Нет суда на дурака

Про загадочные кубы Инквизитория в народе ходили разные слухи. Говорили, что в подвалах глубоко под улицами Столицы людей пытают круглыми сутками, но криков никогда не бывает слышно снаружи. Это правда лишь отчасти. Говорили, что тех, кого туда уводят, никогда уже больше не видят живыми. Это тоже правда, и тоже отчасти. Говорили, что в фундаменте кубов – кости мятежников и вольнодумцев, посмевших пойти против Властей когда-то раньше, и натолкнувших их на идею создания Инквизиции – самого действенного своего инструмента. Правда это или нет – Дима не знает. Дима справедливо предполагает, что всей правды не знает почти никто. В Инквизиции отсутствует какое-либо централизованное обучение, при поступлении на службу он получил только базовую информацию, вроде того, где что находится, и кто ответственный за выдачу формы. А больше ничего. Возможно оттого, что, несмотря на очень высокий порог вхождения, всегда есть немалый риск, что комиссар быстро выйдет из строя. В конце концов, были времена, когда количество действующих инквизиторов почти доходило до сотни. С тех времен Власти, должно быть, не считают нужным тратить лишние ресурсы и каждому прибывшему разъяснять, что к чему. Например, что эти большие серые кубы с узкими щелями окон каким-то образом воздействуют на людей. Дима начал замечать это почти сразу. Будто каждая минута времени, проведенного здесь, чуточку сдвигает что-то внутри тебя. Не изменяет фундаментально, а скорее наоборот – берет какую-то твою черту, качество или знание – и как-то так подкручивает, перенастраивает. Как настройщик фортепиано долго возится над инструментом, добиваясь идеального звучания, так и что-то внутри этих стен вертит и изгибает тебя самого, по чуть-чуть перекраивая. К примеру, Дима стал намного лучше разбираться в людях. И хотя он еще годом ранее внимательно изучил все книги и статьи о физиогномике и психодиагностике, какие нашел, но теперь подозревал, что не они одни позволяли ему с высокой долей вероятности верно читать в лицах людей. И даже не практика, которая, конечно, дала понять многое, но которой было пока откровенно мало. Поэтому иногда он напрашивался с Орфом на вылазки или допросы, прицепившись к нему клещом. Орф, впрочем, по этому поводу возражений не имел. Или Дима не мог их распознать. – Голубчик, мы с вами так рискуем не покинуть этого места до завтра. А здесь, согласитесь, не слишком уютно. Пожалуй, допросные уютными быть и не должны. Хотя Дима пару раз был свидетелем тому, как Орф раскалывает людей прямо у себя в кабинете, довольно уютном, по его личному мнению. И тогда казалось, что спокойная атмосфера и неопасность окрашенного в глубокий изумрудный цвет кабинета должна бы располагать к откровенности. А здесь, пускай комната и хорошо освещена, но стены, пол и потолок сплошь из камня, дверь показно обита железом, а вся скудная мебель привинчена к полу стальными болтами. Такими заметными, привлекающими внимание, и, должно быть, здорово действующими на нервы. Тебе отсюда не выбраться, как ни старайся. Жесткое деревянное кресло снабжено ремнями, позволяющими зафиксировать руки, ноги и даже шею допрашиваемого. Смотри своему мучителю в глаза, даже отвернуться не позволено. Орф, правда, своего дознаваемого к креслу не приковал. И даже велел его не обыскивать – это, по его словам, должно было создать для человека ложное чувство внутренней уверенности, а это всегда облегчает комиссару задачу. Дима с этой логикой поспорил бы, но то, что Орф совершенно спокойно стоит перед человеком, который запросто может прятать оружие – оказалось зрелищем весьма будоражащим. Сегодня допрашивали молодого дорого одетого мужчину, которому подручные некрасиво разукрасили лицо, но который сидит в кресле очень ровно и с высоко поднятой головой. – Неуютно, говорите? Да мне в стране этой неуютно, ясно вам? Арестант встряхивает длинными волосами, спутавшимися при задержании, и воинственно округляет глаза. Видно, что от ярости хочет сплюнуть на пол, выражая свое к инквизиции презрение, но сдерживается. Молодая аристократия, понятно. Был пойман за руку, когда в ранний предрассветный час расклеивал на улицах Столицы агитационные листовки. «Власти нас душат», «Долой деспотию», всё в таком духе. При обыске дома, богато обставленного родового гнезда, обнаружили следы сборищ и целый подпольный цех, даже печатный станок имелся. – Вы… заграбастали себе всю власть! Решаете за нас, какими нам быть, и что делать! – видно, что эти пылкие слова не раз произносились перед парой десятков таких же богатых юных заговорщиков. – А я так не хочу! И я не один! – Как раз этот аспект вашей деятельности меня особенно интересует, – Орф, кажется, не впечатляется жаркими речами, просто стоит в паре метров перед юношей, совершенно невысокий и очень спокойный. Обычно ведущий строгий допрос комиссар сидит за массивным столом, из-за которого очень удобно буравить арестанта взглядом, но сегодня на столе только лежит папка с относящимися к делу документами. Орф тянется за ней, но не успевает больше ничего сказать. – Не дождетесь! Ни одного имени не скажу, никого не выдам! Давайте, пытайте меня, вы же только так умеете? Молодой человек дергается на своем месте, картинно изображает, как рвет на себе белую блузу с красивой вышивкой на манжетах, и подается всем телом вперед. Дима, все это время наблюдавший за допросом от дальней стены, оказывается рядом с ним очень быстро, тяжело прижимает за плечо к спинке кресла. Этого оказывается достаточно, парень испуганно сопит, а Орф, кажется, даже не шелохнулся и в лице не поменялся. Руки по-прежнему сложены за спиной, фирменная мягкая полуулыбка становится чуть заметнее, Орф поднимает светлые брови будто в примирительном жесте. – Что вы, любезный, Аркадий Аристархович, я вовсе не о том хочу спросить. Ваши маленькие друзья вне опасности, пока вы со мной откровенны. И мне искренне любопытно, – он все-таки берет папку, в которой помимо прочего оказывается стопка конфискованных у парня листовок. – Какие изменения вы видите плодотворными для страны? Здесь, простите, никаких конструктивных предложений я не наблюдаю. Убедившись, что парень сидит смирно, Дима отпускает его плечо и, подумав, возвращается к своему месту у стены. Он пришел сюда учиться, и хочет видеть обе стороны – и следователя, и подозреваемого. Заодно, упускать возможность полюбоваться ведущим допрос Германом не хотелось. С того раза в кабинете Дима позволяет себе звать свое прямое начальство по имени, но пока только в мыслях. Возможности повторить маневр соблазнения пока что не представлялось, но Диме нравилось и просто находиться рядом, наблюдать и любоваться исподтишка. Все-таки, чем дольше смотрел, тем больше он находил Германа красивым, а сама мысль, что он закрутил интрижку со своим шефом, будоражила и заставляла работать больше и лучше. Пускай даже самому Орфу будто бы не было до всего этого никакого дела. С того раза прошла неделя, и Дима, как ни силился, не мог распознать в Германе никаких перемен. Правда, ему самому это нисколько не мешало получать от ситуации удовольствие. – Вам никогда не понять тех, кто с рождения лишен свободы выбора, – голос допрашиваемого Аркадия полон театральной горечи настолько, что хочется закатить глаза, но Орф неожиданно оживляется. – Да ведь вы не в состоянии ничего выбрать самостоятельно. Позвольте, даже ваше нынешнее увлечение… ведь его избрал для вас отец? И даже любезно профинансировал ваш небольшой кружок. Аркадий как-то весь дергается, отводит глаза. – Пожертвования мы получали всегда анонимно… – Для Инквизиции не существует ничего по-настоящему анонимного, – Орф пролистывает несколько бумаг и делает в сторону Димы короткий жест рукой. – Тут вот у нас указано, Дмитрий, посмотрите, я же не вру… Подойдя, Дима скользит глазами по документам: доносы, смутно знакомая фамилия, немаленькие суммы денег, вот и накладная на печатный станок… Они с Германом стоят теперь совсем рядом, и, вчитываясь в бумаги, Дима не успевает среагировать – на движение на периферии зрения, на отчаянный вопль, на то, как что-то ярко ловит свет ламп, а потом Орф, чуть покачнувшись, рукой хватается за край стола. На все это уходит едва ли секунда, в следующую Дима уже роняет парня носом в пол и прижимает его руки к спине, вызывая скулеж. Паршивец, похоже, прятал в рукаве нож (смешно подумать, столовое серебро, наверняка фамильное), и всего этого можно было бы избежать, если бы не этот дурацкий подход Орфа к допросам без обысков… Снизу Диме хорошо видно, как по камням пола под Германом быстро натекает лужица крови. Парень, наверное, метил по сухожилиям, но в итоге просто оставил порез пониже колена, сзади, не очень глубокий, судя по тому, что Орф остался на ногах, только бедром к столу привалился, перенеся вес, и болезненно поморщился. Диме сразу хочется кинуться, помочь, но Орф не выглядит несчастным. Напротив, смотрит сверху вниз без злости, но так, что хочется остаться на своем месте и послушать, что он скажет. Гипнотическое ощущение, Дима почти уверен, что такому взгляду можно научиться, проведя в зданиях Инквизитория еще побольше времени. Если подумать, Герман ведь здесь порой едва не ночует… – Мне импонирует то, с каким рвением вы ведете свою деятельность, Аркадий, – Орф говорит так, будто вообще ничего не произошло. – Инквизиция позволит вам продолжать. Взамен от вас нужна лишь малость. Возьмите бумагу, опишите подробно, как именно отец помогал вам в вашем деле. Как часто и в каком объеме. Парень под Димой выворачивает голову, тоже внимательно смотрит на Орфа, неуверенно сопит, хмурится. – Здесь ничего сложного. Мой дражайший батюшка, уважаемый член комиссариата, в прошлом генерал восьмого пехотного, Шенков Аристарх Львович, оказывал безвозмездное материальное и вербальное содействие организованному мной революционному движению. Даты, суммы, подпись, – Орф говорит как будто даже без насмешки и носком раненой ноги подцепляет нож, толчком отправляя его прямо к Аркадию под нос. По полу рассыпается тонкая дорожка из красных капель. – Или хотите повторить свою храбрую, но лишенную всякого шанса на успех попытку? Вам должно быть известно, что за нападение на комиссара положена виселица. – Я все напишу, – быстро проговаривает Аркадий и недовольно толкается заломанными руками. Хмыкнув, Дима все-таки отпускает его и буквально конвоирует несколько шагов до стола. – Вот и замечательно. Выйдете отсюда уже сегодня и сможете продолжить свое благородное дело. С небольшими поправками в текстах листовок. Поправки вам передадут. Сглотнув и чуть помедлив, Аркадий кивает. Удовлетворенно улыбнувшись, Орф стучит по столу костяшками пальцев. Дверь тут же открывается, появляются двое подручных, и теперь уже они нависают над несчастным Аркадием, следя за каждым словом, выходящим из-под его руки. Одному из них Орф протягивает сложенный вчетверо листок, извлеченный из-за пазухи, скорее всего, с подготовленными заранее указами. Значит, исход допроса ровно такой, какого ему и хотелось. За исключением раны на ноге, разве что. Диме прекрасно видно, как Орф припадает на здоровую ногу, неторопливо выходя из допросной. Кинув на арестанта последний взгляд, он выходит в коридор вслед за Германом и закрывает за собой дверь. Какое-то время они молча идут по коридору, Дима следует за Орфом на пару шагов позади. Ему хорошо видно, как штанина сзади, на месте раны, вся темная и мокро блестит от крови. Кровь также залила ботинок, и Герман оставляет за собой не очень яркие, но отчетливые красные отпечатки подошвы. Здесь, среди серых стен и редких дверей, кровь выглядит непривычно, как-то даже тревожно. Хочется поскорее это остановить, и решение, совмещающее в себе приятное с полезным, приходит на лестнице, которую Орф преодолевает с заметным трудом. Дима в два шага сокращает между ними расстояние и наклоняется к самому его уху: – На вас больно смотреть. Разрешите… – и, этого разрешения не дожидаясь, поднимает прямое начальство на руки. Просто обхватывает одной рукой поперек спины, второй цепляет под коленками, проследив, чтобы раненая нога поменьше тревожилась, и вот Великий инквизитор уже у него на руках. Как обычно, не изменившийся в лице, только бровью дернувший. – Нанесенный мне удар не смертелен, Дмитрий. Я вполне могу передвигаться сам. Но Дима уже зашагал дальше по лестнице, и Орфу для устойчивости положения пришлось обхватить его за шею рукой. Вторую он царственно устроил на животе. – А я вполне могу вас донести, – Дима отвечает, перенимая его невозмутимый тон. – Негоже Великому инквизитору хромать по коридорам, разбрызгивая кровь. На поверку Герман оказался таким же легким, как и на вид. Дима прижимает к себе маленькое твердое тело и старается шагать осторожнее. – Беспокоитесь о лоске Инквизиции, Похвально, – Орф, кажется, даже не думал сопротивляться и даже прикрыл глаза, словно задремал. Хотя зная его, Дима скорее предположил бы, что тот обдумывает какой-нибудь очень важный вопрос, совершенно никак не относящийся к тому, кто там его таскает на руках. Небольшое пространство между Малым Кубом и двумя Центральными (двором его назвать язык не поворачивался) было совершенно пустым, залитым серым бетоном, и в любое время дня наискось перечеркивалось глубокой тенью, роняемой либо одним, либо другим из больших кубов. Выйдя на это пространство, на другом его конце Дима видит человека. Он узнает его, хоть общаться лично им пока не довелось, но его фото газеты тоже иногда печатали. Марк Карминский направляется в Малый Куб по каким-то своим делам. Дима до сих пор до конца не привык к тому, как выглядят, или, скорее, как ощущаются настоящие комиссары, работающие уже не один год. Будто не человек, а машина шагает, тук-тук, стучит механизм, неумолимо разрешая любую ситуацию в сторону Властей. И глаза у них бездонные, смотрят вперед, не двигаются почти. Хотя вот Орф ему таким не казался. И про себя Дима не думал, что выглядит так, и было странно представлять, что однажды настанет день, когда на него будут смотреть с таким же ощущением. С Карминским они поравнялись ровно на середине пути, и тот ничего не сказал, даже головы не повернул, когда Орф миролюбиво пожелал ему доброго дня. Если бы им встретился Манн, то непременно прошелся бы по «позорным навыкам» Орфа вести допросы. И, войдя в здание, Дима не удержался, озвучив эту же мысль, но более вежливо: – Я все-таки не понимаю. Неужто вы по этому парню не прочитали, что он-таки припрятал оружие? – Почему же не прочитал? Прочитал, – Орф на его руках бархатно смеется. – Аркадия никто не обыскивал, отчего он не чувствовал себя загнанным в ловушку, и был со мной откровенен. Я также был откровенен с ним, и он это понимал. И станет расклеивать свои листовки с удвоенным усердием, только теперь на них будут чуточку другие призывы. И это нам очень на руку. – И его отец... – на этом месте до Димы наконец начинает доходить. – И его отец – крайне ненадежная фигура, которая у нас теперь под ногтем. Всю дорогу да кабинета Дима размышляет эту мысль. Войдя, аккуратно сажает Орфа на диванчик у стены, и сам отправляется в одну из уборных на этаже, в которой, он уже приметил это раньше, в достатке было средств первой помощи. Холлы, уборные и комнаты отдыха в Инквизитории, в отличае от совершенно пустых коридоров, обставлены современно, но без излишеств. Тут и там большие напольные вазы, в которых вместо цветов – черные деревья с причудливо изогнутыми тонкими ветвями. По стенам развешаны разных форм и размеров рамы, место картин в которых заменяет серая пустота. Были ли здесь когда-то портреты, или все это – символ безликости и бесстрастности комиссаров – Дима не знает. Но на всякий случай смотрится в зеркало над умывальником – вроде, пока совсем не похож на машину, вроде Карминского. Когда Дима возвращается в кабинет с зажатой между локтем и боком миской с теплой водой, Орфа он застает читающим книгу. По виду тонкую, едвали не сборник стихов. Может, ближайшая к которой дотянулся, не вставая с дивана, Диму подмывает спросить, но заняться раной важнее. Главное, что Герман выглядит умиротворенно, и Дима понимает, что вообще впервые видит его читающим что-то кроме рапортов и приказов. Подтянув стул, на котором обычно сидит в этом кабинете, сам Дима устраивается на полу перед диваном, раскладывает все, что с собой принес и делает к стулу приглашающий жест рукой. Так работать с раной на икре ему будет удобнее, правда, еще брюки мешают. – Рану нужно промыть. Я могу разрезать штанину, – Дима запоздало озирается в поисках чего-то острого. На столе у Орфа наверняка есть нож для писем… Орф захлопывает и откладывает книгу (за этим звуком Диме мерещится тихий короткий вздох) и принимается раздеваться. На его глазах споро расстегивает плащ, обнаруживая строгую рубашку молочного цвета, один за другим снимает ботинки, затем расстегивает и просто стягивает брюки, немного неловко стараясь не опираться на левую ногу. Все-таки не железный. У него простое черное белье, в прошлый раз Дима не обратил внимания. Размышляя об этом, он быстро осматривает рану. Длиной с его ладонь, разрез получился вертикальным, несколько наискось, но не рваным. Ничего важного не задето. В Митрофановском их много учили, что делать в таких случаях. Вода в миске быстро окрашивается в розовый. Успевшая запечься кровь отходит неохотно, Дима то и дело задевает тряпкой края раны и украдкой бросает взгляд вверх, проверить, не морщится ли Герман. И ловит ответный взгляд, очень внимательный и немного насмешливый. – Вы ведь знаете, Дмитрий, что продвижение по карьерной лестнице в Инквизиции не через постель происходит? – Слухи и такие ходят, – от такой прямоты Диму окатывает жаркой волной, и, чтобы не подавать виду, он утыкается обратно в рану. Стопа у Германа узкая, а лодыжку он запросто может обхватить одной своей рукой. Торчит косточка, и у Димы как-то само собой получается погладить ее большим пальцем. – Но вы мне просто нравитесь, Герман. Вам кто-нибудь говорил раньше, что у вас птичьи ноги? Орф не отвечает, только брови поднимает и смеется снова, пока Дима быстро обрабатывает края раны йодом и туго бинтует. Рана не плохая, зашивать не придется. Диме не хочется верить, что его признание Орфа всего-навсего смешит, сердце колотится, когда он резко поднимается на ноги только затем, чтобы снова наклониться над Орфом. – Не верите? У Германа очень тонкие морщинки под глазами и около уголков рта, Дима разглядывает их целую секунду, прежде чем сократить расстояние. Конечно же, в грудь ему упирается ладонь, небольшая, но держит крепко, оставляя между ними сантиметров пятнадцать. Орф хмурится и больше не смеется, Еще около пары долгих секунд Дима тратит на то, чтобы представить – а что, если подраться с ним сейчас. Наверняка, Орф хорош в драке, и может, если победить его, разрешит себя поцеловать… – Дмитрий, вы знаете наш кодекс. Для машин нет ничего более разрушительного, чем чувства. – На машину вы совсем не похожи, – Дима быстро облизывает губы. – Я и всегда думал, что инквизиторы – те, кто устанавливают правила. Орф все-таки убирает руку, но смотрит серьезно, и взгляд получается даже тяжелым, несмотря на то, что он в одной рубашке и белье. Тяжелым – но совсем не таким буравящим, как у Карминского или Манна. – Не все правила, Дмитрий. Не все, – Герман вновь раскрывает свою книгу, давая понять, что разговор окончен. Теперь Диме видно, что это и впрямь сборник стихов. Он отстраняется. – А я, знаете, всегда мечтал, что вот стану инквизитором – и тогда будет мое право устанавливать правила. С самого детства себе цель поставил. И от своих целей я не отступаюсь. В ответ на эту чересчур пафосную короткую речь Орф только кивнул, не отвлекаясь от чтения. И добавил: – На завтра назначена инспекция предприятия Орлова. Жду вас утром, как обычно.