Нет суда на дурака

– Андрей, у тебя нет никакого стыда, – Даниил упрекает, а у самого уши красные, и улыбка с лица не слезает. Положа руку на сердце, ему всегда нравилось, что у Андрея такие широкие рамки приличий. Можно даже сказать, размытые, и такими они были с самой их первой встречи. Даниил тогда был на первом курсе, Андрей тоже пробовал себя на поприще медицинских наук… Уже во вторую встречу (первую вспоминать стыдно, Даниил тогда единственный раз в жизни на кулаках дрался) Андрей пригласил его на свидание. С головой погруженный мыслями в учебу, он даже не сразу сообразил, о чем речь. А потом обнаружил себя на крыше главного корпуса Академии, куда вообще-то запрещено было подниматься. И бог знает, где Стаматин раздобыл ключи… Даниил был на крыше, и с ним был Андрей, и у него были прозрачные серые глаза, и Даниил тогда в первый раз целовался по-настоящему. Потом, конечно, Андрей устроил на той крыше какие-то совершенно дикие танцы, и они чуть не свалились, и Даниил был в полном ужасе. Потом Андрей перевелся, оказалось, что у него есть брат-близнец, и Даниил с большим интересом изучал их лица и даже взял кровь на анализ, пока не убедился в потрясающей хромосомной идентичности. Не смотря на один и тот же кариотип, Петр оказался не в пример более тихим, немного застенчивым и более мечтательным, чем Андрей, но с такими же в точности глазами. Бывало, они проводили время втроем, Стаматины вытягивали его на закрытые вечеринки или любительские чтения, иногда на природу, но со временем видеться удавалось все реже. Братья с головой ушли в свое дело, Даниил наконец нащупал тему интересующих его исследований, и это сжирало просто все свободное время. Несмотря на это, он присутствовал на каждом открытии Стаматиных, где они презентовали очередное свое строение. Выкраивал для этого целый отдельный день, громче всех хлопал в толпе среди газетчиков, а потом до поздней ночи расспрашивал у сияющих, гордых собой братьев, в чем секрет очередной таинственной постройки. Больше всего его поразил Дом Дом. Но потом – выпускная работа, долгий и муторный, затянувшийся не на один год процесс выбивания грантов и лицензий на открытие «Танатики», море практики, новые знакомства, новые возможности; и тогда же – шокирующее, громкое дело, заголовки газет, пересуды, первый за десятилетие смертный приговор, бегство Стаматиных, и ноль дополнительной информации. Примерно через год пришло письмо. На какой-то мятой коричневой бумаге, но оно пахло все еще модным в Столице одеколоном, и в конце, после подписи, Андрей нарисовал сердечко. Они стали вести переписку. Epistula non erubescit – открывать свои чувства бумаге было порой жгуче стыдно, да и уделять этому время у Даниила получалось раз в несколько месяцев, глубокими ночами, а ответы приходили едва ли не реже. Постепенно погоня за невозможным вытеснила из головы Даниила все прочие мысли; однажды он получил длинное письмо, полное слов восторга и описаний… чего-то. Даниил так и не сумел понять, о чем идет речь, и как-то быстро позабыл об этом, запираясь в лаборатории и теряя счет неделям. Он даже малодушно был рад тому, что переписка начала сходить на нет, послания становились какими-то сухими и короткими. Может, он просто не был создан для отношений, да к тому же, на расстоянии. Эта мысль глодала Даниила изнутри, но все больше вытеснялась муками научных изысканий. А потом – по злой иронии, в один день с горьким известием о смерти матери – снова письмо, пахнущее одеколоном. Короткое и безбожно опоздавшее – Стаматины были здесь уже на следующий день. Андрей здорово его поддержал тогда, на похоронах. Потом они прошлись по местам боевой славы, как назвал их Петр, невесело усмехнувшись. Оказалось, так нравившийся Даниилу Дом закрыли для посещения, но, похоже, близнецам не было до этого особого дела. Близнецы, держа его за руки, несколько часов рассказывали, какой простор подарил им затерянный в северной степи городок, как они прыгнули выше головы, сумев сделать то, чего никому не удавалось прежде, и что никому не под силу будет повторить,  и Даниил слушал, силясь все это осмыслить, вообразить, а потом Петр вдруг заплакал. По его лицу потекли прозрачные крупные слезы, он не всхлипывал и не закрывал глаз. Даниил обнял его. Он почти никогда во взрослом возрасте не обнимался. Петр острым носом ткнулся ему в грудь, наконец зашмыгал и затрясся тихонько. Даниил снова понял не до конца – что так расстроило младшего Стаматина, если из-под его рук на свет вышло чудо. Он встретился взглядом с Андреем – тяжелым, потемневшим – и на секунду ему стало страшно. Андрей ведь никого к брату не подпускал. Но крепкие руки широко стиснули Даниилу спину, Андрей навалился грудью, еще сильнее притискивая к нему Петра и обнимая обоих, и они проговорили еще какое-то время. После, когда Петр заморгал покрасневшими глазами все медленнее и все площе начал растекаться по кровати в гостиничном номере, Андрей хлопнул ладонями по бокам и объявил, что брату надо отдохнуть, а ему самому – развеяться. И повел Даниила в дорогущий ресторан – в своей захолустной степи он стосковался по блеску Столицы. В итоге премьеру Софьи Ангел они даже не дослушали, и Даниилу было в общем-то все равно. Подгоняемый несколькими бокалами игристого и свежими ощущениями, он потащил Андрея в лабораторию, с гордостью презентуя каждый угол, каждую колбу и каждый микроскоп (пока что их было два). Андрею поначалу было даже интересно: и инсектарий с калиптрами василистниковыми, у которых скоро уже должно начаться время лёта, и образцы тканей стотринадцатилетней женщины, выписанные из анатомического музея с трудом и на время, и диаграммы биомаркеров старения. Андрею было интересно, но не очень долго. Даниил прежде никогда не занимался любовью в стенах alma mater, и тем более в лаборатории, ему даже в голову такое не пришло бы. Но неожиданно это показалось таким логичным. Его «Танатика» – суть борьба со смертью человеческой любыми доступными способами, и разве не само явление жизни – способ, доступный каждому? Даниил чувствовал себя как никогда живым, когда горяченные ладони Андрея подталкивали его в спину, прижимая ближе, кожа к коже. Он даже смеялся между стонами, захлебываясь удовольствием. Андрей шептал, что ему совершенно все в нем нравится, и потом еще долго перебирал пальцами его волосы. Пришедшая утром первой Серафима оглядела бардак, который они устроили, и который Даниил не успел полностью ликвидировать, понимающе прищурилась и заявила, что не видела его таким сияющим с того раза, когда в Особой Комиссии рукоплескали его докладу о клеточном бессмертии. Несмотря на свой интеллигентный вид и серьезную область науки, Серафима, если представлялся такой повод, сыпала пошлостями как из рога изобилия, и потому Даниил объявил в лаборатории внеочередной выходной – он бы не выдержал краснеть весь день. А к вечеру обнаружил себя в «Белой гостиной». Прежде ему совсем некогда было ходить по салонам, да никто, признаться, и не приглашал, а приходить одному, вроде как, моветон… С Андреем никакой неловкости не было вовсе. Правда, когда они вошли в просторную комнату со стенами, обтянутыми молочным шелком, окнами в пол и мебелью из беленого ореха, Даниил почувствовал, что они несколько… выбиваются из обстановки. И по хитрым глазам Андрея определил, что случайности в этом никакой не было. Потому что именно Андрей, увидав по дороге в «Гостиную» модный бутик, с загоревшимися глазами чуть не волоком затащил Даниила в комнату для переодевания, с хохотом разделив костюм с манекена на двоих. Поэтому в оправдывающей свое название «Белой гостиной» они стали ярким пятном. Даниилу достался жилет, невероятно по его мнению праздничный, даже вычурный – сложный мозаичный рисунок, яркая охристая ткань, Даниил в зеркале сам себе напоминал гобелен, но до того стильный, что сомневаться в чувстве вкуса Андрея не приходилось. Он также заставил Даниила избавиться от своей скучной белой сорочки, которая, по его словам, портила весь эффект, и мигом нашел ей замену – молочную батистовую блузу со сборкой на запястьях и груди и с открытым вырезом, которого Даниил сперва стеснялся, но с которым пришлось смириться. Зато серые брюки с защипами в едва заметную полоску ему понравились ужасно. Брюки были комплектом с рубашкой, которую Андрей забрал себе вместе с твидовым пальто того же насыщенного охристого цвета, которое щегольски накинул на плечи. Дополнив образ бордовыми подтяжками и такой же шляпой с узкими полями, он получил от Даниила такой приторно-влюбленный взгляд, что всю дорогу до «Гостиной» они хохотали как умалишенные. В салоне собралось человек пятнадцать, не больше. Даниил узнал пару университетских людей, но ему отчего-то было не стыдно, если его здесь заметят. Да они с Химического, может, и не вспомнят его… Говорили приглушенно, разбившись на небольшие группки, а они с братьями устроились на софе у огромного рояля цвета слоновой кости. Никто не играл, хотя в пюпитре стояли ноты. Пока Петр (одетый несколько скромнее и больше по-дорожному) с заговорщицким видом копошился в сумке, Андрей, до этого сидевший почти смирно (только изредка щекотно дувший Даниилу за ухо), достал откуда-то жемчужные бусы. Длинные, Даниил не успел сообразить, как они уже сделали два оборота вокруг шеи, и все равно остались длинны, заходя в вырез и там нелепо контрастируя с темными волосками на груди. – У тебя нет никакого стыда, – он качает головой, но не делает попыток избавиться от подарка. Если Андрею нравится, а судя по глазам, ему нравится, – пускай. Уши горят, под бусами кожа тоже пунцовая, но Даниил даже чуть красуется, ловя гладкими боками жемчужин остатки дневного света. Хотя в вечерний час еще по-летнему не темно совсем, в салоне было сумрачно – ламп в матовых абажурах не зажигали. Видимо, так здесь было заведено. – А зачем он нужен? – Андрей шепчет, задевая губами ушную раковину. Вспыхнув, Даниил его от себя отодвигает и как раз вовремя – тут же встречается глазами с разогнувшимся Петром. Отчего-то Даниилу всегда было неловко, если Петр вдруг заставал их за ласками. Будто это что-то запретное, или будто Петр должен… ревновать. Правда, из них троих, похоже, это волновало одного Даниила. Сам Петр никак происходящее не прокомментировал, ни словом, ни взглядом. С мягкой несмелой улыбкой он наклоняется вперед, чтобы всем было лучше видно, и раскрывает ладони. – Так вот какая она, – Даниил ахает, глядя во все глаза. – Я по письмам всё понять не мог… Они назвали ее Башней. В лодочке из ладоней Петра был сейчас макет из картона, маленький и не слишком подробный, но верно передающий суть. – Она и впрямь прекрасна, – задержав дыхание, Даниил подушечками пальцев трогает тоненькие грани и хрупкие, почти прозрачные крылья. Взять ее из рук Петра он не решался. – Как… математическая формула. Он кончил курс математики параллельно основному, в стремлении познать ее как основу всех наук, и многие формулы нашел красивыми в своей правильности. – Или как сердце. Самая сильная мышца в теле, не прекращающая работать ни на секунду. Порой, глядя на анатомические атласы, ему казалось, что вся система кровеносных сосудов и все мышцы и кости вырастают из сердца, как побеги из семечка. – Или… как цветок? Не так давно он слегка углубился в труды по ботанике, готовясь к работе с сalyptra thalictri, и они оказались не так скучны, как он раньше считал. – Наша Роза, – уверенно подтверждает Андрей. Он тоже не отрывает глаз от простенького макета, который в полутьме, кажется, что тихонько качается из стороны в сторону. – Это где-то 1 к 200 реального размера, я думаю, – Петр звучит почти шепотом. – До сих пор поверить не могу, что мы оставили ее там. Одну. Андрей, а вдруг?.. Его лицо потемнело, голос дрогнул. Андрей уверенно и очень ласково взял руки брата в свои, образовав еще одну лодочку под лодочкой. – Она все еще там. И будет там всегда, брат, если не веришь мне, так верь в нее. Словно разом прекратила существовать блекло-белая комната, перестали быть слышны негромкие разговоры и скрип стульев. Даниил попытался представить, какова же истинная высота их Розы, и у него перехватило дух. Немного робко он протянул руку и обнял двойную лодочку Стаматиных сбоку. – Omnia praeclara rara. Я бы очень хотел на нее посмотреть. – Приезжай, – Петр, кажется, расслабился, потерся щекой о плечо брата. Обещать Даниил не стал. В плотном расписании лекций, исследований и конференций пока что не намечалось ни единого окошка. Ему и сегодняшний-то выходной отрабатывать придется, оставаясь в лаборатории до поздней ночи и нагоняя график. – Вы потому и приехали? – неожиданно догадывается Даниил. – Неужели, гениальнейшие архитекторы нашего времени не верят в свой талант? Петр беспомощно улыбнулся, жалобно изогнув брови, и пожал плечами. – Si vox… Лучше по-простому скажу. Если есть голос – пой. Вы же сами видели. На вашем Танцующем мосту до сих пор люди спотыкаются. Андрей довольно крякнул и приосанился. – Ваш мост есть. И она есть, – Даниил осторожно забирает себе макет Башни-Розы и поднимает высоко над головой на вытянутой руке. Пускай даже и выглядит глуповато, будто у них какой-то детский кружок тут, ему все равно. – Она подпирает собой небосвод и попирает земные законы, разве это – не рукотворное чудо? – И зажигает над собой новые созвездия. Может, ты и прав, – лицо у Петра разглаживается, он улыбается теперь чуть уверенней и благодарно сжимает его ладонь. – Спасибо, Даниил, что веришь в нас, брат. Макет отложили, красиво устроив на журнальном столике. Петр вытер лицо рукавом и заинтересовался чьим-то оставленным альбомом для акварелей. Андрей с хитрым видом потянул Даниила к окну, где тяжелые портьеры спадали от потолка до самого пола, белые с блестящей серебряной нитью. И втолкнул к стене, в темноту за слоями плотной ткани. Шторы были не пыльные, пахли мылом и приглушали все, что происходило снаружи. – Он боится, что не сможет создать больше ничего подобного, – Андрей нередко говорил за брата, разъясняя спутанные его мысли. – И что даже сейчас кто-то постоянно пялится на нее, хочет прибрать к рукам. Андрей опирается рукой о стену над его головой, между ними почти нет места, Даниил дышит ему куда-то в ключицы, в не застегнутый до конца ворот. Он закусывает губу. Помочь братьям он ничем не может. Разве только… – Если моя работа… если я смогу расширить границы человеческой жизни. Тогда у вас с ним будет куда как больше времени, чтобы придумать, как с этим справиться. – Тогда я не прочь побыть твоим первым подопытным, – Андрей смотрит на него ласково, его ладонь уже трогает Даниила за бок под кромкой жилета, гладит и проминает место над подвздошным гребнем. Даниил только от этого невыносимо краснеет и бормочет. – Ad libitum… И, кажется, в моих достижениях будет куда больше твоих заслуг. Я придумал кое-что, не побоюсь этого слова, прорывное. – Вот как? – Андрей уже легонько целует его в кромку подбородка, полностью подтверждая мнение Даниила об отсутствии у него чувства стыда. – Да, это пришло мне в голову вчера ночью, когда я… когда мы… – Когда я входил в тебя так глубоко, что у тебя ноги тряслись? – тон у Андрея невинный-невинный. Картинно закатив глаза, Даниил глубоко вдыхает, досчитывает до трех и выдыхает. Нет смысла читать отповедь, Андрей прав, в конце концов. – Да, тогда. Кхм. В общем, это было прозрение! Знаешь, меня будто током ударило… – Если доброму доктору нужна еще парочка озарений, я всегда готов предоставить свои услуги, – Андрей говорит ужасные пошлости, совершенно неоригинальные по мнению Даниила, и он не может придумать никаких других средств заставить его перестать ерничать, кроме как занять его рот своим. Слышно, как Петр помягчевшим голосом просит кого-то наиграть «Грозу». Вчера идти и слушать премьеру он отказался, а сегодня, посмотрите, ему вдруг стало интересно. Даниил думает, что это хороший знак. Он уже так привязался к братьям. Вернее даже – Андрей привязал его к себе, и потом сам Даниил привязался к Петру, и теперь желал им счастья с той же отчаянностью, с какой стремился побороть смерть. Зазвучал рояль. Певицы не нашлось, и наигрывал кто-то явно по памяти, но получалось все равно прилично, вызывало похожее чувство смятения, будто и впрямь гроза идет. Губы у Андрея были уже привычными – жесткими и подвижными, и за плотной портьерой потихоньку начинало не хватать воздуха. Кто-то за роялем заиграл прилипчивый припев, и вдруг – короткий истерический визг инструмента, хлопает громко крышка, слышно, как опрокидывается стул. За шторой уже почти совсем темно, а снаружи становится очень тихо. Это не та интеллигентная мягкая тишина, как раньше, нарушаемая деликатным полушепотом и тонким звяканьем фарфоровых чашек о блюдца. А мертвая, удушающая. У Даниила холодеет затылок. – Правительственная Инквизиция. Сохраняйте спокойствие, господа. Мы здесь лишь за двумя людьми, остальным бояться нечего. В неверном сером мраке черты лица Андрея искажаются, плывут, и глаза кажутся непрозрачными и совсем черными. – Один есть, забирайте. Даниил чувствует, как к горлу подступает ком, и слышит стук нескольких пар ботинок по паркету. Возня. Коротко охает Петр. Даниил уверен, что это именно Петр, но вот голос комиссара… Он зажмуривается изо всех сил, разгоряченное недавними ласками тело теперь покрывается холодной липкой испариной. В голосе, отдающем приказы, он узнает голос младшего брата, и ему не хочется в это верить. Недопустимо и глупо для ученого с его статусом, но… Андрей рычит. Коротко и глухо. Шея и плечи у него страшно напрягаются. Даниил зажимает себе рот ладонью, сами собой изгибаются брови; хочется схватить Андрея за руку, за рукав красивой рубашки в полоску, которая так ему понравилась, но пальцы смыкаются на воздухе, Андрей, чертов пижон, закатал рукава до самых локтей. И даже не обернулся, шагая наружу. Даниил слышит, как Андрей кричит что-то, звуки ударов кулаками, топот и грохот ломающейся мебели, какой-то звон, всё как сквозь толщу воды. Выстрелов не слышит, и от этого узел в груди чуть отпускает. Все равно шумит в ушах и ноги дрожат, не дают двинуться, выйти, помешать несправедливости, увидеть, как родной брат отнимает у него любимого человека. Их же казнить приказано, чертовы нелюди!.. Когда Даниил все-таки вываливается кулем из-за портьеры, «Белая гостиная» почти пуста. Плачет в дальнем углу какая-то девица. Два знакомых лица с Химического факультета у рояля – помогают встать кудрявому тощему парню. Больше нет никого. – Вот так же и Варнаву забрали, – загробно бормочет один с Химического. – Уволокли, мешка на голову не хватало только. Сам видел. На ватных ногах Даниил подходит к тому месту, где они с братьями сидели. Дорожная сумка вывернута наизнанку, причудливая фигурка из картона упала и закатилась под софу. Даниил бухается на колени, сгорбленно тянется за ней  трясущейся рукой. – Лёню-то за что? Он же всё для людей. Вакцину от туберкулеза создать пытался… Дальше Даниил не слушает. Бегом, бегом, через одни двойные двери, через вторые, по длинной, покрытой ковром лестнице, в фойе, на улицу. Этим вечером куда холоднее, чем вчера, мокрый лоб обдает ветром, красивая блуза липнет к спине. Раздается оглушительный рев клаксона, Даниил находит глазами источник – в конце улицы, распугивая вечерних прохожих, несется блестящий новенький Форд. Верх открытый, Даниил хорошо видит затылок Андрея, сидящего рядом с водителем и чуть не выхватывающего у него руль. Слышна ругань. Машина с ревом сворачивает за угол, Даниил понимает, что так и не разглядел в ней Петра, и ему остается только надеяться, что тот просто распластался по заднему сиденью или даже стек ниже, это легко было представить. Людей в черных плащах, однако, тоже нигде не видно. Не слышно суеты, никто не гонится за Фордом. Зажигаются электрические фонари. Как же поспеть за ними. Думай, Даниил. Машин поблизости больше не видно, до конки тоже далеко. Он вскидывает голову, когда слышит глухой и раскатистый гудок паровоза. Да, ведь вокзал совсем недалеко. Братья наверняка уйдут поездом, так же, как в прошлый раз, они ему рассказывали. Больше не раздумывая, Даниил бежит. Короткого пути он не знает, рисковать заблудиться во дворах не решается, и просто бежит, как может быстро. Ветер свистит в ушах, сердце натужно колотится, он совсем не привык к таким нагрузкам. Даниил дышит открытым ртом, и на него оборачиваются прохожие, и боже, да, он все еще в бусах. К черту, успеть важнее. Этой дорогой до вокзала должно быть не больше двадцати минут. …Он знал Леонида Варнаву. Застенчивый малый, иногда вел свободные лекции, и хотел, но всё стеснялся попроситься в «Танатику» – Даниил знал, но деликатно молчал, давая ему время созреть самому… Сбиваясь с дыхания, Даниил проносится мимо городового, в спину слышен возмущенный свист. Быстрее всего попасть на пути можно через вокзал насквозь, лавки, лавки, дамы со шляпными коробками, носильщики с тележками, набитыми чемоданами, только бы успеть… Он выскакивает на перрон. Состав, кажется, южного направления, выпускает клубы дыма и медленно трогается с места. Даниил движется параллельно с ним, судорожно заглядывая в низкие окна, и спотыкается от радости и удивления, когда действительно находит их. Живых и по виду невредимых. Андрей ведет брата за руку, они быстро пробираются по вагону, то и дело оглядываясь назад, и Даниил напрягается, пробегая еще несколько окон в том направлении. Кажется, никого. Поезд набирает ход, состав невероятно длинный. Даниил останавливается, хватаясь за горло, душит запоздалый спазм облегчения. Они не дадут себя в обиду, это же Андрей, когда он уступал какой-то паршивой Инквизиции? Состав наконец обрывается, последний вагон отдаляется все быстрее, весь перрон заполняет долгий гудок. На периферии зрения, где-то сбоку и сзади Даниил замечает метнувшееся черное пятно, потом слышит металлический лязг и глухой удар. Кто-то, разбежавшись, сумел запрыгнуть на торец вагона, уцепившись рукой за поручень. Даниилу сперва показалось – какой-то бедолага не успел на свой рейс. Но это высокий человек с копной темных волос, в длинном черном плаще, застегнутом под горло. Тяжелые ноги сами несут Даниила, сперва медленно, потом все быстрее. Поезд разгоняется тоже, ему никак не догнать. Человек висит черным жуком, едва удерживаясь на трясущейся подножке, и никак не может ухватиться за поручень покрепче, двумя руками. Наконец, хрупнув, подножка подламывается с одного бока. Человек балансирует в таком виде еще некоторое время, но ему все-таки приходится спрыгнуть – спиной вперед, чудом приземлившись на обе ноги и не упав. Поезд еще раз долго гудит, удаляясь все быстрей. У Даниила до боли крепко сжимаются зубы. Тяжело дыша, он смотрит, как Дима отряхивается, как с путей влезает обратно на перрон. Как щурится вслед составу и потом разворачивается, будто бы только теперь заметив Даниила. Даже не удивляется, только быстро окидывает глазами и ничего не говорит. – Т-ты… – Даниил чувствует, что его мелко трясет. Хочется сыпать проклятьями, невероятно сильно хочется сказать, как он его сейчас ненавидит. Припомнить все детские обиды, все тупые насмешки. Всей душой осудить приверженность таким Властям, которые казнят людей налево и направо… Даниил не может. Зубы скрипят. Наружу почему-то просится глупая, беспомощная просьба. – Верни их! У его брата совершенно непроницаемое лицо. Почти скучающее. – Я только следую приказу. Из ближайших дверей вокзала выбегают три человека в черном. Дима стреляет в них глазами и делает властный жест рукой. Проходя мимо Даниила, он тихо говорит: – Но казнь им больше не грозит. Стучат каблуки, Даниил остается один на пустом перроне. Ветрено, остывший жемчуг холодит шею и грудь. Он все это время не выпускал из руки картонный макет рукотворного чуда, и теперь, в оранжевом свете вокзального фонаря, он оказался совершенно измятым.