Нет суда на дурака

Когда Стаматиных наконец засекли снова, Дима, как назло, находился едва не на другом конце страны. Радовало только то, что засекли их за делом – в отдаленном от Столицы селе близнецы развернули натурально стройку, и, следовательно, на какое-то время точно там задержатся. Выходка была возмутительная, но Дима уже ничему не удивлялся. Очевидно, Стаматины ни во что не ставили не только волю Властей, но и его, Дмитрия Данковского, усилия. Должно бы быть обидно, но Диму, напротив, это только раззадоривало. Он хорошо видел в лицах Стаматиных – они не боятся Инквизиции, не боятся быть пойманными и попросту получают удовольствие, играясь с огнем. Дима планировал научить их считаться с теми, кто стоит выше них. Последний отрезок пути до Крета, в пригороде которого, как докладывают, беглецы устроили незаконную стройку, Дима проделывает уже с наступлением календарной осени. В очень старом поезде, судя по всему, одной из самых первых моделей, ужасно жесткие лавки. Направление популярное, дальше за Кретом начинается Аротов Крюк, в который входит больше десятка поселений, в большинстве своем, промышленных. Поэтому свободных мест практически нет. Но вся лавка с Димой рядом свободна, как и та, что напротив. Люди сторонятся человека в форме правительственного комиссара, и винить их в этом сложно. Дима не снимал формы всё то время, что длилась его погоня.  Просто не видел в этом смысла – знак перечеркнутого сердца на груди открывал перед ним большинство дверей и отлично развязывал языки. К тому же, по его личному мнению, форма ему чертовски шла. К этому моменту он отослал своих подручных обратно в Столицу – опаздывать на поезда и упускать беглецов у Димы отлично получалось и без чьей-либо помощи, а от их кислых непримечательных лиц его уже воротило. Оставил только одного, просто для надежности – Стаматиных-то было двое. Не то, чтобы он боялся, что не справится с ними в драке, но близнецы уже показали себя совершенно дикими, и упустить их снова из-за глупой гордости решительно не хотелось. Так что Дима оставил при себе Мирона. Вообще, принятую в Инквизиции систему он находил ужасно непрактичной. У подручных и осведомителей не было имен. Даже кодовых или, к примеру, номеров порядковых. Из-за этого работать с ними было совершенно неудобно, и хотя за месяцы погони Дима начал легко различать взятых с собой троих – у него постоянно возникали проблемы с тем, чтобы обратиться к кому-то из них отдельно. Подручных это, кажется, совершенно не волновало. Они все были одинаково коротко стрижены, в одинаковых куцых черных кожанках и с одинаково пустыми глазами. У Мирона, как ему казалось, глаза были немного умные, так что Дима выбрал оставить его. Дать им всем номинальные имена придумалось запоздало – уже когда они с Мироном остались вдвоем, так что имени удостоился он один. У Мирона, помимо неглупых глаз, был рот немножко насторону, едва заметно. На левую, если смотреть ему в лицо. Дима Мирона отправил ходить по вагонам, слушать, что говорят люди, это никогда не бывает лишним. Сам строил планы – перебирал в уме, как лучше сцапать Стаматиных, чтобы в этот раз точно не ушли. Это было особенно удобно потому что вокруг него образовалось пустое пятно, и даже стоящие на ногах пассажиры старались как-то отойти подальше. В пятне и рядом с ним также было тихо – никто не хотел вести разговоры о политике или обсуждать частную жизнь рядом с таким человеком, хоть его фотографий пока не печатали в газетах. Это было Диме только на руку, он мог спокойно размышлять, разглядывая купленную на вокзале бумажную карту Крета. Нашлось несколько перспективных проулков, заканчивающихся тупиком – в один из таких вполне можно было бы загнать Стаматиных… В какой-то момент в вагоне стало еще тише, чем было до этого. Дима заметил это сразу – тишина возникла в дальнем конце и двигалась в его сторону как волна. Стало видно, как стоящие люди расступаются с такими лицами, будто ничего особенного не происходит и им просто захотелось перешагнуть немного в сторону. По вагону шел человек, одетый как инквизитор. Дима сразу узнал Карминского – у того было примечательное угловатое лицо и острый взгляд. Направлялся Карминский прямиком к нему. Не то, чтобы это было что-то из ряда вон, но подобная встреча за пределами Инквизитория, даже и за пределами Столицы – не походит на случайность. – Инквизитор встречает инквизитора, – Марк Карминский тонко улыбается, сощурив внимательные глаза, и спокойно усаживается напротив Димы. – Тоже направляетесь на юг, Данковский? – Это ведь южный поезд, – Дима отвечает в тон, внимательно разглядывая собеседника. Он всё лето не вылезал из душных поездов с жесткими лавками, и Карминскому это должно бы быть прекрасно известно. Уж не послали ли его Диме на замену, устав ждать результата? – У меня дело в Крете. – О, я наслышан, – видимо, Дима заметно напрягается, потому что Карминский примирительно поднимает ладони. – Ваше беспокойство излишне. Арест Стаматиных пока что полностью в вашей компетенции, – сказав это, он отворачивается к окну, будто тянущиеся лесополосы представляют для него великий интерес. «Пока что». Кивнув, Дима тоже глядит за окно. Неясно, зачем бы Карминскому его запугивать. Если бы Власти были недовольны его работой, Дима узнал бы об этом первым. Нет, у него еще есть время. Стаматины для Властей – как очень редкая заграничная конфета. Такую можно и подождать подольше, она от этого только вкуснее станет. Глухая тишина в вагоне постепенно рассеивается, люди начинают разговаривать между собой – о неважном и пустяковом. Дима спрашивает, просто чтобы поддержать беседу: – Что-то случилось на Аротовом Крюке, раз там потребовалось вмешательство? – Война, – просто отвечает Карминский и снова улыбается. – По моим прогнозам – начнется дня через два-три. Это будет скучная гражданская война, ее предпосылки мы контролируем вот уже пять лет, и она только пойдет на пользу стране. Но все-таки лучше за всем там присмотреть. – Вы уж присмотрите, – Дима копирует его улыбку. Поезд делает короткую остановку на крошечной станции посреди ничего. Карминский с интересом наблюдает, как за окном топчутся люди, садятся на поезд и сходят с него. Должно быть, странно выглядят двое людей, по самый подбородок затянутые в черное, молча сидящие друг напротив друга на старых облезлых лавках. Карминский при этом еще и бледный до чертиков, будто всё лето просидел в подвале. Может, так оно и было конечно, в подвалах Инквизитория есть, чем заняться. – Должен признаться, я был весьма огорчен, когда дело Стаматиных поручили именно вам, – Карминский снова заговорил первым, когда поезд тронулся. – Вот как? Неужто у вас какой-то личный интерес? – Виновен, – Карминский шутливо склоняет голову, как бы извиняясь, но Диме прекрасно видно, что глаза у него остаются холодными. – Я несколько лет ждал, когда же Власти изменят свое решение касательно их судьбы. Стаматины уникальные люди, согласитесь? Ответить Дима не успевает. В торце вагона возникает какая-то толчея, и потом довольно громко звучит «Гроза». Ее нетрудно узнать даже притом, что играют явно на баяне, а у певицы чрезмерно низкий голос. Вагонные музыканты. Даже спустя три месяца, популярность песня до сих пор не теряет, люди оживляются, кто-то даже подпевает. На удивление, Карминский оживляется тоже. Его буравящие глаза даже начинают как-то блестеть. – Скажите, Данковский, вы ведь внимательно изучили объект своего дела? Ознакомились с теми интереснейшими сооружениями, которые Стаматины подарили нашей Столице? – Любопытные архитектурные высказывания, – кивает Дима. К чему он клонит? – Разве что одно из них оказалось закрыто для посторонних. – Дом Дом, – Карминский удовлетворенно выдыхает, будто теперь разговор начал доставлять ему настоящее удовольствие. – Закрыт по моему приказу. Видите ли… я собираю скромную личную коллекцию. Дима вежливо молчит какое-то время. Можно было бы подумать, что это такая нелепая шутка, но вряд ли Карминский пришел сюда к нему, чтобы просто пошутить. Машинальным жестом Дима поправляет волосы – за время погони они отросли и теперь неудобно лезут в глаза. – Понимаю, все мы порой позволяем себе маленькие слабости. Не расскажете, что еще входит в вашу коллекцию? – Эта песня. Можно даже сказать – я ее создал. Карминскому явно доставляет удовольствие наблюдать за его реакцией – Дима еще не приблизился к восхитительной способности Орфа полностью прятать любые свои мысли. Артисты, в третий раз повторяя прилипчивый припев, идут по вагону, собирая монеты с довольных слушателей – они выбрали песню правильно. Дима внутренне вздыхает. Ему вообще не нравится игра, которую затеял Карминский, и не нравится, что правил этой игры он не знает. Но Карминский явно ждет от него конкретного вопроса, и, поддаваясь, Дима его задает: – И чем она так уникальна? – Всем. Дима вздыхает про себя еще раз. – Марк, послушайте, я не вполне понимаю, – он обводит круг рукой, как бы намекая, что не понимает примерно ничерта из того, что Карминский несет. – Позвольте, но вашей службе почти год. Разве ваш… патрон до сих пор не объяснил вам? – Карминский откровенно насмешничает и подается телом вперед, несколько понижая голос. – Концепцию невозможных объектов. В вагоне снова довольно тихо. Музыканты перешли в следующий, народ возобновил негромкие пустые разговоры. Да, может и не стоило тащить Орфа на руках через весь Инквизиторий, надеясь никого не встретить по пути. Но если бы даже Дима знал об этом заранее, все равно не отказал бы себе в таком удовольствии. Задеть его этим Карминскому не удастся. Наверное. – Вижу, что нет, – тот садится обратно  и выглядит невероятно довольным. – Может, наш старый ворон просто не считает очередного своего ученика достаточно перспективным. Сколько он их уже сменил? Кажется, четверых. А может, удастся. А может, он просто устраивает цирк, но зачем ему это? Неужто только из-за того, что его не пустили гоняться за его драгоценными Стаматиными? – А может, он знает, что я не очередной, – Дима глядит ему прямо в его острые глаза. – И мне не всё требуется объяснять на пальцах. Карминский смеется, довольно долго, но глаза остаются совершенно ледяными. Закончив, он откидывается на спинку лавки и говорит: – Крет чудесный город. Советую посетить центральную площадь – тамошние фонтаны заслуживают внимания. Кивнув на прощанье, Карминский встает и уходит, заставив людей снова расступиться по сторонам. Ехать до Крета еще два часа. *** Фонтаны на центральной площади и впрямь чудесные – расположенные в форме большой шестиконечной звезды и высокие-высокие. Дима тратит на осмотр достопримечательности примерно полминуты, пока на арендованном авто проезжает через весь Крет насквозь, чтобы попасть на проселочную дорогу. За рулем местный мэр, любезно вызвавшийся сопроводить господина Инквизитора – научиться водить автомобиль Диме случая так и не представилось, поэтому он просто внимательно наблюдает за всеми его действиями и запоминает на будущее. Карминского выбросить из головы хочется, но не особо получается. Если бы быть сейчас в Столице, заваленным делами, чтобы не оставалось времени катать в голове дурацкие намеки. Может, конечно, и не дурацкие – с прошлой их встречи Карминский мог успеть доложить на него сотню раз. Или теперь – вернется с Крюка злой и пальцем Стаматиных не потрогавший – и побежит от обиды докладывать в верха. Мелочно, конечно, но кто знает, что у него в голове. Понятно, что в голове у него невозможные объекты. Вот, значит, как это называется. Если Карминский не пошутил… Дима почти уверен, что Кубы – объект именно такого толка. Или вот «Гроза» – если брать слова Карминского на веру, становится ясно, отчего всякий раз, когда ее слышишь – возникает где-то глубоко внутри смутное предчувствие беды, и что за той бедой – непременно последует что-то хорошее. Так подумать – отличное средство, чтобы подготовить народные умы к грядущей войне. Убедить, что она ведется во благо. Дима замечал это ее действие и прежде, но списывал на удачно берущую за душу мелодию и собственную излишнюю сентиментальность, которую вытравить пока никак не получалось. Из-за которой он в последние недели даже брался писать Орфу письма. Влюбленные и совершенно глупые. Что скучает, что вспоминает каждую минуту близости, и даже извинялся за тот первый раз, слишком спонтанный, и будто ему нужен только секс, а у него в самом деле чувства, и вообще он Орфа уважал и равнялся на него еще с детства, и интересно, помнит ли Герман их самую первую встречу… Все сжигал, конечно. Рвал на мелкие кусочки и сжигал в тот же день. А теперь вдруг подумалось, может, лучше бы и не сжигал. Отправил бы. Пускай бы у Смотрящих глаза из орбит повылезли. Пригородное поселение, где видели Стаматиных, было очень маленькое, и казалось еще меньше на фоне того, что они тут натворили. Прежде чем ехать, они с Мироном убедились, что стройка окончена, а довольные творцы уже празднуют успех по местным барам и днями отсыпаются в гостинице. Дима оставил Мирона за ними приглядывать – у него было целых два плана ареста, а посмотреть на свежее творение Стаматиных первым (раньше Карминского) хотелось просто из принципа. Что ж, это была… лестница. А чего он ожидал. Она смотрелась ужасно чужеродно, возвышаясь над небольшими деревянными домами, в основном, одноэтажными. Сколько этажей было в этой лестнице – Дима сказать затруднялся. Лестница, а точнее сказать, система из лестниц, скрепленных между собой узкими площадками, была то ли бетонной, то ли каменной и уходила вверх так резко, что Диме пришлось задрать голову, чтобы рассмотреть верхушку. День выдался пасмурный, на фоне низкого свинцового неба серые пролеты смотрелись как двумерные, как вырезанная из картона картинка. Вокруг – расчищенная от травы и камней площадка, ровная, овальная. Ни строительного мусора, ни лесов не видно. У основания самой первой лестницы, примыкающей прямо к земле и почему-то винтовой, лежит здоровенный камень с неровными краями, лежит так, что чтобы на лестницу шагнуть, пришлось бы лезть через него. Присмотревшись, Дима замечает на одном его боку выбитую надпись. P. et A. gemini И сразу ему хочется ехать обратно и хватать нахалов прямо сейчас и голыми руками. Значит, вот настолько они не боятся быть пойманными, настолько громко готовы заявлять о себе, пока еще могут. А он, дурак, даже писем своих не отправил. В итоге Дима никуда не поехал. Кретский мэр остался погостить несколько дней, и их обоих поселили у местного старосты. Ехать было все равно нельзя, поддаваться чувствам было бы глупо, и Дима провел бессонную ночь на пахнущей соломой постели, размышляя. Почти весь следующий день он торчит у лестницы. Просто стоит там, сунув руки глубоко в карманы плаща, и смотрит. Подняться наверх не решается – конструкция выглядит максимально ненадежной, не видно никаких точек опоры, и кажется, что на ветру весь этот бетонный исполин бесшумно покачивается. Высокие места ему нравились всегда, но в этот раз оказаться там не тянуло. Хотелось, дождавшись полудня, посмотреть, будет ли от лестницы такой же эффект, как тогда от Врат Вниз. Но дни, как назло все были темные, беспрерывно накрапывал дождик, делая лестничные пролеты блестящими, будто отлитыми из стекла или жидкого металла. После обеда приезжает с докладом Мирон – ситуация не изменилась, не похоже, чтобы близнецы собирались уехать прямо сейчас. Дима кивает ему, а сам смотрит – на рот его косой, на немного умные глаза, которые на этой службе наверняка много чего видели. И на лестницу Мирон не глазеет совсем, будто каждый день мимо таких ходит. А ведь Дима его давно знает, часто видел у Орфа. Не в тот день, нет. В другие, с донесениями, с мелкими поручениями. И в самую свою первую ночь на службе видел, Дима теперь припоминает. Что у Мирона в голове, интересно. И что в голове у Стаматиных, раз они жизнью рискуют ради возведения эдакой несуразной конструкции. Зато Дима знает, чего у них в головах точно нет. Информации о том, что со дня на день начнется война. Она не началась на следующее утро, зато Дима решился все-таки забраться на проклятую лестницу. Он видел, как на ее верхней площадке играются деревенские дети, как у них из рук выпадают деревянные фигурки зверей и куклы, бьются туда-сюда о хаотично расположенные пролеты и разлетаются на части, ударившись о ровную землю. Почему-то это детей не пугало, и они забирались туда по-новой. Так что Дима забирается тоже. Ступеньки, ровные, одна к одной, и мокрые, но совсем не скользкие, оказываются по ощущениям довольно надежными. Ничего не дрожит и не шатается. Перил нет, первый винтовой пролет поднимает его сразу на уровень второго этажа, затем, перемежаемые небольшими площадками, где толком не развернуться, следуют несколько прямых пролетов. Лестницы все разной длины, расположены с разным уклоном и в разных направлениях. Дима силится углядеть какую-никакую структуру или ритм, и никак не может. Когда от земли его отделяет метров двадцать, Дима наконец оказывается на верхней площадке. Она ненамного больше остальных, и не особо понятно, как тут размещается стайка детей без страха улететь вниз. Хорошо видно Крет, растянувшийся странным цветастым пятном, и сам пригород, маленький  и невысокий. Ветер треплет волосы, дышится глубоко и свежо, но больше не происходит ничего особенного. Ничего такого уж невозможного. Правда, когда Дима только начинает спускаться, одна из ступенек под ногой чуть крошится. Опасности никакой нет, отламывается совсем небольшой кусок и падает вниз, обнажая торчащую арматуру. Ну вот, перехвалил, получается, за ровные ступеньки. Спустившись, Дима отыскивает отвалившийся кусок. Тот, упав с высоты, раскололся на несколько частей поменьше, и, выбрав один из получившихся камней, Дима уносит его с собой. Подарит Карминскому при случае. В его коллекцию. На следующий день Дима снова торчит у лестницы. Подниматься больше не хочется, да и Мирон вот-вот должен появиться. – Дядь, а дядь, ты чего тут топчешься? – немного шепелявый детский голос заставляет Диму обернуться. – Всё самое-то интересное на верхотуре, там. Парня Дима, конечно, заметил сразу – тот уже минут двадцать ковырялся в земле неподалеку, и Дима полагал, что друг другу они ничем не мешают. Пацан был рябой, грыз здоровенное яблоко и одет был как типичный деревенский житель – в вещи, доставшиеся от кого-то из старших. Пацана Дима узнал – тот был завсегдатаем лесенных игр. – Я наверху уже был, – Дима даже улыбается ребенку, хотя настроения нет. Сегодня тоже дождь. – Ничего там такого нет. – Значит, дурак ты, дядь. Пацан сплевывает себе под ноги, совсем по-взрослому, и топает в сторону ближайших домов. Дима замечает, как с противоположной стороны, от дома старосты торопливо приближается Мирон. Похоже, что с новостями. Приставучий пацан вдруг отчего-то передумывает уходить и, остановившись в нескольких шагах, добавляет вполоборота, как бы между прочим: – Стройка-то какая спорая была – хаты у нас так быстро не складывают. Похоже, приезд столичных архитекторов оказался здесь настоящим событием. Про ход строительства Дима расспросил местных первым делом – в особенности тех, кого Стаматины привлекли к работе. И как оказалось, немалую ее часть приезжие проделали лично – и камни носили, и бетон замешивали, и ночевали прямо здесь, на земле – несколько дней назад еще было почти жарко. – Городские сами кирпичи таскали! И заплатили нашим всем столько, как… как поле картохи продать! – пацан говорит так, будто это его какая-то личная гордость, и посматривает на лестницу с какой-то прямо нежностью. – Отличная все-таки штуковина вышла. *** Крет поменялся очень быстро. Красивые фонтаны на центральной площади отключили, и теперь хмурое осеннее небо отражалось в неподвижной воде, которую в суматохе забыли спустить. Поставили большую палатку, и к ней выстроилась жиденькая длинная очередь. На начавшуюся только что войну уже набирают добровольцев. Процесс небыстрый, пройдет дней пять, прежде чем прибывший на вокзал длинный, в двадцать вагонов военный состав повезет людей на распределение. Придуманный Димой план был простым, но изящным. Интересно, оценил бы Герман? Дима думает об этом, дожидаясь, когда Мирон выполнит свою часть работы. Он должен был уже ворваться к Стаматиным и громко, но бесполезно кричать, что они арестованы. Дима даже разрешил ему палить в воздух для убедительности. И тогда вспугнутые Стаматины рванут к вокзалу, уверенные, что и в этот раз легко уйдут поездом. Здесь он их и ждет. Немного в сторонке, чтобы иметь возможность наблюдать, как они, едва одетые и без багажа, вбегают на перрон. Их останавливают начальник станции и приставленный к составу военный офицер, слышна ругань. На Петре мятая рубашка застегнута через пуговицу, на Андрее вовсе распахнута, они лохматые оба, но это не мешает старшему из братьев теснить от вагонов и офицера и станционного начальника. Дима выжидает ровно до того момента, когда разбушевавшийся Стаматин, громко перечисляя, сколько костей у них останутся целы, кидается на военного и получает прикладом под дых. Несильно, и это Дима считает маленькой, но честной платой за все эти месяцы мучений. – Андрей Стаматин, Петр Стаматин, – он заставляет всех участников представления обернуться, неторопливо двигаясь к ним вдоль грузовых вагонов, выкрашенных в цвет обожженной глины – армейские красили таким всё подряд. – Все поезда временно остановлены из-за напряженной ситуации на юге. Но не волнуйтесь. Конечно же, Стаматины срываются с места, не дослушав. И останавливаются тут же, потому что Мирон смотрит на них своими немного умными глазами и все-таки стреляет в воздух. Начальник станции испуганно приседает, закрыв голову руками прямо поверх фуражки, вскидывает карабин мгновенно собравшийся офицер, Стаматины резко тормозят, налетая один на другого. Диме кажется, Мирону весело, хотя выражение лица у него непроницаемое, как положено. – Не волнуйтесь, Инквизиция лично позаботится о вашем скором возвращении в Столицу, – Дима договаривает, будто ничего не произошло. Он подходит, оказавшись за спиной у Петра, и Андрей тут же дергается к брату, но его останавливает дуло револьвера Мирона. Мирон настойчиво давит Андрею в затылок, серьезно ранить игрушку Властей все еще нельзя, но беглецы-то этого не знают. У старшего Стаматина дикие глаза. Он выглядел бы нелепо в мятой, чем-то заляпанной рубахе, не застегнутой и с одной стороны замявшейся в пояс брюк. Но он щерится, показывая ровные зубы, и быстро ныряет рукой за спину, к поясу. Даже пули в затылок не боится, – думает Дима и повторяет за Мироном. Длинное тонкое дуло новенького кольта погружается в спутанные волосы Петра, пока не упирается в череп. Дима чуть давит, заставляя его голову качнуться вперед. Он купил кольт на первую зарплату, но пока ни разу не пускал в дело. Просто не было необходимости. Люди уже умирали по его вине, но не от его рук. В инквизиции чаще всего так и происходит. – Это конец. Больше бегать не выйдет, – Дима смотрит Андрею в глаза. Он хорошо чувствует, что Петр весь дрожит, передавая движение его руке. Ему видно, что Андрей трясется тоже, только скорее от ярости. – Это кто так решил? – у Андрея глаза бегают – от брата на Диму и обратно. Он как зверь в ловушке. Но бежать и правда больше некуда. – Я, – коротко отвечает Дима, и сам себе интонацией напоминает недавнюю беседу с Карминским. Морщится. – Вы пойдете со мной. Он делает глазами знак Мирону, и они синхронно звякают наручниками. Теперь, официально, беглые архитекторы под крылом инквизиции и вскоре вернутся во взрастившую их колыбель. Чтобы, вероятно, сгнить там заживо за решеткой, дожидаясь, пока Власти с ними наиграются. Или чтобы свести счеты с жизнью – он не сомневается, что Стаматиным достанет ума до такого додуматься и достанет характера, чтобы воплотить. Старшему так точно. Они с Мироном ведут своих пленников несколько кварталов, той же дорогой, какой те бежали к спасительному вокзалу. Дима решил не плодить сущности и пока разместить Стаматиных там же, где они отдыхали от трудов все эти дни. На улице на них стараются не смотреть, переходят на другую сторону, а многим  вовсе не до них – некогда возмущаться комиссарскому произволу, когда на собственные плечи давит тяжесть начавшейся войны. За которой Карминский, как бледный паук, с удовольствием присматривает. Эта мысль очень неприятно давит где-то в желудке, но Дима решает отложить ее до лучших времен. Сперва Стаматины, выпившие из него столько крови. – Хороша ищейка – все лето поймать не могла! – Андрею, видимо, уже выпитой крови мало, и он разглагольствует на всю округу, шагая широко и лениво. – Что, жарковато было в плащике бегать, юбка между ног путалась? – Дима с силой тычет его между лопаток дулом кольта. Андрей, скривившись, сплевывает под ноги. – Урод волосатый. Это Дима просто оставляет без внимания. Не завидует он тому, кому придется их охранять, когда он сдаст этих двоих с рук на руки, и это перестанет его касаться. С мрачной злостью еще раз подумалось о Карминском. Вот сюрприз его ждет, когда его руки наконец дотянутся до пресловутых Стаматиных. Портье в небольшой, винтажно обставленной гостинице, увидев своих постояльцев в такой компании, опускает глаза и, не дожидаясь вопроса, называет нужный номер и как туда добраться. У Стаматиных там жуткий бардак, который назвать даже творческим беспорядком не получается. Дима внимательно оглядывает номер, пока Мирон быстрыми отточенными движениями обыскивает братьев. Не то, чтобы Диме было интересно, но чем больше дополнительной информации удастся собрать – тем лучше. Правда, трудно сказать, какую полезность несет разглядывание валяющейся повсюду одежды и каких-то кубиков красок, развороченной кровати и задернутых штор. Стаматины поснимали со стен картины – с какими-то незатейливыми пейзажами – и прямо поверх них, запачкав и рамы и мебель вокруг, намалевали что-то свое. Что  – Дима определить не смог бы при всем желании. Часть картин свалена на полу, и бежевый ковер там весь в хаотичных пятнах краски.  Пока Мирон методично обшаривал совершенно сникшего Петра, Андрей продолжил разглагольствовать, развязно, но пусто: о беспределе, о границах возможного, о подрезанных крыльях и о том, что все они, псы инквизиторские, однажды подавятся собственным дерьмом. Слушал Дима вполуха. Закончив с одним братом, Мирон перешел ко второму, и оставленный Петр так и стоял с остекленевшими глазами, совсем не двигался. Посередине комнаты выдвинут массивный обеденный стол, на нем тоже краски и стянутое с постели одеяло, всё скомканное. На него Дима приподнял удивленно бровь, размышляя о смысле этой композиции, и тут же столкнулся с прямым взглядом старшего Стаматина. Андрей смотрел ему прямо в лицо и ухмылялся, широко, с вызовом. Композицию нарушает Мирон, невозмутимо (даже не поморщился, вот что значит профессионал своего дела) спихнув одеяло на пол. На освободившееся место он выкладывает узкий стилет и короткий изогнутый нож с резной ручкой. – Это всё, – Мирон добавляет к ножам большую серебряную зажигалку, и Дима кивает ему, коротко дернув головой в сторону выхода. Теперь остается только организовать поезд, который доставит их обратно в Столицу. Для особого состава даже военным придется на время открыть пути и отогнать своего исполина. Как только Мирон закрывает за собой дверь, старший Стаматин моментально прекращает свое выступление, будто перед одним только Димой ему стараться не хочется. Вместо этого он, протопав к стульям, составленным в один из углов и действуя ногами, подтаскивает один брату, другой себе. Видно, как нелегко ему это дается с закованными за спиной руками, но вид Стаматин при этом имеет самый гордый. Петр, грустно глянув на предложенный ему стул, садится не торопится, и даже отворачивается. Тогда Андрей легонько толкает его плечом в плечо и что-то негромко говорит, какое-то короткое слово, которое Дима не может разобрать. То есть, слышно отчетливо, но больше всего похоже на набор звуков. На это Петр кивает и садится, и Диме кажется, что теперь он выглядит куда менее подавленно. Сам Андрей усаживается более оригинально, взгромоздив длинные ноги на стол, будто ничего не может сделать как все нормальные люди. Штанины при этом глупо задрались, и Дима подумал, что как на вид, сидеть Стаматину так совершенно неудобно. – Ну так что, когда казнь? – Андрей даже как-то умудряется покачиваться на стуле, уперевшись одной ступней в край стола и балансируя на двух ножках. – Последнее слово хоть дадут сказать, или как в прошлый раз? – Андрей… – Петр впервые подает голос, и звучит то ли испуганным, то ли укоризненным. Скорее второе. Впервые Дима задумывается, что интересно, как вообще с ним Даниил общается? Он же жуткий сноб и всегда бесится с нелепых шуток, а из этого артиста непризнанного они так и сыпятся, хоть таз подставляй. – Приказ о вашей казни больше не имеет силы, – сообщает Дима, сохраняя спокойное лицо. – Власти лишь хотят видеть вас рядом с собой. К его немалому удивлению, на эти слова Петр вздыхает, громко, несколько даже театрально и очень горестно. И тянет: – Опять… – Интересно, на кой хер. Андрей на своем стуле балансирует совсем уже опасно и, откровенно говоря, Диме плевать, если так он свернет себе шею. Спасать сумасбродных архитекторов от собственной глупости в его обязанности не входит. Он спокойно отвечает: – Вам виднее. Странно, но Стаматины вообще не выглядят как люди, только что избежавшие смертного приговора. Петр таращится на измалеванные картины, будто первый раз видит. Андрей качается, деревянный стул раздражающе скрипит. Чтобы хоть чем-то себя занять до возвращения Мирона, Дима решает пройтись по комнате. На чайном столике, заваленном бутыльками с одеколонами и баночками с помадой для укладки – недописанное письмо. Дима приметил его с самого начала и планировал изъять уже после погрузки беглецов на поезд. Пальцем в перчатке он аккуратно прижимает загнувшийся краешек. «На этот раз пишу тебе из Крета! Наше турне проходит успешнее, чем ожидалось. Были уже везде, где хотелось, теперь станем возвращаться. В Столицу пока ни ногой. Скучаю по тебе, звездочка. Возьми отпуск и приезжай к нам в Город-на…» Видимо, на этом месте в номер ворвался Мирон, не дав Стаматину дописать свое любовное письмо. Дима поджимает губы. Должен ли он завидовать брату, совершенно свихнутый любовник которого дает ему неоправданно милые прозвища? Не должен, да. Да. Только в этот раз Мирон где-то запропастился. Что могло его задержать? – Старайся-не старайся, а мы все равно сбежим, – Андрей подает голос, перестав наконец измываться над несчастным стулом. – Это будет непросто, – Дима отворачивается от столика и от письма. – Инквизиторий охраняется… – Да плевать, как он там охраняется, – Андрей с громким стуком садится на стуле прямо и грохает ногами об пол. – Я, чтоб ты знал, волосатый, осужден на смерть в четырех державах. Еще дышу, как видишь. И я ни кого из вас не боюсь. Стаматин корпусом подается вперед, тянет шею и смотрит Диме в глаза тяжело, угрожающе. Получается типичный инквизиторский прием, на Диму не действует, он только вежливо кивает, давая понять, что принял информацию к сведению. Становится окончательно очевидно, что Стаматин и правда не боится и даже глупо обзываться умудряется с серьезным лицом, ничего его не смущает. И интересно, когда это они успели побывать заграницей и так много наследить. В досье этой информации не было. Значит, либо они это успели провернуть, пока Дима бесполезно колесил по стране (и тогда понятно, как и куда они время от времени пропадали), либо это просто блеф. Это, впрочем, теперь уже ничего не меняет. Но звучит красиво, этого не отнять. – Не надо, Андрей, – Петр вдруг поднимает голову и смотрит на брата. – Лучше давай… давай построим то, что им не понравится. Андрей, хмыкнув, коротко смеется, но брата не перебивает. – Что если нам… если построить еще одну? В самой Столице? И она будет так великолепна и так ужасна, что отравит ее всю и тех, кому она не по вкусу… Петр говорит сбивчиво, но Андрей смотрит на него с восхищением, и так неожиданно оно преображает его хищное лицо. – Может, так должно случиться, может, только так я смогу создать снова что-то столь же… Она будет злым близнецом нашей Розы, она погасит над Столицей все созвездия и станет самым прекрасным и самым страшным, что видели люди… – Петя… Это гениально. Это может сработать. Они будто напрочь забыли, что под арестом, что у них скованы руки и что, в конце концов, они не одни. Да не будто – Стаматины действительно обо всем забыли. Дима не говорит ничего, просто наблюдает за ними и внимательно слушает – он собирается основательно дополнить их личные дела (пожалуй, имело бы смысл завести вовсе одно на двоих). И, возможно, это будет полезно для «Гемини» – в тамошних опросниках было что-то на тему того, как один близнец подхватывает другого с полуслова. – Ячсмич. Петр вдруг говорит тарабарщину снова. В этот раз Дима отчетливо слышит смешное, определенно, ничего не обозначающее слово. В следующий момент Андрей, словно следуя этой странной команде, срывается с  места и, ринувшись на Диму, делает прицельный выпад ногой. Рефлексы не подводят, Дима с легкостью уклоняется от не самой ловкой атаки, уходя в сторону, но из-за андреевой спины неожиданно появляется также несущийся на него Петр, и Дима уже физически не успевает отреагировать и изменить направление движения. Петр таранит его, попадая макушкой в челюсть, зубы неприятно бьются друг о друга, но удар выходит несильный, а Петр явно не знает, что делать дальше. И Дима просто отталкивает его куда-то в сторону кровати, надеясь, что тот больше ни обо что не ударится головой. И понимает, что зря повернулся к старшему Стаматину спиной, но уже поздно – тот дергает Диму за ворот форменного плаща, больно надавив на горло, и в следующую секунду уже валит на пол, на мягкий ковер, садится сверху и  с размаху бьет кулаком по лицу. Тот факт, что Стаматин каким-то образом сумел освободить руки, отходит на второй план. Мирон, которого Дима явно перехвалил, выполнил свою работу плохо – на пальцах у Андрея жесткие металлические кольца  с острым краем, они рассекают Диме губу с одной стороны и щеку с другой, прежде чем у него получается поймать Стаматина за оба жилистых запястья. Получается и рывком перевернуться вместе с ним, оказываясь теперь сверху. От резкого движения с рассеченной губы срывается здоровенная капля крови, летит вниз и попадает Стаматину точно в глаз. Тот зажмуривается и смешно кривится в попытке проморгаться, но Дима не смеется, он коротко бьет в висок, рассчитывая наконец оглушить его. Стаматину все равно, будто голова чугунная, он весь извивается как бешеный, выкручивая свои руки из диминой хватки, и все никак не может избавится от крови, мешающей ему нормально смотреть. Дима пользуется этим и сам отпускает его руки, затем только, чтобы за грудки вздернуть и стратегически приложить затылком о пол. Ковер мягкий, голову не разобьет, но из строя вывести на время может… Сделать задуманного Дима не успевает. Успевает только заметить снова несущегося на него Петра – тоже без наручников, с совершенно дикими глазами и пустой, но все равно увесистой винной бутылью в руках. Андреем он прикрывается на чистой интуиции. Чем-то же надо защититься от потенциально смертельного удара по голове, а руки заняты… Толстое бутылочное дно с глухим звуком врезается в череп Андрея, Петр сдавленно вскрикивает и роняет бутылку, когда голова его брата безжизненно свисает на грудь. Глаза у младшего Стаматина больше не бешеные, они расширены от ужаса, и он падает на колени рядом с тем местом, куда Дима (не слишком бережно) уложил его брата, и тянет к нему дрожащие ладони. Диме этот театр двух актеров откровенно надоел. Он для проформы проверяет пульс Андрея и рану на затылке. Дышит ровно, крови немного, рана несерьезная, видимо, в последний момент Петр понял, что происходит, и сумел ослабить удар. …Конечно, криптофазия, и как он не догадался сразу. Считается, что близнецы утрачивают способность общаться на выдуманном ими языке, едва выйдя из младенчества. Опрашивая одинаково выглядящих людей в Столице, ему так и не удалось найти ни одного такого примера у уже взрослых братьев или сестер, но то, сколько литературы он прочитал по этому поводу… В какой-то момент от обилия этой темы Диме уже начало казаться, что и у него самого где-то ходит ненайденный близнец. А сейчас вот не раскусил с первого раза, что припрятали в рукаве Стаматины… Поднявшись на ноги, Дима неторопливо отряхивает измятый плащ, по привычке на ощупь поправляет прическу. Осторожно трогает разодранную губу – да, порвал серьезно, зашить бы, но до Столицы пока доберутся теперь. Шрам останется. На щеке ладно, там неглубоко вышло. – Сядьте, Стаматин, у вашего брата простая царапина. На удивление Петр его не игнорирует, тихо кивает и, поднявшись с колен, возвращается на свой стул. По пути зачем-то подбирает с пола раскрытые наручники, растерянно вертит их в руках, не отрывая шокированного взгляда от брата. – Как вам удалось их снять? – Диме действительно интересно – он уверен, что закрепил все надежно. – Мы так уже делали, – Петр жмет плечами и не развивает тему. Ладно. У Димы нет никакого желания вести сейчас допрос, этим займутся специально отведенные люди в специально отведенном месте. Или он, если такова будет воля Властей, но это будет уже точно не сегодня. Зато, кажется, желание играть в вопросы появляется у Петра. Он отрывает от Андрея расширенные глаза и вперивает их теперь в Диму. – Скажи, ты ведь… ведь был там. Ты видел нашу последнюю лестницу. И поднимался, – Петр даже не спрашивает, он утверждает, и почему-то в его голосе Дима отчетливо слышит радость. – Тот пацан следил за мной, – тут же догадывается Дима, но Петр его слова полностью игнорирует. – Ты там был. На самом верху. Я чувствую… Тебе понравилось? Петр подается торсом вперед и тянет шею, совсем так же, как его близнец. Только у него глаза горят от какого-то жадного предвкушения. Немного поразглядывав его, Дима отвечает честно: – Нет, – и тоже не развивает тему. Тогда Петр весь опадает, опускаются плечи, прикрываются глаза – Дима словно ребенка обидел, но виноватым себя не чувствует. Да, в характеристике у младшего Стаматина указано, что он очень болезненно реагирует на критику своих творений. Был даже какой-то некрасивый случай на открытии Ансамбля Аллеи Героев, но там всё путано, несколько имен закрашены черным, надо думать, замешаны влиятельные люди… – Значит, опять вышло только для них, – Петр бормочет, а потом снова вскидывает голову. – Но она цела? Когда мы ее оставили, стояла крепко. Удивительно, как по-разному может происходить диалог с этими Стаматиными, полярно меняя тон всего в течение часа. Ладно, может, Карминский что-то и понимает о них, чего не понимает Дима. – Край ступеньки откололся, когда я спускался, – зачем-то Дима даже достает из кармана плаща прихваченный с собой оттуда камень. Размером всего в половину ладони, обычный кусок бетона. Дима с некоторым даже интересом следит за непредсказуемой реакцией Петра. Тот во все глаза глядит то на камень, то на самого Диму, и обратно. – Но все остальное цело. – Рухнет, – выдыхает Петр, откидываясь на спинку стула. – Как другие. Снова у меня не получилось. – А что должно было получиться? – Дима решает воспользоваться моментом, чтобы попытаться наконец понять, вокруг чего столько шума. – Это ведь не просто лестница? – Это вообще не лестница, – Петр мотает головой, кидает на него короткий взгляд и говорить принимается быстро, то и дело облизывая губы. – Ну то есть, не для тела, тебе понятно? Я хотел, чтобы, когда поднимаешься – дух возвышался над землей, и даже еще выше, над самим собой, чтобы получилось приблизиться… к чему-то. Я сам не знаю, что там, но оно важное, понимаешь? Если бы получилось построить такую лестницу, и я бы взошел по ней, и наконец узнал сам… – Ясно, – коротко отвечает Дима, потому что Петр уже начал повторять одни и те же обрывки фраз по нескольку раз. Ясно, что всё это – не более чем мистификация и полная ерунда. Надо бы привести старшего в чувства, и тащить их к вокзалу самому, раз уж Мирон где-то запропастился. – Ничего тебе не ясно, – тянет Петр, отвлекая от размышлений. – Ты разве никогда не знал такое чувство, словно стоишь на месте, а мир вокруг меняется? Только это не мир меняется, а ты сам. Только так и можно… Дима слушает сам для себя неожиданно внимательно. Ведь что-то произошло тогда, у Врат Вниз… Он собирается спросить заодно, что это за название такое странное, но щелкает дверь, и оба они с Петром вздрагивают, словно застигнутые врасплох. Это вернулся Мирон. – Возникли проблемы? – Дима стряхивает с себя наваждение и смотрит в привычное, ничего не выражающее лицо. – Когда ждать поезд? – Поезда не будет, – голос у Мирона тоже бесцветный, он скользит взглядом по освобожденному от наручников Петру и по распростертому на полу Андрею. – Поступил новый приказ, – он коротко ведет глазами вверх, общепринятым в Инквизиции жестом обозначая Властей. – Стаматиных отпустить, преследование прекратить. Однако в Столице их видеть не хотят, – зафиксировав взгляд на Петре, Мирон теперь обращается лично к нему. – Если ослушаются – казнь на месте. Петр просто кивает. В который раз за это трижды проклятое дело Дима чувствует себя полнейшим идиотом. Мирон, выполнив свою задачу, тихо уходит, и наступает тишина, только кряхтит и постанывает приходящий в себя Андрей. У Димы начинает нестерпимо болеть голова. Он напоследок оглядывает комнату и решает спросить еще кое-что. – Скажите, Петр, по-вашему, могут ли здания оказывать влияние на людей напрямую? – Конечно. Если не могут, зачем такие нужны? – И много вы с братом таких построили? – Много, – Петр жмет плечами, будто это ему уже неинтересно. – Только не все получились. *** В кабинете Германа Орфа на седьмом этаже из восьми одного из двух Центральных кубов Инквизитория всё так же, как запомнил Дима. Только самого Орфа нет. И судя по заметному слою пыли на чисто прибранном столе – нет уже какое-то время. А он-то планировал ворваться к Герману как герой-любовник, такой весь припыленной дорогами, пахнущий странствиями… Прав был тот рябой пацан – дурак и есть. В кабинете очень тихо, часы на стене едва слышно, и Дима проходится вдоль книжных полок и около стола, ничего не касаясь, чтобы не повредить ровный слой пыли. Забавно, а ведь он раньше не видел тут ни пылинки. Раньше. Поглядев немного на «свой» стул, Дима в итоге замирает перед узким окном. Он стоит там, погруженный в мысли так долго, что ровный дневной свет успевает смениться на глубокие сумерки. В кабинете становится темно. Забавно, такой он эту комнату тоже раньше не видел. Обычно свет горит. Стены изумрудные, диван в углу черный, стопка документов на столе дожидается подписи Великого Инквизитора, длинные шторы на окне полупрозрачные – ему что, совсем никогда не мешает яркий солнечный свет?.. Нет, надо решаться. Такой шанс выпадает один раз. В конце концов, что там чувства. Орф, может, с ним просто играет. Играет ровно год, а уже завтра, может, ему наскучит. Дима решает не вспоминать сейчас ни проведенных вместе часов, ни немного насмешливых, но ласковых слов, ни забавно невесомого тела, ни молодого комиссара, который, когда-то очень давно, так его восхитил. Дима решает, что включать свет сейчас опасно, и забирает так беспечно оставленные на виду документы в небольшую смежную комнатку, где можно заварить чаю, а котором он тоже не станет вспоминать. Дима решает, что начавшаяся война – отличный повод подставить старого ворона перед армейскими чинами, которым Инквизиция всегда была поперек горла. Потребуется лишь пара крошечных, совсем незначительных изменений в бумагах. Дима решает не ждать, когда мир вокруг поменяется. Изменить его самому – куда быстрее и надежнее. И он решает, что новый кабинет Великого Инквизитора будет на последнем этаже. Ему всегда нравилась высота.