Серая область

Бог смотрит из каждого угла. По крайней мере Деннис вырос в том месте, где на стенах висели иконы. Он засыпал, разглядывая сияние над головой, он просыпался, в первую очередь замечая на себе пустой взгляд с деревянной доски. Их бога прибили к кресту при жизни, и даже после смерти он не избавился от этих гвоздей. Возможно, однажды, именно этими инструментами будут забивать их гробы. Деннис не думает о смерти, но и о жизни он думает мало. Его утро начинается с молитвы перед завтраком. Потом с разговора о том, мечтает ли он однажды спеть в церковном хоре с остальными ребятами. Деннис отвечает «конечно», но он не думает об этом чаще, чем звучит вопрос. Воскресные службы он проводит отдельно от остальных женщин и мужчин. В их общине не хватает омег, и мать говорит, что это хорошо — это повышает его ценность для мира. Он третий ребёнок в семье, но первый омега в их поколении. Поэтому, если Деннис не сочтёт за грубость, мать должна задать ему этот вопрос. Он юн. И, возможно, не до конца понимает разницы, но он должен почувствовать своим нутром хоть какое-то побуждение стать полезным. Потому что, мой милый мальчик, мой золотой малыш, то должен знать уже, чьим ты хочешь стать. Для Денниса этот вопрос равен вопросу о том, кем же он хочет стать. Пройдёт немало времени, прежде чем он увидит, что это вопросы совершено разного порядка, но пока ему пять, пока ему семь и пока ему, черт возьми, десять, он пожимает плечами и говорит «я не знаю». Он не думает так глубоко. У него есть мечта: спеть со всеми в церковном хоре. И, возможно, подружиться с другими детьми. Он бы хотел быть полезен миру, честно бы хотел, как и полагается каждому порядочному человеку, как и полагается тем, кто ходит с Богом в сердце и под ним, но он не знает, что несёт для него этот крест на шее. И почему Бог смотрит на него отовсюду, и он иногда не знает, где же от него скрыться. Молитва по утрам. Воскресные службы. Икона над кроватью и в гостиной. С каждый стены этот божественный лик. Их община находится на ферме, расположенной в месте слияния рек Аллегейни и Мононгахила, которые образуют реку Огайо. Он любит Пенсильванию за культуру и за тот исторический след, который оставляет закрытая община, будто зашивает отдельные раны этого штата. Штата полного людей, которые даже не подозревают, на какую глубину могут войти гвозди в ладонь Христа. Бог смотрит на них отовсюду. Это он помогает его матери воспитывать детей правильно. Она сама ребёнок этого места. За неё, как за бету, молились неустанно и долго, чтобы она выносила троих детей от альфы, который умел благодарить за домашний уют. Он, помазанный елеем, был не худшим вариантом для неё. Она, примиримая с Богом, была не худшим вариантом для него. Большая семья, большой стол и иконы. Так Деннис запомнил тот мир, который другие называли детством. В четырнадцать начались первые феромонные волны: это не было течкой, но иногда его организм просыпался и мир вокруг начинал пахнуть иначе. Вопрос о том, что будет, если он не захочет выходить замуж, застал его мать врасплох. Она смотрела и не знала, что сказать. Это довольно непросто, когда ребёнок, выпустившийся из твоих объятий, внезапно интересуется, легко ли дышать под водой. Этот неизведанный мир — отчасти прогнивший и пустой, — почему-то манил Денниса сильнее родного и предсказуемого завтра. Она почти никогда не знала, что ему сказать, чтобы помочь. Поэтому она обращалась к Библии. Поэтому он молился. Ведь если Господь его слышит, он сможет сделать так, чтобы всё это оказалось сном. Его детство, его семья, Церковь, которой он принадлежал. Это всё должно было остаться кошмаром. Просто, Господи, если ты меня слышишь… За гомоном чужих голосов… Просто если ты здесь… и если ты есть… Иконы не должны так долго молчать. Колени у Денниса слишком быстро устают от нагрузки. Ладони неприятно потеют. Он смотрит на то, что висит у него над кроватью, и это напоминает ему побрякушку — одну из тех, которую вешают в машине, чтобы в салоне не пахло феромонами. Но, один чёрт, всё равно пахнет, и Деннис зажимает нос ладонью и пытается вспомнить, работают ли молитвы на иных языках, потому что его родной язык Бог совершенно не слышит. Всё равно. Он только смотрит со стен, когда ему исполняется шестнадцать. Смотрит на то, как родители подбирают пару, как они спорят и впервые ссорятся за все эти годы. Они приходят к выводу, что отдадут его замуж после первой течки, потому что, на их взгляд, он ещё не готов к тому, чтобы видеть кого-то рядом. И они правы: он так сильно ко всему этому не готов. Он сбегает до совершеннолетия, совершенно случайно услышав про подпольный приют для омег. И как это бывает: он не раздумывает долго о том, что выбирать ему в жизни. Медицина кажется единственным местом, где не будут спрашивать, чей он. Где задавать вопросы будет уже он. Экзамены даются непросто. Первую комиссию в штате Небраска он проваливает, потому что его феромонный фон кажется недостаточно стабильным. Ему отказывают по вторичному полу, и он возвращается в Питтсбург с мыслью о том, что если нужно хорошо спрятаться, то нужно спрятаться на самом видном месте. В родном штате, где у него есть возможность найти хороших людей, занимающихся нехорошими делами. Его поддельные документы выглядят идеально. Он поступает в медицинский как бета. И первую таблетку пропранола он принимает в 2016 году. Сердце от неё всё равно колотится первый месяц, как бешеное, но потом организм справляется. И все анализы крови показывают бету. Все тесты показывают бету. И даже самый чувствительный нос не определяет его профиль иначе. Видит это Бог или нет, Деннис уже не уверен, но в «Питт» он идёт работать спустя десять лет. Подумать только… ему двадцать девять, а он и не помнит, каково быть омегой. В его памяти не остаётся даже собственного запаха. И, Бог, если всё же ты слышишь тот язык, на котором он говорит, знай — он ни о чём не жалеет. И если ты всё же смотришь на него с этих голых стен его съемных квартир — он показывает тебе средний палец, который вскоре пожелтеет от токсической гепатопатии. Будь молчаливым свидетелем, если тебе так нравится. Из каждого чёртового угла… Бог смотрит на него. И молчит. Чтобы узнать человека лучше, очевидно, нужно сократить между ним и собой расстояние. Деннис не думает, что это должно быть настолько буквально. Он будто возвращается на работу, потому что всем нутром ощущает тот самый запах, после которого звучит тот самый голос. И нет, это не наваждение, это чистой воды ужас, потому что Робби смотрит на него с удивлением, поднося ключ-карту к двери, у которой останавливается он сам. В этом месте забыли про Бога. В этом месте Деннис не был ни разу после того, как Тихие Дома стали легальны. Другое дело, что он не брезговал подпольными приютами, возможностями, которые напоминали объедки. Ему привычен этот порядок вещей, где ты остаёшься последним, даже если бежишь впереди. Замыкает круг, пульс и мысли, а камера в коридоре красным глазом фиксирует его удивлённое лицо. Ему плохо. Всё ещё плохо, начиная с того разговора в ординаторской и заканчивая окончанием смены, после которой он сбежал, прихватив сумку и ключи от чужой квартиры. Откуда ему было знать, что Робби приедет не туда, а в притон? Не хватает на стене иконы, перед которой он мог бы остановиться и сказать: вот видишь, Бог за мной присматривает, а ты волновался. То есть, вы волновались. Если честно, то два глаза смотрят не так внимательно, как тот, один, уводящий камеру к открывающейся двери. — Деннис? Это какая-то ошибка. Этот 207 номер, который переливается на его собственной карте, не больше оптической иллюзии. Ты смотришь на картинку, а мозг тебя обманывает. Постоянно, сука, обманывает. Деннис провёл у стойки регистрации время не для того, чтобы теперь под божественным глазом стоять и не мочь ничего ответить. Майкл оглядывает его с головы до ног и его взгляд цепляется за номер на его карте. На своей карте. Идентичные цифры и идентичное чувство того, что происходящее просто сон. На самом деле они сейчас едут в такси по своим домам. На самом деле Деннис не церковный беглец. Не безбожник. И уж точно не врач. — Я не знаю, что сказать, — говорит он. Такой несчастный в своей простоте. Он мог бы быть картиной, красивым фильмом о несчастной любви, но он пустой, до такой степени пустой, что отравлен этим. Сегодня вечером он так и не выпил лекарства, сегодня вечером он просто собрал всю наличку и пришёл в Тихий дом, чтобы оплатить ночь в безопасности с кем-то. В этом голый расчёт, потому что реальный риск эндокринного срыва гораздо страшнее, чем слепое доверие на одну ночь. Без завершения цикла подавители не сработают. Он слишком много знает, как врач, и слишком мало знает, как человек, который должен быть и ощущать себя омегой. Сука. Он так близок к срыву, что не может смотреть в чужие глаза. Робби должен уже видеть его насквозь, но Робби даёт ему шанс оправдаться. Святой человек, лик которого должен смотреть на него со стены. — Ты заполнил анкету на партнёра, — Робби подталкивает его к неизбежному разговору. И Деннис кивает. — Да, я, — он неловко усмехается. — Вы были правы… я предпочитаю альф. Бог смотрит отовсюду, Деннис. И Бог знает, что ты врёшь. — О, правда? — Робби иронично приподнимает брови. Дверь открыта, остаётся только переступить порог. — А я и не знал, что я предпочитаю бет. Это так очевидно и просто: в анкете Робби указан только один единственный вторичный пол. В глубине души этот факт ранит, потому что Деннис не понимает, как человек, постоянно желающий присутствие бет рядом, в свой цикл выбирает только омег. Словно это не вяжется с ним. — Наверное, это какая-то ошибка? — Скорее всего, — Робби переступает порог первым, оборачивается на него. Его брови всё ещё вопросительно приподняты. — Так ты заходишь? А у Денниса разве есть выбор? Он заставляет себя думать, что выбора нет и что ему теперь нужно полагаться на случай, хотя в нём говорит страх быть правильно понятым. Омега в больной течке оказывается в ТД, а это значит, что этого омегу следует вышвырнуть с работы. Деннис даже не знает, чего боится больше — потерять работу или больше не быть беглецом. Сердце стучит быстрее, когда он заходит в просторный и чистый номер. Этот Дом мог бы быть его домом, здесь явно безопаснее, чем на восьмом этаже. — Ты первым заговоришь или мне нужно задавать вопросы? — Робби не закрывает дверь на замок, и только за этот жест уже хочется сказать ему «спасибо». Ох, да, этот мир так и требует благодарности за отсутствие насилия к себе. Господь за меня, не устрашусь: что сделает мне человек? Деннис повторяет, что сейчас он в безопасности, и чем он дольше молчит, тем внимательнее Робби его разглядывает. От него пахнет альфой. Удивительно, да? От Робби пахнет Робби. От альфы пахнет альфой. Но это не так, что душит, это не так, как в переполненном вагоне. Деннис бы мог подойти ближе и спокойно дышать. Но его отвращает сама мысль о том, насколько сильно он нуждается в этом — чтобы остаться у тёплого камина, у костра в лесу. Есть своё очарование в том, чтобы испытывать тепло к кому-то, при этом не переходя черту. — Ладно, тогда я начну, — молчание Майкл принимает за ответ и, взмахнув рукой, отводит взгляд. — Ты притворяешься бетой, да? Он спрашивает с таким отчаянием, будто надеется на то, что Деннис сейчас соврёт. Но всё уже для всех очевидно, и подобный вопрос больше кажется пощёчиной, чем расстановкой всех точек. Просто уже можно не притворяться, не разыгрывать эту комедию до конца. С раздражением Деннис отвечает «да». — Ты ведь это уже знаешь. Ты мог понять это ещё сегодня, когда отдавал мне ключи. Чёртова насмешка про омег, которых не нужно водить в дом. Уточнение по чёртовым предпочтениям. У Денниса вкус, как у мёртвого, который забыл, что он мёртв: там нет глубоких желаний, просто нужда быть сытым и обогретым. — Я задал вопрос, — Робби отвечает с не меньшим раздражением. Он давит пальцами на глазные яблоки, и спрашивает ещё: — как давно ты притворяешься бетой? Достаточно, чтобы забыть, что значит быть омегой. Но этот ответ не подходит для допроса с пристрастием. Деннис бросает взгляд на дверь, и слышит «даже не думай». Замка нет, но амбарный запрет висит в воздухе. Вот он — и прямо без ключа. Деннис морщится, вздыхает и кивает. — Да, уже давно. Всё то время, что учился, что проходил ординатуру. — Ты омега, — почему-то это всё равно звучит, как уточняющий вопрос. И Деннис кивает, чтобы не заставлять Робби выдавливать себе пальцами глаза. — Да, — Деннис стискивает зубы. Деннис готовится к удару. Но Робби начинает нервно смеяться. — Ты серьёзно? И какая у тебя история? С детства мечтал стать врачом и решил, что будет благородно подделывать феромонный профиль? На что ты надеялся? — Хватит, — Деннис снова смотрит на дверь, а потом резко смотрит на Робби, повышая голос. — Это не смешно. Кем вы себя считаете, что находите в этом веселье? — Нет, это смешно, — Робби указывает на Денниса пальцем. — Смешно, насколько это всё не имеет смысла. — Не вам меня судить, — морщится Деннис. Такого масштаба разочарование ещё нужно попытаться вместить в одного человека. У Денниса переполняются лёгкие от давления и того, как глубоко врезаются чужие феромоны. По иронии судьбы, от Робби приятно пахнет. Его подступающий гон обволакивает объятиями изнутри. Это всё было бы менее печальным, если бы действительно было таким весёлым. Но это у Робби сдают нервы на смешки. — Если это всё, то я пойду, — Деннис разводит руками, — я здесь не для этого. — Я в курсе, для чего ты здесь. — Да, нетрудно догадаться. Мы здесь по одной единственной причине, и раз никого из нас это не устраивает, то я сообщу администрации, что мы не сошлись. Робби видит, как Деннис делает этот шаг к побегу. Как он весь напряжён. От него всё ещё пахнет, как от морга, как от ординаторской, как от человека, который десятками лиц прошёл через его реанимацию. — Я не говорил, что ты меня не устраиваешь, — вздыхает Майкл. — Я лишь указал на то, что ты слишком долго меня обманываешь. И отказываешься говорить со мной честно. — Какая честность вам нужна? — Деннис оборачивается на Робби. Тот опускается на кровать и тяжело дышит. Странно видеть его таким подавленным. Словно пытающимся сдержать слёзы. Человек, который ходит так близко к грани, просит у него доверия. Робби сам себе помочь не может, но думает, что поможет остальным. Деннис видит его достаточно сильным, чтобы не указывать на пробоины, но не видит его достаточно уязвимым для доверия. Робби жесток — и в желании получить ответ, и в желании слышать от него утвердительное «да». Да, омега. Да, скрывал. Да, не имею плана. — Простая, мать его, честность! — повышает голос Робби. — Вы и так всё теперь знаете! — Деннис не верит, что ему приходится это повторять. — Да я нихрена не знаю! — Да вы всё буквально чувствуете… — Деннис, — Робби произносит имя его с той же интонацией, с которой произносит вопрос, не идиот ли человек напротив. — Я почти ничего не чувствую. — Что? — Единственное, что я чувствую, так это то, что у тебя химическая течка. Ты отравил себя… не знаю, что ты принимал? Подавители с чёрного рынка? Блокаторы? Чтобы это ни было, оно очень токсично. А у тебя нет ни плана, ни понимания, что с этим делать. Я знаю, что бывает в таких ситуациях… и тебе не подберут тут другого альфу. Покалеченный. Вот, кто Деннис такой. И ему невыносимо слышать, как диагноз, слова о том, что он никому тут не подходит. Омега, который пахнет, как разложение, а ведёт себя как бета — как серый фон с рябью в глазах. Прости, Господь, но от твоего сына просто необходимо отвернуться. — Ты не задумывался о том, почему здесь именно я? — спрашивает Робби. Деннис думает о том, будет ли куратор из ОПЗО злиться, когда узнает, скольких людей он пытался обвести вокруг носа и как глупо попался спустя десять лет. «Питт» и правда болото. В этом Робби был прав с самого начала. Удивительно, сколько лет он уже работает в одном месте. Сходит с ума, но продолжает тонуть. Может, ему это всё нравится? Дышать больными феромонами, констатировать смерть, обещать, что она будет не первая и не единственная за сегодня. — Почему вы? — Деннис плотно сжимает губы. Ему нравится молчать. Он избегает личного контакта. Это безопасно и привычно. Робби сам его обнимал. Деннис его об этом не просил. — По внутреннему распорядку, все, кто приходят сюда — они в первую очередь сдают кровь. Из всех альф, которые могли быть сегодня в этом номере, система выбрала именно меня. Полагаю, раз мы столкнулись у двери, мы добрались примерно в одно время. Деннис пытается уловить мысль, тонкую нить, которая красным капилляром тянется между ними и разрывается при зрительном контакте. У Робби самый трезвый взгляд из всех тех альф, которых Деннис видел в гоне. Он не может быть уверен, что выглядит со стороны хоть на треть похоже — у него немного кружится голова. И его пальцы снова начинают подрагивать. Тихий Дом может помочь с отравлением, но они не могут помочь с медленным самоубийством, а жаль — Деннис бы не отказался сейчас даже от слабых подавителей. Но регламент, лицензия и юристы этого места не позволяют находиться здесь тем, у кого между последней дозой и визитом сюда прошло меньше восьми часов. Да, они могут дать ему витамины, могут дать обезбол… и они могут отправить его в реанимацию, если он нарушит правила и что-то в себя зальёт. Деннис отравлен, но он так «чист», что становится тошно. Падшие ангелы даже с оторванными крыльями всё ещё остаются ангелами. Правда, их участь — это вечный огонь, который они разделяют с Дьяволом за свои и чужие грехи. Вес ошибок не смывает святая вода. И языки пламени облизывают Денниса, тянут руки, предлагая опуститься в котёл с головой. — Наши профили совпали, потому что я не подвержен острым реакциям на токсичность, в отличие от других альф, — Робби продолжает говорить, и все его слова постепенно обрастают смыслом. Деннису сложно сосредоточиться, но он старается, и он может понять: это всё биология. — Я ни черта не чувствую, Деннис. Слова выходят негладкими, Робби непривычно выталкивать их из себя, когда они цепляются за зубы и язык. Неповоротливые звуки, которые разбиваются, потому что не вписываются в ушной проход. Если он и представлял, что когда-нибудь поделится своей историей, то представлял это совсем в других декорациях. И с другими людьми. А сейчас он и сам впервые слышит, как звучит его речь со стороны, и она переводится как «калечный». — Мой рабочий диапазон — это запах гниения и химической интоксикации, — Робби разводит руками, — я могу уловить оттенки, но я не получаю в мозг сигнал о том, что это опасно или отвратительно. — У вас остаточная аносмия? — осторожно уточняет Деннис, словно боится задеть всерьёз. Выглядит как незатянутая рана, ведь в отличие от Робби, он ощущает его тоску. И ему действительно жаль, что Робби приходится усмехнуться и сказать «да». — Как просто говорить с врачом, — он взмахивает рукой. Любому другому пришлось бы разжёвывать на пальцах, что значит потерять способность к чтению феромонов. Как это возможно, когда чужое настроение оказывается пустым. Обычно это напоминает походную сумку, в которую опасно так просто засунуть руку, нужно осторожно открыть, посмотреть и достать нужное. А тут — хоть в мышеловку палец засовывай… — Вы скрываете свою болезнь? — Деннис хмурится. — Только от коллег. — Ладно, — Деннис не знает, что ещё может сказать. Вроде «мне жаль», но ему, если честно, не так уж и жаль: он слишком устал, чтобы думать о чужой боли. У него болит своя. А Робби продолжает: — Твоя химическая течка ощутима. Любой здоровый альфа, если откроет эту дверь, просто развернётся и уйдёт. Но я этого не чувствую. И я не мог быть до конца уверен, что ты действительно омега, мне нужно было твоё подтверждение. — Вы злитесь? На меня, — Деннис слабо щурится. Робби начинает смеяться: — Это так ощутимо? — Если честно, то да. — Я злюсь, и злюсь на тебя, — подтверждает Майкл. — И на себя злюсь за неосторожность. Ты понимаешь, как это глупо вышло? Я через кожу и слизистые все эти десять месяцев впитывал твои феромоны. У меня повреждён обонятельный путь, но вомероназальный орган работает. Из-за того, как часто я с тобой контактировал, у меня сбился цикл. У тебя началась течка, а у меня — гон. Деннису должно быть стыдно, но ему жаль, — и не больше этого чувства. Устаёшь винить себя за каждый миллиметр, который входил в тело Христа острым и ржавым металлом. Устаёшь себя ненавидеть. Устаёшь просить прощение за своё существование. Робби может уйти, никто его здесь не держит. Деннис уверен, что он может уйти. Просто встать и не объяснять физиологию дальше. Они сейчас не на работе, он не собирается учить эндокринную систему, которая синхронизируется с партнёром. Что ему было делать? Просить доктора Робинавича ни в коем случае его не касаться? Повесить на себя значок «опасно». Повесить: я испорчен. Сказать: ты будешь отравлен, если обнимешь меня снова. Не доверяй, не привязывайся и не смотри взглядом побитой собаки. Деннис отводит глаза. — Для вас подберут не испорченную омегу, если обратитесь к администратору. — Прекрати, — раздражённо выдыхает Майкл. — Ты не испорчен. Ты просто отравлен. Прими это, как медицинский факт, а не как, — он ведёт рукой по воздуху, — а не как… моральную оценку. Думай, как врач. Сколько у тебя вариантов? Деннис жмёт плечом. Ему жарко, холодно и не хорошо. А он как на работе — пытается сделать вид, что ещё не поплыл мозгами. У него тает совесть, здравый смысл и кожа. Часть её стекает по вискам. Он вытирает этот болезненный пот, а ощущение, что протирает всё до мяса и костей. Он тает прямо на глазах. — У тебя два варианта, — подсказывает Робби. — Не завидую вашим омегам, — невпопад отвечает он. — Как спать с таким занудой? — Ты узнаешь «как». Это как раз второй вариант. — А первый? — невесело усмехается Деннис. — Стойка администрации, где тебе скажут, что подходящего альфы сейчас нет, и предложат провести течку с капельницей и обезболивающим. Но с высокой вероятностью твоя печень не выдержит следующего цикла подавителей. — Феромонный фон сбрасывается до нормы только с присутствием альфы, — Деннис готов глаза закатить. Сколько можно себя отстаивать, если в конце концов ты один сам по себе никогда не будешь полноценным. Он будто одна вторая. Или только треть. — Деннис? — осторожно зовёт Робби. Деннис залипает в пространство, потом залипает на сидящую на кровати фигуру. — Почему вы не уходите? — Меня устраивает второй вариант. — Что? — Деннис задаёт вопрос с той же интонацией, с какой удивлялся его аносмии. До чего же это очаровательно, если не смотреть со стороны, а просто слушать. Робби учится находить прекрасное в деталях: в интонации голосов, в ритме дыхания, в движении к солнцу, в руках, что пытаются прикрыть глаза от яркого света, в неровных текстурах, в бархате кожи, в шрамах, в том, что отличает одного человека от другого. Их увечья компенсируют друг друга. Сомнительная романтика на вечер, но Деннис ему достаточно приятен, чтобы не спешить. Система знает свою работу и в этом месте она исправна. Есть внутренний регламент, строгие правила, и всё-таки возможность прийти в дерьмовом состоянии и получить поддержку. Никто тут не спрашивает, сколько партнёров у тебя было. Никто не спрашивает, почему ты хочешь омег с сильно выраженными феромонами. У Денниса, видимо, не спрашивали, по какой причине он довёл себя до такого состояния. Достаточно было получить кровь без примеси подавителей и болезней, передающихся половым путём. — Что тебя удивляет? Мой цикл уже подстроился под тебя. Было бы глупо уходить от омеги, из-за которого я здесь и оказался. — Звучит как обвинение, — Деннис хмыкает. — Это оно и есть. Присядешь рядом? — Вы всегда такой занудный? — А ты всегда оскорбляешь альф, которые собираются с тобой спать? — Иногда, — Деннис хмыкает, когда Майкл издаёт смешок. От луны до земли усреднённое расстояние насчитывается в 384 тысячи километров, и между ними сейчас расстояния не меньше. Они друг другу кто? Просто интересный случай во врачебной практике? И как же сложно подходить к кровати и опускаться рядом. Говорить «ты всё-таки, наверное, прав», и точно знать, что, да, прав. Он ведь в голове уже представляет, как это будет происходить: они окажутся ближе, простынь станет смятой, Деннис устроится на животе, чтобы не видеть, но чувствовать. Это самое удобное и физиологичное положение для вязки. Для секса, который влажный только из-за смазки, но никакое скольжение по внутренностям не добавит ощущение тепла. Это будет казаться сухим, хоть и будет пачкать постель. Робби берёт на себя ответственность начать первым. По крайней мере, это он кладёт на его бедро тёплую ладонь и просит посмотреть на себя. — Если захочешь остановиться, ты ведь скажешь мне? Деннис качает головой. Его тело хочет продолжать, пока разум бунтует о происходящем. Им ещё вместе работать. Настанет утро, и что он скажет ему, как человек без феромонов в башке? Там будут только сплошные опилки из некогда цельных мыслей. Робби всё ещё держит ладонь на его бедре. И, чёрт… Деннис ощущает, что начинает тонуть в этой возможности остановиться. Последний раз он плакал, когда ему было девять. Мать сказала, что Богу всё равно больнее, чем ему, но Бог не плачет, так чего плачет маленький ребёнок, чьи ладони целы, а сердце наполнено любовью? Только чьей? Мать не говорила, что любит его безмерно, она говорила, как факт, что обязана его любить и она будет это обязательство выполнять. И Деннис представлял это неутомимой работой без выходных и обеденных перерывов. Хорошо, что матери не приходилось любить и других людей. Она бы не справилась и, Деннис опасается, что она покончила бы с собой. Иногда такое случалось. Через дом повесился отец семейства. Несколько омег пытались перерезать себе вены. Деннис плакал навзрыд. Ему было девять, и он тоже думал о смерти. А потом мать сказала, что их Господу Богу больнее, чем ему. И неужели он ничем себе не помогал? Раз уж ему больнее. Он отдал собственного сына. И Денниса отдали бы тоже. И родителям от этого должно было быть, по этой логике, больнее. Но им не было больно. Деннис их любит. Правда, любит. Просто никак не может понять. — Ты чувствуешь мой запах? — спрашивает Майкл. Ох, да, феромоны. Деннис возвращается к ним. Робби наклоняет голову вбок и предлагает вдохнуть их глубже. И Деннис с жадностью примыкает к шее, не успев толком поблагодарить. С жадностью носом ведёт по яремной вене. У него в жизни были альфы, и они одуреть, как пахли. И Робби тоже пахнет «до одурения». Жаль, что он не чувствует этого, но их феромоны смешиваются так, что перестают быть настолько отравленными. Это не идеально, но хорошо. Как же, мать его, хорошо… Деннис языком ведёт по шее, и кусает кожу в месте, где тоньше всего. Горячо. Он целует, он дышит и кусается снова. И ухмыляется, потому что Майкл начинает дышать через приоткрытые губы. Видно, как он старается не шуметь, но Деннис всё равно улавливает смену сердечного ритма. Тук-тук. Кому-то пора выбраться наружу. — Ох, ладно, — Майкл растерянно ведёт тёплой ладонью по всей внешней поверхности бедра. Там и без запаха понятно, что он не ожидал такого открытого изучения. Деннис его удивляет, и к этому не хватает приписки «приятно». Приятно его удивляет. Он мог бы просто повести носом рядом, задуматься о том, нормально ли ему, а потом спросить, можно ли прижаться губами. И Робби бы ему разрешил! Но Деннис требовательно берёт своё — и губами прослеживает лицевую вену. Это всё как реки, которые впадают в озёра, а потом вытекают из них. Поверхностная височная вена. Поцелуй. Затылочная вена. Язык за ушной раковиной. Деннис спускается обратно к шее, и тихо стонет. — Я отлично вас чувствую, — говорит он. Хотел бы Робби сказать то же самое, но единственное место, где он позволял себе честность — это притон. Вот это самое место, где за стеной может быть точно такая же пара, как и они. Снаружи такие разные, но у каждого внутри одинаковое переплетение артерий. Одна жизнь. И одна смерть. Бог смотрит на них отовсюду. Деннис щедро одаривает линию челюсти поцелуями, и накрывает его губы первым. Как вдох он раскрывает его на полную — язык проникает в рот, заполняет пространство, а потом глухо льнёт к теплу. Робби помогает перебраться к себе на колени, и Деннис не отказывает ему ни в одном движении. Впервые за долгое время становится по-настоящему жаль, что он не чувствует сейчас, что происходит с Деннисом: любой бы оттенок мог ему подсказать истинные желания… но полагаться только на руки? На поцелуи? Полагаться на случай и на эндокринную систему? Робби как врач может мыслить когда угодно, но сейчас тянет ощутить себя просто человеком в объятиях другого человека. Деннис поднимает руки, и Робби только после этого стягивает с него одежду. Частота дыхания меняет рисунок грудной клетки. Мышцы напрягаются, и Робби буквально видит, как расходятся рёбра под кожей. И он ведёт по ним своими ладонями. Яремная вырезка становится глубже. Он смотрит Деннису в глаза, будто спрашивает разрешение, а потом жмётся губами к его разгорячённой коже. Боже правый… Майкл прижимается губами к ямке между ключицами. Рёбра сходятся. Поцелуи опускаются ниже. Деннис красиво запрокидывает голову. И Майкл пальцами проводит по его шее, пока губами целует выше солнечного сплетения. Ещё немного, и он рехнётся и оставит рассудок в номере 207. Обратный путь до губ занимает совсем секунды. Робби так торопливо раскрывает губы, чтобы впустить язык Денниса в свой рот. Это так влажно. И это мыслями отбрасывает в то животное, что Робби не ценит в себе. Но на периферии мелькают мысли о том, а каково будет дальше, а под оставшимися слоями, а без одежды, а внутри. Образами в голове он уже укладывает Денниса на лопатки, и пробует войти. Возбуждение держится именно на представлении «а что будет потом», потому что ДО — это момент настоящего, и он прекрасен с самого начала и до коротких поцелуев, в которые они скатываются, когда перестают вспоминать о работе и собственных тайнах. Обнажённая, мать его, истина. Деннис на его бёдрах усаживается удобнее, плотнее, и вскоре ягодицами вжимается в пах. Снова подставляет шею. И Робби целует, намеренно своей бородой раздражая чувствительную кожу. Это хорошо — так легче всего вызывать мурашки, а потом вести языком, успокаивая. Деннис не плачет, но издаёт такой похожий на это звук. Словно всхлип, после которого так правильно сжать его бёдра и помочь о себя потереться. Ни единой приличной мысли. Их языки сталкиваются до того, как губы успевают друг в друга вжаться. И на следующей нехватке дыхания, Майкл опускает Денниса на кровать. Лопатки сталкиваются с прохладой пустой и чистой постели. Пусть тут всё будет идеально — до боли накрахмалено, стерильно и тихо. Это место оправдывает своё название каждый чёртов раз. — В порядке? — интересуется Майкл. Деннис кивает и укладывает руку Робби себе на шею. Тёплая кожа требует контакта, простой ласки, на которую способен даже калечный человек. — Это ведь усложнит нашу работу? — Деннис сглатывает. Робби не пытается его обмануть и совершенно честно отвечает «я не знаю». Но кое-что он выучил наизусть — этический кодекс, запрет на служебные романы, иерархию в рабочих отношениях, и всё это складывается в простое «да, милый, это всё усложнит». — Ты можешь передумать, — Робби пальцами ведёт по грудине сверху вниз, до мечевидного отростка. До этой тонкой костной пластинке, которая уходит вглубь. Если надавить сильнее, то можно почувствовать диафрагму под ней. Сейчас эта мышца сокращается чаще обычного. Деннис не пытается восстановить своё дыхание. Он просто следит за пальцами, которые очерчивают контур. Робби явно ждёт от него согласия. Вернее, трезвого решения между вязкой и капельницей в вену. — Не могу, — отвечает он. — Если бы мог, то сразу бы выбрал первый вариант. Из хорошего: его бы не отправили в реанимацию. Просто бы помогли пережить этот кошмар в одиночестве. Деннис рад, что он слушает стук сердца, а не раздражающее кап, кап, прямо в вену, витамины, физраствор, кап, кап, кап. Деннис приподнимается на локтях и пальцами цепляет футболку на Майкле. — Можете это снять? Робби может, ещё как может, но он улыбается и отвечает «сначала ты». И вот она — белая линия живота, которая ведёт вниз — и по которой Майкл ведёт пальцами, чтобы добраться до оттянутой ширинки. Они не целуются вот уже как пару минут. Это чертовски много. А губы так и горят, и так требовательно ноет в груди от желания снова не чувствовать воздух. Пуговица, металлический слайдер, движение до ограничителя, всё. Действие в секунду. Деннис сглатывает и приподнимает бёдра, чтобы Робби мог потянуть его брюки вниз. На удивление, вещи не летят через всю комнату, а оказываются на полу у кровати. Поднять их будет легко, только кому бы до утра понадобилось ощущать на себе лишнюю ткань. Бельё Робби с него снимает тоже. Заглядывает в глаза, но не спрашивает о том, что думает Деннис. Скорее, пытается показать своё намерение и увидеть, что правила не поменялись: их договорённость в силе до самого рассвета. Когда лучи солнца вторым ковром лягут на эту комнату, тогда и можно будет спросить, а какого чёрта всё это значило. А пока Деннис остаётся обнажённым перед Майклом. И до ужаса привлекательным с этими приоткрытыми красными губами, с этим внимательным взглядом, который он пытается сосредоточить на руках. Сколько не следи, мой дорогой, этого будет мало. Ты не смотришь картиной со стены, ты просто человек. И Деннис чувствует, каким ужасом его наполняет потеря контроля: его тело не согласуется с чувством незначительности, к которому Деннис так стремится. Чувств слишком много, а он ничтожен, мал, бессилен и его личная гравитация работает против него. Микрочёрные дыры в космосе весят не больше нескольких граммов, но они влияют на структуры пространства и времени. Деннис думает о сраном космосе. О Боге. И о том, насколько это всё странно — смотреть на привычного человека в непривычных обстоятельствах. Робби, как и обещал, раздевается по пояс. Расстёгивает ширинку, пока Деннис устраивает ноги по обе стороны от него. И на секунду замирает, так глупо взглядом осматривая комнату. Он о чём-то вспоминает. Трудно сказать, о чём именно, ведь спустя секунду он уже наклоняется вбок, ругается на плохо открывающийся ящик. Презервативы и смазку, которые он достаёт, он кладёт на кровать рядом с ними. Это несколько комично: расстёгнутая ширинка, пальцы, что пытаются вскрыть упаковку, в которой ещё несколько упаковок. Деннис усмехается, берёт в руки смазку и показательно возвращает её обратно в ящик. — Это нам не понадобится, — говорит он. Смущение не то чувство, которое становится основным, когда между бёдер и так влажно. И Робби бы знал об этом, если бы распускал руки сильнее. Но он… Деннис не может подобрать какое-то конкретное слово. Он просто ведёт себя не так, как принято в гоне. Не так, чтобы рукой сжимать волосы на затылке, а лицо вдавливать в подушку. Не так, чтобы ставить его в коленно-локтевую. Робби выглядит сейчас как человек, который снова спросит, уверен ли Деннис в своём решении. И — на удивление, Робби ничего не говорит, и — на удивление, он всё-таки снимает с себя остатки вещей и позволяет утянуть себя вниз. — Знаете, чем вы пахнете? Робби смотрит уязвимо, и он всего лишь наклоняет голову к плечу, словно пожимая «ты же знаешь, что я ничего не…» — Я расскажу, — говорит Деннис. Он носом ведёт по ключице Майкла, там, где кожа всегда остаётся тонкой и где запах проступает чертовски сильно. Обычно Робби ощущается, как угли, которые залили водой. Горьковато-древесное тепло. К такому хочется прижаться щекой, закрыть глаза и не вспоминать о том, что каждому человеку нужен дом. В этом лесу не страшно было бы и потеряться. Гон меняет доминирующие оттенки. И Деннис говорит, что это всё такое живое. Сандал используют в храмах: Робби пахнет как нагретое дерево на алтаре. Как кедр, чьи доски никогда не гниют. Под весом таких феромонов можно ощущать себя защищённо и правильно. Деннис носом ведёт по шее, прячется за ушной раковиной, где запах становится другим. Дубовая горечь на кончике языка. Можжевельник, который царапает нёбо. Едва он успевает уловить запах вырванных из земли корней, этот землистый ветивер, как Робби наклоняет голову и своим языком скользит между губ. Поцелуй. Снова поцелуй. Деннис обнимает его ногами, приподнимает просяще бёдра и тихо стонет с рукой под своей поясницей. Робби помогает прижаться и оставить след смазки на коже. Робби помогает ему не сойти с ума. Хочется, чтобы чужой запах заполнил его целиком и вытеснил остатки серы из его пор. Деннис будет продолжением летнего вечера у костра. Будет пластинкой, на которой записано первое исполнение французской народной песни. — Я бы столько мог рассказать вам о вас, — шепчет Деннис. Майкла интересует не собственное отражение в чужом зрачке, а почему этот мидриаз так красив, когда не оставляет для радужки и тонкой линии. Деннис привлекательный. Должно быть, до всей этой истории с лекарствами, он и пах соответствующе. Робби может рассказать, как это работает — когда лекарства впервые попадают в кровь. Он мог бы объяснить, почему в реанимации так быстро заканчиваются маски. Ему тоже есть, что сказать. Ему есть, чем поделиться. Он впервые почувствовал Денниса, когда риск отказа печени приблизился почти вплотную. Это было как заглянуть в конец книги, которую боялся открывать. Быть на последних трёх страницах, на финальном абзаце, и уже не знать, как это всё изменить. Историю не переписывают частями. Майкл мог бы держать эту книгу в руках месяцами, не читая и не зная сюжета, и он был бы вполне счастлив. На дистанции в одно объятие. На близость в одно прикосновение рук. И вот, Майкл наконец-то вдохнул и почувствовал что? Беспросветную агонию без источника. Оказалось, что его любимая книга начинается с эпилога. Со слова «конец». Со зрительного обмана. Но Деннис красив. Всё равно красив. И он наслаждается поцелуями. Межрёберные промежутки проступают под его бледной кожей, как тонкие линии, как места, по которым Робби обязан провести пальцами. И он ведёт. Он держит его. Пока Бог смотрит на них отовсюду. И в воспалённом разуме, так и не нашедшем выхода из клетки собственных предрассудков, Деннис думает о том, что Бог смотрит на него глазами старшего лечащего врача Питтсбургской больницы.