Хотя сам пока и не представлял, в какую сторону теперь двигать расследование. – На сбор информации уйдет время. А люди могут пострадать уже сейчас, – Орф ставит небольшой, но замысловатый росчерк на каждом листе. – К тому же, вы сами тут пишете, что следов этого Каравана в Столице больше нет. – И вряд ли они осмелятся вернуться в ближайшее время, – заканчивает за него Дима, улавливая мысль. Он встает со своего места, чуть кивает, не зная, как попрощаться, и спрашивает, уверенный, что и в этот раз Орф удовлетворит его любопытство. – Много у вас здесь на столе оказывается подручных? Орф поднимает на него глаза и неожиданно улыбается, очень тонко, но с влажно блеснувшей полоской ровных зубов. – Да разве каждого запомнишь? Обдумывая этот ответ, Дима постоял пару секунд, еще раз кивнул и вышел, облизнув неожиданно пересохшие губы. В коридоре седьмого этажа одного из двух Центральных кубов сегодня было необычайно людно. Неподалеку от двери явно в ожидании туда-сюда расхаживала девушка в инквизиторских одеждах, таких же, как у него самого и у Орфа. Она двигалась неспешно, рассматривая стены, словно на них что-то написано, и то и дело привставала на носочки. Заметив Диму, она быстро приблизилась и обеими ладонями взяла его за руку, затрясла и заулыбалась. – Ты, значит, новенький? – у нее были недлинные русые волосы, челка над темными глазами, и она едва доставала макушкой ему до плеча. – Зови меня Сагаткой. Что, у старого ворона сегодня этот день? – и она многозначительно подмигнула. – Откуда… ты знаешь? – Дима почувствовал себя очень глупо, в который раз за день задавая этот вопрос. Девушка, назвавшаяся Сагаткой, наконец выпустила его руку и, едва не пританцовывая, двинулась по коридору к лестнице. Дима зашагал за ней – просто потому, что ему тоже было нужно именно туда. – Все-таки Орф – мой наставник, – она ответила со значением, снова переключив свое внимание на пустые стены. – Уже почти шесть лет. Так что я его привычки все знаю. Это у него, – она усмехнулась, – для здоровья. – Это он так сказал? – Это я так догадалась. – И ты так уверена в своих выводах? – Старый ворон тоже человек, – она остановилась и перестала улыбаться. – Хоть и страшный. Был даже случай, когда он… – она задумалась. – Ну, сам все узнаешь, если хочешь к нему в ученики. Мне вот все говорят, что однажды я займу его место, – она снова широко заулыбалась. – Все знают, он готовит из меня преемницу. – Значит, этим ты берешь, – неожиданно говорит Дима, вглядываясь в ее лицо. – Люди думают, что ты неопасная, и говорят тебе больше, чем хотят. Сагатка в ответ только хмыкает и улыбаться перестает. Дальше они идут молча, и когда на третьем этаже она сворачивает к переходу в другое здание, то даже не оборачивается и ничего не говорит. Выходя на уже бледное, но еще греющее кожу осеннее солнце, Дима прикидывает маршрут по аптекам и задается вопросом – можно ли его считать учеником Орфа? В конце концов, он на это место напросился сам, и приложил для этого немало усилий. Но положение Сагатки почему-то все равно не кажется завидным. *** Пустяковое задание заняло еще два дня. Помимо каждой сертифицированной аптеки во всей Столице пришлось проверить также частных врачевателей, принимающих на дому, и не зря. Чтобы не таскать самому коробки с отравленными пилюлями, Дима взял с собой двоих людей. В низшей иерархии Инквизиции служит около сотни человек. Клерки, наблюдатели, информаторы, работающие в поле – люди, которым легко затеряться в толпе. Неуловимые черты лица, неприметная одежда. Увидев такого, простой человек никогда не сможет уверенно опознать его. Дима, впрочем, тоже не сумел ни в одном из этих двоих, взятых наугад, узнать черты того, чьи голые коленки видел совсем недавно. Но подручные молчали и делали всё, что нужно, позволяя Диме упасть в медитативный повторяющийся процесс «изъятия опасного препарата по приказу Властей». В голове все как-то постепенно укладывалось. Эта работа… не сказать, чтобы начинала ему нравиться, но к концу первой своей рабочей недели он начал чувствовать себя по-настоящему на своем месте. На своем месте также был и Орф. Буквально – Дима застал его сидящим за своим столом и погруженным в многостраничное письмо, словно Орф – бессменный дух этой комнаты, приговоренный заниматься бумажной работой тысячу веков. На столе у него две порядочные стопки пухлых бумажных конвертов. Дима, высоко подняв голову, гордо докладывает об успехе операции, хотя никакой сложности она не представляла, и вдруг замечает, что коротко кивающий ему Орф – выглядит уставшим. Вроде бы всё такой же – но глаза будто не такие внимательные, как обычно. – Благодарю за службу, Дмитрий, – голос тоже звучит самую  малость мягче, или Дима себе это придумывает. – Возможно, вам интересно будет узнать, что человек, по милости которого сорвалась наша с вами облава, сегодня был повешен. Суд был абсурдно долгим, – на секунду Орф прикрывает глаза и делает движение шеей как человек, на протяжении многих часов вынужденный держать голову очень прямо. Ответить Диме было нечего. Этот человек, хоть и был причастен к отвратительным делам, но под суд попал исключительно благодаря его, Дмитрия Данковского, упорству. Но Орфа, похоже, молчание не удовлетворяет, и он спрашивает, отложив бумаги в стопку. – Что вы по этому поводу чувствуете? – он складывает пальцы треугольником, вперив в Диму свои глаза. Как у хищной птицы – вдруг находит сравнение Дима. И едва ли они по-настоящему уставшие. – А разве должен? – обдумав следующий шаг всего секунду, Дима одним слитным движением берет, да и усаживается на угол стола. Привычный его стул остается стоять сиротливо. Орф даже бровью не ведет. – Вы мне скажите. Возникает ощущение, что вопрос этот задан не просто так. Но Дима не думает эту мысль, он просто действует, как хочется, и стягивает с рук черную тугую перчатку, являющуюся частью формы. Затем вторую, и неопределенно шевелит длинными пальцами в воздухе. – Чувства – не то, что мы с вами можем себе позволить, дорогой мой Герман. Ответ выходит абсолютно соответствующим доктрине и одновременно – возмутительно фамильярным. Впервые называя прямого начальника по имени, Дима не особенно оценивает, что будет дальше. Все-таки, он уже полноправный член организации, и Манну ведь можно… – Это верный ответ, пусть и провокационный, – Орф только слегка приподнимает бровь и не делает попыток согнать Диму со своего стола. – Однако же провокация – один из методов дознания, весьма результативный, надо сказать. Но чтобы отточить этот навык, мой мальчик, вам понадобится еще немало времени. Что-то во взгляде Германа Орфа, или, может, в этом обращении, или в голосе или в позе, Дима не может быть уверен, но что-то, что очень хочется принять за интерес – это что-то развязывает ему руки. Уголок губ сам собой приподнимается, Дима голой рукой цепляет застежки на высоком и тугом вороте форменного плаща, расстегивает три штуки и спрашивает тоном совершенно обыденным: – Говоря о времени… Найдется двадцать минут? На этом моменте, по идее, Орф должен бы вышвырнуть его из кабинета, и потом Дмитрию Данковскому дорога только на ту плаху, где сегодня попрощался с жизнью пойманный им преступник. Но несколько секунд Орф молчит и внимательно смотрит на круглые часы на стене и в итоге кивает, положив ногу на ногу. – Полчаса. Говоря откровенно, Дима и сам не знал, какого ожидал ответа, но от этого – где-то в горле возник ком и пропал тут же. Дима улыбнулся одними губами, соскользнув со стола. – Очень щедро с вашей стороны, – попытки оценивать разумность собственных действий не приносят никаких результатов, и Дима бросает их, и дальше делает, что приходит в голову. Избавившись от плаща, он остается в рубашке, тоже черной, и, расстегнув манжеты, закатывает рукава до локтя. Ему хочется верить, что во взгляде, которым Герман провожает эти его действия, действительно интерес. И, будто что-то для себя решив, Орф откидывается на спинку кресла и делает короткий подзывающий жест рукой. – Будь любезен, разомни мне плечи. Значит, ему все-таки не показалось – Великий инквизитор утомился. Кивнув, Дима плавно заходит за кресло. Спинка не очень высокая и жесткая, может быть, чтобы не было соблазна уснуть на рабочем месте. Диме приходится наклониться, чтобы оказаться на одном уровне с сидящим Орфом, и он надеется, что у него достаточно теплые ладони. Их он  кладет на тонкую полоску кожи, виднеющуюся над высоким воротом, и на короткие мягкие волоски у основания шеи. Приглядевшись, Дима не находит в них седины. – Расслабьтесь. У вас здесь зажим, чувствуете? – он неосознанно понижает голос, когда подушечка большого пальца находит ощутимое уплотнение сбоку на шее Орфа. Дима разминает это уплотнение осторожными, но настойчивыми движениями. – Как погляжу, последовав моему совету, расширять кругозор ты начал с анатомии, – Орф насмешничает, но Дима также слышит тихий выдох и замечает, что плечи его чуть опускаются, расслабляясь. Дима спускается на них руками, скользя по плотной ткани форменного плаща. – Дома была уйма анатомических атласов. Матушка поощряла увлечение моего брата, и карта строения человека висела прямо в обеденной зале. Так что познания, можно сказать, не новые, – плечи оказываются почти каменными, и Дима с нажимом проводит по ним несколько раз сперва снизу-вверх, потом от шеи в стороны, и добавляет еще тише. – Вы слишком много работаете, Герман. – В комиссариате, к моему величайшему сожалению, хватает бездарностей. Если я буду позволять себе большее, чем эти полчаса в день, опасаюсь, лоск Инквизиции заметно поблекнет. Дима чувствует, как плечи под его ладонями еще чуть опускаются, и тон голоса Орфа он находит… заинтересованным или, может, веселым. Он снова возвращает ладони на шею, снова трогает напряженную мышцу, но ворот мешает ему совершать достаточно широкие движения, чтобы хорошенько промять его. – Это так в вашем стиле. Кладете всего себя на благо дела. Ради удобства, исключительно ради него одного, Дима тянется на ощупь, задевает пальцами маленькое перечеркнутое сердце, которое Орф тоже носит справа на груди, и все-таки находит пуговицы на вороте, внутренне ожидая резкого приказа остановиться. Но Орф молчит, Дима расправляется с пуговицами довольно легко, они мелкие и идут близко одна к другой, но тут выручает унифицированность их формы – он уже наловчился. Наконец, зажим поддается более широким движениям, чужая шея теперь ощущается мягкой и пластичной, Дима наклоняется к самому уху. – Но непременно, слышите, непременно, если даже полчаса – то каждый день. В расслаблении всего важнее постоянство, – он почти касается губами уха Орфа, и становится заметно, что тот пахнет чем-то горьким и цветочным, Дима так и не начал разбираться в травах и цветах. В ответ, совершенно неожиданно, слышен тихий короткий смех. Орф чуть наклоняет голову вперед, давая Диме больше пространства для маневра. – Прелестно. Осмеливаешься давать мне советы? От гнева высших инстанций тебя спасает лишь то, что они не лишены смысла, – тут Орф делает то, чего Дима подсознательно ждал, но уже думал, что не дождется. Поднимается рука, и пальцы Германа вплетаются в его густые волосы, не давая отстраниться. – Меня не пугает гнев Инквизиции, тем более – в вашем лице, – Дима даже подается ближе и свои ладони смещает ниже, ныряет ими под ворот плаща, утверждая их на мерно вздымающейся груди Орфа, и говорит совсем тихо. – Напротив, заставляет хотеть дать вам еще один совет. Разведите ноги. Так достичь расслабления будет куда проще. Ладонями он чувствует, как Орф снова усмехается, чуть колышется грудь. Кожей он чувствует, как Орф царапает короткими ногтями у него за ухом, и от этого по всему телу бегут мурашки. – Мальчик, тонкости намеков тебе еще нужно поучиться. Но над этим мы успеем еще поработать, – вопреки насмешливому тону, Орф отстраняется только затем, чтобы немного сдвинуть кресло в сторону, и действительно разводит ноги, поставив из ровно по ножкам кресла. – Это не намек, это совет, – невозмутимо поправляет его Дима и сам не замечает, как быстро оказывается перед ним – коленями на жестком паркете, частично под столом. Ему кажется, что он по-настоящему может гордиться своим спокойствием, пока пальцы справляются с застежками на ремне и брюках. Ему также кажется, что он шутит непринужденно, сдвигая ткань вниз. – Надеюсь, не ждете посетителей? А то выйдет, как в дешевом порнографическом романе – будете вести допрос с пристрастием, пока подчиненный безропотно старается у вас между ног. – Нет, – просто отвечает Орф, глядя сверху вниз. – Я очень хорошо рассчитываю время. И не думаешь же ты, что я стану разделять это время с тобой с кем-то еще? Дима молчит, обдумывая эти неожиданные слова, и имея наконец возможность смотреть Орфу в лицо, а не в затылок. Кажется, он все-таки не ошибся, и в его птичьих правда есть самый настоящий интерес. – Это очень… лестно слышать. Насчет времени. Больше Дима не тянет, взвешивает плоть в ладони и сразу же касается губами. …Если бы бравые офицеры знали, чему их сыновья могут научиться в знаменитом Митрофановском, их бы  инфаркт хватил. Он пропускает член в рот, сразу до горла, пока это еще легко сделать, и чувствует, как в волосы снова вплетается рука, сжимая пряди между пальцев. Дима никогда не говорил этого вслух, никому, вообще никому, но как же ему нравятся прикосновения к коже головы и волосам. То ли Герман до такой степени проницателен, что сумел считать это заранее, то ли что, но Дима, шумно выдыхает, подаваясь затылком под руку. Плоть у него во рту поднимается удивительно быстро для возраста Орфа, упирается в нёбо, и Дима… старается. Его нисколько не смущает этот самый возраст, и сосет он со вкусом, впуская глубоко в горло и там сглатывая, пошло втягивая щеки, но при этом ухитряясь не поднимать особого шума. Он чувствует, как хватка в его волосах становится жестче, и улучает момент, чтобы выпустить изо рта и взглянуть вверх. Глаза у Орфа закрыты, но на бесцветных щеках можно разглядеть теплую краску, рот приоткрыт, дыхание небыстрое, но явно сбитое. Диме хочется рассмотреть необычную картину поближе, но вместо этого он снова склоняется между ног, уложив обе руки на худые ноги Орфа и дожидаясь, когда его старания вознаградятся. В голове гудит, и неясно, сколько проходит времени до того момента, когда небольшое тело  под его ладонями коротко вздрагивает, и Дима слышит тихий, но совершенно отчетливый стон. Рука из совершенно растрепавшихся волос выскальзывает, Орф проводит ладонью по щеке Димы – то ли погладил, то ли просто задел, не понять. Без малейших раздумий Дима глотает и встает резко, опираясь на подлокотники кресла и нависая над Орфом, не удосужившись даже утереть ладонью мокрые губы. Этот стон и это касание, безусловно, достойная награда, большего нечего и желать. Но он желает, склоняется к самому лицу Германа, обдавая его же запахом, и, быстро облизнув губы, говорит то, за что можно оказаться, по меньшей мере, на пожизненной каторге. – Хочу вас. Взять. Не сегодня, и, вероятно, не здесь. Но хочу. – Какая дерзость, – не отстраняясь, Орф тонко улыбается и рукой сгребает его за волосы, уже далеко не так нежно и колюче блестит глазами. – Если бы мы были в армии, тебя бы публично выпороли. Если бы это предложил мне не ты, наглецу пустили бы пулю в голову, – в полный противовес своим словам, Орф тянет Диму на себя, почти касаясь влажных губ своими. – Но тебе, Данковский, я скажу. Я поразмыслю над твоим предложением. Служи верно, и тебе воздастся, – рука в волосах разжимается, Орф откидывает Диму от себя небрежным жестом и принимается оправлять одежду. Диме мало – этого недопоцелуя, этих тридцати минут, этих нескольких расстегнутых пуговиц. Но он только на ощупь поправляет прическу и принимается одеваться. – Вы всегда принимаете верные решения, господин Великий инквизитор. Поэтому вы здесь – и я здесь. Я вернусь за новыми приказами завтра. Из кабинета он выходит безукоризненно аккуратный, застегнутый на все пуговицы. А через два с половиной месяца узнает, что Сагатка, с которой он общался лишь раз, мертва. Об этом почти не говорили, Диме лишь удалось выяснить, что на северных приисках вспыхнуло рабочее восстание и прибывшего туда комиссара забили живьем. Решать осложнившуюся ситуацию отправили опытного в таких делах Манна, а количество действующих членов Инквизиции снова стало равно девятнадцати.