Нет суда на дурака

Дни полетели незаметно. Служба в самой влиятельной организации страны стала превращаться для Димы в рутину, но в каком-то приятном смысле. Снимая жилье недалеко от трех загадочных кубов, Дима каждое утро знал, куда ему идти и что делать. Он постепенно становился шестеренкой этого большого механизма, и с каждым днем все яснее ему становились правила, которым этот механизм подчиняется. Дима познакомился почти со всеми действующими инквизиторами – кто-то был настроен доброжелательно, другие контактировать не желали, но в сущности, это не имело никакого значения. Дмитрий Данковский просто очень хорошо выполнял свою работу. В основном она оказалась достаточно рутинной, но бывали и бодрящие неожиданности. Зарождались кружки инакомыслящих и революционеров, и сборища эти приходилось разгонять. Разворачивали незаконную торговлю ушлые контрабандисты, раскидывали сети преступные группировки, высокопоставленные лица превышали свои полномочия, жадные до прибыли предприниматели строили мошеннические схемы – и со всем этим приходилось разбираться. Порой тайно и деликатно,  иногда – жестко и даже кроваво. Временами Диме казалось, что Инквизиция призвана доблестно оберегать мир и порядок в прекрасной Столице и далеко за ее пределами. А порой – что ни один, даже самый честный гражданин не может здесь спокойно спать и быть уверенным, что каждое его слово не записывает неприметный человек, скрывающийся в тени. Уровень секретности внутри самой Инквизиции тоже оказался весьма двойственной вещью. С одной стороны – вы можете обсуждать вслух самую закрытую информацию, стоя посреди холла, а некоторые, как оказалось, даже дверей в свои кабинеты никогда не запирают. С другой – в какой-то момент Дима начинает получать приказы напрямую от Властей. Их приносят люди с ничего не выражающими лицами, и Дима уверен, что никого из них ни разу не видел в стенах Инквизитория. Иногда письма дожидаются его на пороге квартиры, и, поднимая их, Дима не сомневается, что за ним внимательно наблюдают. Конверты всегда без единой надписи и никогда не вскрыты – Дима каждый раз ищет следы того, что письмо уже читали до него, и никогда не находит. А ведь всю его корреспонденцию тщательно проверяют Смотрящие. Дима мало что сумел о них разузнать, только то, что эта малочисленная организация подчиняется напрямую Властям и втайне контролирует деятельность комиссариата, правительства и черт знает кого еще. За остаток осени и зиму Дима получил больше десятка таких писем. В них Власти (они так и подписывались – просто «Власти») сообщали, что Дмитрий Данковский выбран исполнителем для исследований в рамках строго секретного проекта «Гемини». Что именно это за проект, и с какой стати инквизитор должен заниматься исследованиями – этого не сообщили. Зато ясно дали понять, что в случае неподчинения или разглашения какой-либо информации – карьера его быстро закончится. Где-нибудь на северных рудниках. Поэтому Дима, в общем-то говоря, соглашается и на несколько месяцев погружается в проблематику близнецов. Раз в пару недель ему приходит очередное письмо с несколькими парами имен. От него не требуют ничего особенного, просто следить по нескольку дней – куда ходят, с кем и о чем говорят, чем занимаются. Иногда вместе с именами приходят списки вопросов, и тогда Дима, одевшись как обычный человек, заводит как бы случайные беседы, отлавливая разных людей с одинаковыми лицами по всему городу. Оказывается, близнецов в Столице удивительно много, только за зиму он посетил больше двадцати пар, и почти все они оказались примерно одного возраста. Ему не позволено было ни с кем это обсуждать, так что он шутил сам с собой, что около тридцати лет назад над Столицей, должно быть, пролетела комета, мистическим образом разделившая некоторых людей на две половинки. Следуя прямому приказу, он не сообщал о «Гемини» даже Орфу, несмотря на то, что над рутиной они постоянно работали в связке. Вдобавок, Дима проводил кучу времени в его кабинете. Хотя дела, которые приходилось решать, часто бывали напряженными или жестокими, в этом кабинете, изумрудном с темным деревом, мысли сразу успокаивались. Иногда Дима приходил сюда просто подумать в тишине, и они с Орфом порой проводили несколько часов совершенно молча. Дима садился на свое привычное место рядом со столом или занимал диванчик в углу; Орф читал бумаги, заполнял бумаги, тоже размышлял, уходил куда-нибудь и возвращался. Диме нравилось за ним наблюдать, это и каким-то образом помогало сосредоточиться, и – просто было приятно. Подсвеченное из окна контурным светом, чаще всего холодным в пасмурной Столице, спокойное лицо Германа очень было похоже на его фотографии в газетах и на плакатах – ни молодое, ни старое, и очень красивое. Диме так и не удалось толком ничего о нем выяснить. Даже в архивах Инквизиции с именем Герман Офр была лишь одна тонкая папка, но почти все строчки в ней были закрашены черными чернилами. Иногда они проводили вместе полчаса. Дима просто спрашивал, есть ли у Орфа время, и тот, бросая взгляд на часы, обычно соглашался. В процессе Дима всегда говорил что-нибудь глупое, делал комплименты и заглядывал Герману в глаза, а тот мягко посмеивался и гладил его по волосам, руша прическу. Сблизиться сильнее так и не получалось, на все прямые димины намеки, Орф только качал головой. А иногда свободной минутки не оказывалось, и он отказывал спокойным голосом, в котором Дима отчетливо различал оттенок сожаления. Или очень хотел убедить себя в этом. Во всяком случае, проводя у него в кабинете прорву времени, Дима больше ни разу не видел, чтобы к Орфу кто-то приходил. И хотя это не значило, что никто в действительности не приходил, Дима по этому поводу испытывал какое-то свирепое чувство радости. Так, одним весенним днем, сопоставив факты, Дима на свое собственное личное дело мысленно проставил жирный штамп «влюбился». Конечно, против всяких правил и конечно, это никак не мешало работе. И по странному, даже пугающему стечению обстоятельств – позже в этот же день Дима получает известие о смерти своей матери. Траурный конверт был аккуратно вскрыт и заклеен обратно. В конце мая уже жарко как летом, и Диме хочется сменить форменный плащ на что-то полегче, но он не делает этого просто из упрямства. Когда он приходит на кладбище, церемония уже окончена, и у белого камня с высокой оградой стоят только два человека. Брата Дима узнает еще издалека, по затылку. Высокого мужчину рядом он опознать не может, но даже с такого расстояния видно, как тот берет Даниила за руку, держит какое-то время, и потом уходит, коснувшись плеча. Дима прикидывает, что на сотрудника так называемой лаборатории он не похож явно. Слишком уж видный для ученого, отчаявшегося настолько, чтобы работать под началом его брата. Старое городское кладбище этой своей оконечностью прилегает к лесу. Здесь лежат коренные жители Столицы, те семьи, которые когда-то при прошлом правительстве имели немалый вес. Под ногами шуршат прошлогодние листья, которые никто не убрал, Дима не пытается подкрасться, но брат все равно заметно вздрагивает, оборачиваясь. – Ты опоздал, – на Данииле Данковском тоже плащ, немного похожий на его собственный, накинутый прямо поверх мятого белого халата. Он, видимо, пришел сюда прямиком из лаборатории. – Хотя я и сам не успел к началу. Похоже, у нас больше… – Только не говори, что у нас больше общего, чем кажется, умоляю, – Дима картинно возводит к небу глаза. – И не собирался, – Даниил огрызается и отворачивается, засунув руки глубоко в карманы. Дима прекрасно знает, что именно это он и хотел сказать. Пожалуй, Дима вполне мог бы сказать, что знает брата как облупленного. Знает, например, что тот ужасно бесится, если не может доказать свою правоту, и Дима всегда старается нарочно не дать ему этого сделать, просто чтобы посмотреть, как тот будет злиться. Знает, что Даниил начисто лишен чувства юмора – и Дима всю жизнь упражняется на нем в остроумии. Знает, что в детстве он обожал возиться с жуками, и не удивится, если окажется, что он свою драгоценную коллекцию к себе в лабораторию перетащил. Что Даниил до ужаса приставучий, и что вбил себе в голову еще давным-давно, будто обязан заботиться о младшем брате. Получается у него отвратительно, но Даниила это вообще не останавливает. Вот и сейчас, перестав фырчать под нос, он спрашивает с отчетливой тревогой в голосе: – Когда ты в последний раз был дома? Я был так занят исследованиями, что совсем забывал навещать ее. Она говорила, что чувствует себя неважно, но я… Не договорив, Даниил снова отворачивается, Диме видно, как он рукой мнет что-то в кармане плаща. Должно быть, платок. Сам Дима ничего не отвечает. Даже если он и хотел бы сказать слова скорби или поддержки – все равно не мог бы. Смотрящие непременно углядят в этом нарушение доктрины и доложат выше, а в том, что за ними сейчас наблюдают, можно было даже не сомневаться. – Но я вижу, тебя есть, кому утешить, – не меняя нейтрального выражения лица, Дима переводит тему. Ловит непонимающий взгляд и выразительно поднимает брови. – Или тебя коллеги по работе так трепетно за ручку держат? Дима самодовольно улыбается, когда на лице Даниила проявляется краска – в основном на ушах и шее, как было у него всегда. Родные братья с разницей всего в три года, они были совершенно не похожи внешне. Диму, даром что он младший, природа наградила и приличным ростом и густыми вьющимися волосами, замечательно блестящими на солнце. Даниил же в росте от него отстал еще в глубоком детстве и не доставал теперь даже до плеча, а волосы, хоть и были совсем черные как у матери, но – совершеннейшая солома. Еще Даниил всегда был богат на эмоции, разные, с возрастом их яркость и спектр несколько уменьшились, но провоцировать его было всё также весело. – Это не… Андрей не мой коллега, мы давно знакомы, еще с учебы, – Даниил подбирает слова сбивчиво и отводит глаза, выдавая себя с головой. Дима прикладывает довольно много усилий, чтобы не расхохотаться. – Подумать только, у моего братишки первый романтический интерес! Об этом нужно сообщить в газеты! – Да ты что несешь, – ожидаемо, Даниил практически шипит и даже на мыски поднимается, пытаясь своим лбом протаранить лоб Димы, но не достает даже близко. – Это вообще не твое дело! – Мое, – коротко отвечает Дима, имея при этом ужасно гордый вид. – Теперь знать всё про всех – моя работа. – Так ты все-таки устроился в этот свой вертеп, – Даниил хмыкает, мгновенно переключаясь, и пытается ерничать, но между бровями у него отчетливая морщинка, и голос снова обеспокоенный. – Я-то надеялся, что это розыгрыш или очередная твоя глупая шутка. – Я придумаю что-нибудь попроще, когда в следующий раз соберусь разыграть тебя, братишка. – Да это же настоящее змеиное гнездо! И сидят там одни бюрократы и убийцы без капли чувства справедливости! Ad corvi! – Даниил распаляется все сильнее, у него даже волосы, и без того лежащие лопатой, встрепываются еще сильнее – так сильно он мотает головой и рубит ребром ладони воздух. – Вы притесняете свободных творцов, таких как Андрей и его брат, гоните их прочь лишь за то, что они смеют построить для этого города прекрасные вещи… – Постой, так твой… друг – Стаматин? – Дима не обращает внимания на эмоционирующего брата и вспоминает, что читал об этом кое-что в документах, относящихся к «Гемини». Стаматины были близнецами, строителями или архитекторами, что-то такое. И Столица отвергла их около пяти лет назад. Кажется, был приказ о ликвидации, который по какой-то причине не привели в исполнение. Дима поглядывает по сторонам, но заметить никого из наблюдателей не получается. – Уверен, что ему стоило так рисковать и появляться здесь, чтобы подержать тебя за ручку? Даниил снова меняется в лице. Черты становятся резкими, даже жесткими, но глаза выдают искренний испуг. – Ты же… ты не сообщишь о нем? Дима картинно пожимает плечами, сохраняя безразличие на лице. – Не смей, – теперь в голосе Даниила настоящая угроза. Дима ловит себя на том, что он даже немного скучал по этой эмоциональной рулетке. – Андрей имеет такое же право быть здесь, как и любой другой человек. Они просто хотели… снова увидеть свои творения, которые Столица у них отняла. – Мне не нужно никуда сообщать, – Дима отвечает честно. – Те, кому надо, вероятно, уже знают. Скажи ему, чтобы уезжал как можно быстрее. Даниил хмурится, закусывает губу, и они стоят молча еще какое-то время, глядя на свежий белый камень с выбитым именем и датами. Дима покинул родной дом давно, еще когда поступил на учебу, и навещал семью нечасто. Он знал, что и Даниил поселился ближе к Академии, и ему было жаль мать, оставшуюся в большой квартире в компании одной только кухарки. Дима не скучал по ней, не скучал по отцу, чей камень был тут же, рядом. По брату не скучал тоже. Так было положено. Постояв еще минуту, он разворачивается, собираясь уходить. Даниил трогает его за рукав. – У тебя… все хорошо? До меня дошли слухи, – Даниил смотрит куда-то на носки своих ботинок. – Говорят, недавно погиб молодой комиссар. Я боялся, вдруг это о тебе. – В следующий раз не думай такой ерунды. Обо мне подумаешь, когда услышишь о назначении нового Великого инквизитора. Не попрощавшись, Дима быстро зашагал вперед, взметнув полами плаща и оставив брата позади. *** – Эй, умник, книжки к земле не тянут? Даниил Данковский двенадцати лет от роду обеими руками прижимал к груди кожаный портфель и медленно пятился спиной вперед. Портфель действительно был ему велик, и смотрелось это комично. Всё потому, что портфель был еще отцовский, и Даниил сам выпросил его, чтобы с ним ходить в школу, но к своим двенадцати так и не подрос достаточно, и портфель был чуть не больше него. После летних каникул он перешел в новый класс, в котором больше внимания уделялось естественным наукам, но некоторые ученики из которого оказались в науках не так заинтересованы. Гораздо веселее им было отвешивать шуточки в сторону невысокого, с аккуратным ровным пробором Даниила, преследуя его всю дорогу до дома. Теперь они загнали его в угол между двумя домами и явно собирались хорошенько почесать кулаки. В тот день Дима уже гулял перед домом, потому что уроков у него было еще мало. Диме было девять, но по росту он уже сравнялся со старшим братом. – А ну отвалите, живо, – он не раздумывает ни секунду, оказываясь между Даниилом и его обидчиками. Он игнорирует их улюлюканья, раскидывает руки в стороны, прикрывая брата, и слышит его сдавленный шепот «Дим, ты что, они же тебя побьют». Быть побитым очень не хочется. – Вон того мужика видите? – Дима тычет пальцем в сторону тротуара, где как раз прогуливается какой-то человек. – Это правительственный инквизитор. Хоть тронете моего брата, и вас сошлют… в ссылку! – на припоминание этого слова ушло время, но получилось все равно убедительно. Хулиганы переглядываются и неуверенно топчутся. – Да он блефует, – тянет один из них, но слышно, что уверенности в голове нет. Дима принимает самый независимый и угрожающий вид, какой только доступен девятилетке. – Хотите проверить? Удивительно, но это срабатывает. Когда обидчики уходят, Даниил, до этого еще державшийся, начинает громко шмыгать носом и тереть красные глаза. – Ну не реви, – Дима крепко обнимает брата и заговорчески шепчет на ухо. – Я под той лавкой сейчас жука видел. Рога – во! Это тоже срабатывает, Даниил радостно утопывает на поиски жука, а Дима слышит за спиной деликатное покашливание. – Привет, молодой человек. Дима немного краснеет щеками, когда понимает, что перед ним тот самый человек, которого он назвал «мужиком», и который, надо думать, всё услышал. Дима прячет руки за спиной и косит глаза вбок и вниз, извиняясь перед взрослым. – Простите, что ткнул в вас пальцем, мама говорит, что так невежливо делать… – Иногда можно, – мужчина, кажется, не злится. Подмигивает и протягивает Диме руку, затянутую в кожаную перчатку. – Давай знакомиться? Я Герман, правительственный инквизитор. Дима обхватывает чужую ладонь и смотрит во все глаза, даже забывая представиться в ответ. Герман очень красивый. Под короткой русой челкой светлые глаза непонятного цвета, Дима таких никогда не видел. Мужчина тонко улыбается, когда солнечный зайчик от проезжающего мимо новенького автомобиля попадает ему на лицо. – Я от себя лично обещаю, что если эти хулиганы продолжат вести себя плохо, то я непременно отправлю их в ссылку. На следующем семейном обеде, куда были приглашены дальние родственники, юных братьев Данковских, как и всяких других детей, спросили, кем они хотят стать, когда вырастут. – Я стану врачом! – ответил старший, и все восторженно запричитали, а отец во главе стола благосклонно кивнул. – Это государственная тайна, – ответил младший, вызвав гробовую тишину за столом, и еще несколько лет никто не мог допытаться, что же он имел в виду.