Серая область

Приходится вспомнить самого себя. На самом деле не так уж и трудно забыть, кем ты являешься, если слишком часто не замечать того, что чувствуешь. Можно натурально забыть, как быть собой, если постоянно играть роли. Деннис не помнит, не уверен даже, что знает, как быть омегой, но, вау, у него стойкое чувство, что это не самое дерьмовое, что может быть. Ему нравится быть омегой в этом месте. Нравится быть собой, что бы это ни значило. Просто нравится, что Робби помогает ему перевернуться на живот. Нравится, как он возится позади, как вскрывает презерватив, как натягивает его на головку члена, а после раскатывает по всей длине. От предвкушения хочется ёрзать. Деннису просто не удаётся найти покой в том, чтобы сжать в пальцах подушку. Секс должен включать в себя эту жадную близость, без мыслей о том, что это слишком откровенно или пошло. Однако с непривычки тянет всё-таки себя спросить: вот это всё, что происходит сейчас, это его искреннее «хочу»? Стон раздражает горло — Деннис тут же жмурится и подаётся навстречу тёплым рукам, сжавшим его задницу. Ощущения кажутся яркими и такими чистым, словно кто-то выкрутил контраст на максимум. Кто-то бы мог сказать, что это неправильно. Церковь должна выбирать партнёра. Деннис так далеко от себя самого, что не верит своим же мыслям. Его отвращают правила, но он окунается в них с головой и до сих пор помнит наизусть все заповеди, законы и псалмы. Хочется укрыться от внутреннего голоса. Хочется, пожалуйста… — Робби, — зовёт Деннис шёпотом. У него болезненный жар, и если уж руки доктора Робинавича помогли ему однажды, то могут помочь и сейчас. — Робби, пожалуйста… Майкл слышит его мольбу, и отвечает поцелуем в плечо. С омегами сложно. Раньше, до аносмии, он просто знал: эта омега готова, эта — нет. Эта омега боится, а эта — хочет. Всё было прозрачным и простым, а теперь каждая его близость, как игра в рулетку, он не может быть уверен, что остаётся заботлив, что не переходит грань между игрой и насилием. Ему же до банального руками хочется вцепиться во что-то тёплое и живое. Робби хочет заново научиться дышать, на той глубине, под которой он бы не чувствовал дна, но смог бы всплыть на поверхность. Робби, пожалуйста. Основанием ладони Майкл ведёт сверху вниз по позвоночнику. Это напоминает пологую лестницу, где каждая ступенька ниже и глубже предыдущей. И всё заканчивается на широких поясничных позвонках, на которые Робби давит сильнее, заставляя Денниса прогнуться снова. Так красиво, думает он, разглядывая тонкие синие линии поверхностных вен. У Денниса на удивление тонкая кожа, поверх которой он наращивает характер. Робби не видел омег, которые бы могли так долго притворяться «никем». Пальцы впиваются ниже, раздвигают ягодицы. Робби только сейчас чувствует, насколько там влажно и мягко. Приходится вжаться, упереться всем предплечьем в постель, чтобы накрыть своим телом сверху, а второй рукой направить себя к теплу. Он пристраивается, давит головкой на податливый сфинктер, и толкается медленно вглубь. Наконец-то. Деннис может думать о том, что это свершилось. Что ожидание стоило того. Что каждый дюйм, проталкивающийся в его нутро, стоил всех букв в слове «пожалуйста». Робби. Так открыто, так умоляюще. Он бы мог иметь Денниса раньше, мог бы иметь его уже сейчас, до всех этих всхлипов прошения, когда в голове остаётся только «прошу», «умоляю». Пожалуйста. Майкл любуется в каком плотном контакте находятся их тела, и с лёгким сожалением выходит наружу. Это такое естественное скольжение… это выходит слишком просто, чтобы потом покрыться корочкой из вины и уже настоящего сожаления — ни один комитет не поймёт, почему они оказались в одной горизонтальной плоскости. Мягкая подушка под Деннисом сжимается в комок, а внутри Деннис сжимается мягче и осторожнее. Он не мешает проталкиваться внутрь снова, но невозможность увидеть его взгляд, оставляет в понимании серую рябь, потому что Майкл может только догадываться, что тот испытывает и полагаться на реакции в прошлом. Он глубоко вдыхает. Ничего. Но он воображает, что сейчас от Уитакера пахнет корицей. Пахнет гранатом. И, конечно же, пахнет миндалём, потому что ни одни толчки не выбьют из него отравление. Это можно ощутить физически или заметить в мимических морщинах — как кому-то становится хорошо. Майкл в процессе начинает жалеть, что они врачи и выбирают самые физиологичные положения. Лицом к лицу он бы видел больше. Он бы мог Денниса целовать, а не просто вбиваться в его размягчённое течкой нутро. Обычно Майкл спрашивал, готов ли омега к вязке, но Деннис опережает саму его мысль о том, стоит ли им так далеко заходить. Опережает и шепчет: — Повяжете меня? От вопроса становится душно. Робби губами жмётся к затылку и в него же отвечает «повяжу». Он, вообще-то, и сам хотел, но пусть эта инициатива остаётся на Деннисе. Пусть он думает, желает и ждёт. Робби проталкивает руку под его живот, придерживает бёдра приподнятыми, пока входит резче. Под стройный ряд тихих всхлипов. Кажется, Деннис держит губы раскрытыми и оставляет на подушке влажный след. Его дрожащие пальцы Майкл замечает, когда приподнимается на уровень вытянутой руки. Он двигается короче, сильнее, почти не выходит из тела. Это просто на выдохе «блять». На вдохе «как же в тебе хорошо». Он вдалбливается во в меру тесное нутро короткими и быстрыми движениями. Это похоже на вибрацию. На идеальное трение. На давление, от которого Деннис не может расслабиться. Плотный, но вместительный. Робби думает о нём совершенно грязные вещи, и чем ближе он подбирается к оргазму, тем откровеннее становится его желание сжать, потрогать и приласкать. Он думает о том, что хочет видеть его лицо. Хочет быть между очевидно раздвинутыми ногами, когда можно ощутить бедро, прижатое к собственному боку. Когда можно заглянуть в глаза и увидеть Чётки Бейли. Вся комната погружается в звуки: шлепки, влажные движения, стон, сбитый пульс, прерывистое дыхание. Робби наклоняется, ведёт языком за ушной раковиной и его ритм ломается, когда он задаёт вопрос: — Хочешь перевернуться? Деннис, пожалуйста. При аритмии кардиограмма ломается так же. Уитакер лбом вжимается в подушку, он чисто физически не может жадно кивать, ожидая, когда сильные руки его подхватят и перевернут. Он говорит вслух «да, да, я очень хочу». До того, как узел сформируется и они будут сцеплены на добрые полчаса. Робби рад такому ответу. Он замедляется и подаётся назад, выходя ровно настолько, чтобы можно было пошевелиться, осознать себя, как человека, а не как след, вбитый в постель приближающимся оргазмом. То, что Деннис подаётся назад и ощущает это, как жуткую потерю, для Робби становится открытием: он ведь не теряет всё тепло, лишь малую часть. Но это оказывается так важно. Так сильно бьёт по омежьим инстинктам. Робби кусает затылок, желая успокоить, но Деннис под ним только сильнее начинает дрожать. — Я… Деннис не знает, как сформулировать мысль о том, что он сейчас нуждающийся. Что он так уязвим перед собственной слабостью, которую ненавидит, но которой готов отдаться. Просто ему так нужно и так хочется подставлять шею. Просто ему необходимо получить от Робби больше феромонов. — Давай, Деннис. Перевернись, — Робби не пользуется ни одной из тех жутких привилегий подавления. Он просто просит, а не приказывает. Он просто направляет. Придерживает, пока выходит полностью. Смотрит, пока Уитакер неловко устраивается на спине. Робби держит его за бедро, чтобы не потерять контакт. Они оказываются лицом к лицу — и, Господи, какие же большие у Денниса зрачки. Майкл, наверное, и сам сейчас выглядит не лучше. Он проталкивает ладонь под его голову, держится за горячий затылок, и плавным толчком снова погружается в тепло. Деннис раскрывает губы. Майкл ловит его стон через короткий поцелуй, и подаётся вперёд, ещё и ещё, чтобы между ними не оставалось пространства. Он слишком быстро набирает темп, и узел на основании члена начинает медленно раздуваться. Это только начало. Ещё можно вбиваться в тело, причём так старательно, не сбиваясь с ритма и не нарушая стройный звук шлепков. Их тела стыкуются. Их тела нагреваются. Смотреть бы на это ещё и ещё — как Деннис беззвучно просит, как на выдохе пытается произнести его имя, как Робби следит за губами и открытой шеей. Нет соблазна оставить след, но есть непреодолимое желание попробовать на вкус, раз альтернатив не остаётся. Язык бы мог ощутить металл. Язык бы мог сосредоточиться на текстуре. Когда узел начинает раздуваться сильнее, Робби входит до упора и замирает. Деннис рефлекторно обхватывает его ногами, потому что тело помнит, как оно бывает. Разум отвык от сцепки, но всё остальное, по отдельным частям, замирает и принимает в себя. Робби даёт ему привыкнуть: не шевелится лишний раз, просто до полноты распирает его лоно. Что-то встаёт на свои места. Что-то оказывается сильнее. Деннис просит себя поцеловать, и когда Робби едва шевелится, чтобы прижаться ближе и языком дотронуться до его языка… просто неужели всё бывает вот так хорошо? Безнадёжно нежно, спонтанно приятно, не зная как и куда себя деть от этого жара. Он добирается до груди. И где-то там, за рёбрами, лопается, и Деннис не выдерживает, кончая от поцелуя, узла и того, как нежно Робби убаюкивает его тихим «тш». Ты молодец. Ты такой молодец. И ты всё делаешь правильно. Истории наполняют людей, как синтепон наполняет мягкие игрушки. Это определяет — будешь ты плюшевым или будешь набит вспененным полистиролом. Тебя определяют лекарства, которые ты пьёшь. Магазины, в которые ходишь. И люди, с которыми разговариваешь. Даже работа, на которую не хочется идти, — она тоже определяет тебя. Да, это сраное болото, в котором формируются вредные привычки и доброкачественная миокимия век. Утро приходит, а за ним приходит вопрос: каким сегодня человеком ты будешь? Робби смотрит на окно, и со временем оно начинает напоминать широкую трещину. Там — мир. А здесь всего лишь тело, которое должно решить, каким же оно будет сегодня. Вещи наполняют людей, а люди придают значение вещам. Это кажется простым, пока однажды не сталкиваешься с тем, чего никак не можешь понять: серая область не даёт Робби покоя. Он должен был прийти хоть к какому-нибудь выводу ещё вчера, но он так и не знает, что движет Деннисом в профессиональной области. Как факт: Деннис хороший врач. Как факт: его ждёт суд, если кто-нибудь ещё узнает правду. А кто-нибудь обязательно её узнает. Робби не должен молчать, не должен быть частью этого обмана. Но что он скажет, помимо того, что сам не пригоден для высоких стандартов города Питтсбург. Одного из самых толерантных городов. Робби любит это место, но он ненавидит то, во что оно может превратиться. Робби любит свою работу, но он ненавидит то, что она делает с людьми. В конце концов, это всё их определяет. И ширина пропасти между поступками и мыслями. И повторяющиеся дела. И навязчивые состояния. И снова работа. Пока только утро — успей себе навредить. Выбери человека. Выбери место. И выбери время. Самая высокая точка на крыше — она твоя. Вопрос, который Робби произносит, когда Деннис открывает глаза, — он тоже здесь и он тоже их определяет, как и множество вещей вокруг. В номере 207, с отключенной вентиляцией, за два часа до пробуждения, это всё заставляет ощутить удушение. Нехватку чего-то такого, что напомнило бы им о том, что они профессионалы, когда речь заходит о людях. Этому месту не нужна любовь. Этому месту нужна ясность. Заглядывая внутрь себя, в первую очередь они должны находить ответы, а не задаваться сомнительным «для чего это всё». — Нам нужно поговорить, — произносит Деннис. У него всё-таки красная от раздражения шея. На часах уже без пяти обеденное время. Перерыв на то, чтобы переварить себя. Они сегодня не идут на работу. У Робби сбился цикл — ему можно. А Деннис расскажет ещё одну сказку про отравление. И ему поверят. Ведь это частичная, блять, правда. — Что ты будешь делать дальше? — Майклу правда интересно. Он правда хочет знать, есть ли в списке дел у Денниса самоубийство или он из тех, кто будет хвататься за жизнь. Вторичный пол определяет человека и его возможности. — Я не знаю, — Деннис пожимает плечами. Робби почему-то думал, что всё его тело будет покрыто веснушками. Что раз он настолько тёплый человек, то его должно целовать само солнце. Но нет — его кожа светлая и чистая, ни разу не тронутая лучами. Там из поцелуев и касаний только его личные следы. Майкл старается не смотреть. Он говорит: — Какой-то же план у тебя должен быть. Деннис не отвечает сразу, и это оголёнными проводами растягивается по всему номеру в ТД. Эти провода искрят и долетают до постели осознанием, что запасных вариантов может и не быть. Заглядывая внутрь этого человека самостоятельно, на какие штыки должен натолкнуться доктор Робинавич? Это утро лишний раз должно им напомнить расстановку ролей, и — боже правый, доктор Робби, это не ваш пациент. — Деннис? — Майкл приподнимает брови. Тот хотя бы не пытается сбежать из постели сразу. И, что хорошо, он перестаёт обманывать Майкла своим растерянным видом, мол, я это место и этот номер вижу впервые. — Если честно, я пока не уверен, как мне стоит поступить, — Деннис пожимает плечами. Внутри у него перекати-поле. И там из земли прорастают не цветы, а железные прутья, направленные остриём наружу. Робби хочется прикоснуться к следам на коже, но он касается только беглым взглядом, который снова отводит к окну. — Зачем ты вообще пошёл на такой обман? — Вам не понять. — Мне не понять? — Майкл нервно смеётся. — Парень, я проработал в этой больнице двадцать лет… ты думаешь я не видел омег, которые подделывали документы? Омег, которые скрывали вторичный пол? Я с десяток имён могу назвать. И знаешь, что их всех объединяет? Они плохо кончили. Это подсудное, мать его, дело. Робби снова чувствует, как паника подступает к горлу. И он удивлён только тому, насколько спокойным выглядит их любимый Гекльберри Финн. — Омеги и без подавителей и обмана часто заканчивают не очень… — Что ты пытаешься мне этим сказать? — Майкл вздыхает раздражённо. Окно не даёт ему ответы. И, к сожалению, Деннис тоже мало что объясняет. Это несколько напрягает — вести диалог на разных тонах. Он пытается быть с Деннисом на одном уровне, но как не смотреть сверху вниз, если их опыт в неотложке слишком разный. Сколько Деннис видел отравлений с летальным исходом? Сколько Деннис пытался реанимировать омег после химических течек? Робби проводит рукой по лицу. Он пытается сохранять спокойствие, но, кажется, за чужую жизнь волнуется только он, а Деннис эту самую жизнь ценит не больше валяющейся на полу футболки. Твою мать! — Да поговори ты уже со мной! — просит Робби. Просит на повышенных тонах, резче, чем хотел бы. Зато это работает: Деннис медленно поворачивает к нему голову, и только тогда Майкл чувствует за раздражением вину. Деннису явно «получше», но он всё ещё где-то между «нехорошо» и «прямо сейчас я не умираю». — Я переживаю за тебя, — говорит Робби. — Мне приятно, но не стоит, — Уитакер прокладывает между ними тонкую границу. Робби ничего не стоит переступить через неё, но он медлит, разглядывая лицо Денниса после того, как успел разглядеть солнечный подоконник. «Не стоит». Не стоит? Ох, ну раз так, то Робби прямо сейчас отключит это неуместное чувство. Ему же не стоит переживать за этих птенцов, что не расправляют крылья, когда прыгают вниз. — Тебе придётся со мной поговорить, — спокойнее продолжает Робби. Деннис смотрит на него. Эти большие светлые глаза ни о чём. Но Робби он нравится, насколько по-человечески это возможно, потому что окситоцин ещё не выветрился из крови. Пролактин делает своё дело, притупляя тревогу и шум в голове. Ясно, как это работает: уровень кортизола падает до отметки, которую Робби не видел в своих анализах с начала работы в Питт. Где-то на уровне ствола мозга ещё передаётся сигнал: этот человек здесь, он свой, он тёплый и правильно было бы его обнять. Робби нравится Деннис — благодаря всей этой биохимии и отсутствию вентиляции в номере 207. Деннис смотрит в ответ, а потом опускает взгляд на свои руки поверх одеяла. — Я просто не знаю, что ещё сказать, — он снова сглатывает, а потом нервно поджимает губы. — Всё, что можно, вы и так узнали… Вы знаете мой настоящий вторичный пол. Знаете, что у меня теперь будут проблемы, если кто-то об этом узнает. Знаете, что я пью лекарства. Что часть моих документов подделка. Что ещё? Мои мотивы не так важны, как сама правда. Я не бета. Вы это знаете. Будто больше и нечего к этому добавить. Деннис представляет, как с одной из стен на него смотрит осуждающе взгляд Христа. Простил ли тот своего отца за жестокость? За нежелание ему помочь? Деннису не хочется молиться, только протянуть руку и предложить свою помощь. Но принять помощь в ответ? Он смотрит на Робби и понятия не имеет, что у того в голове. — Вы обязаны доложить… — Я знаю, — перебивает Майкл, и сама мысль о долге кажется впервые настолько противной, но будто бы необходимой со всей этой историей в «не знаю». Плана нет. Мыслей нет. Дайте миру красоту, и он её растопчет. Дайте историю, в которую захочется поверить, а потом расскажите, что в ней нет и слова правды. — Что ты принимал всё это время? — Робби смотрит на Денниса, и тот нехотя загибает первый палец. — Ацетазоламид, чтобы убить запах, — это, конечно же, во-первых, и на этом Деннис не останавливается. — Пропранолол, чтобы не трястись. И витамины, а вернее липоевую кислоту, чтобы от меня не пахло лекарствами. А вместе это всё… — Убивало твою печень. — Сказывалось на печёночных показателях, — смягчает Деннис, но он говорит с врачом, а не с куратором из ОПЗО. Поэтому так просто не работает перестановка слов. Он, конечно, пытается, но Робби и сам может ему рассказать о показателях АЛТ. — Скоро будет конец первого года работы в Питте. У тебя на носу медосмотр. Твоя кровь за пару недель не станет идеально чистой, Деннис. — Я могу попробовать выровнять схему. О, да, Майкл в восторге от этой идеи. Давай, приятель, отрави себя сильнее. Загони себя в ацидоз, как в клетку. Навреди себе. — Каким образом? — Майкл хмурится. Он всё-таки снова начинает злиться, хотя, казалось бы, причина была в гоне, а не в том, что ему просто не насрать на человека по правое плечо от него. — Диуретик без еды работает иначе. Мы не успеваем иногда даже сходить в туалет, а тут речь идёт о полноценном приёме пищи, а не о перекусах. У тебя случилось защелачивание крови, а потом рикошет. Как тебе удалось обманывать всех десять лет? — До работы здесь у меня не случалось подобного. Я не пропускал приёмы лекарств, я лучше спал… я не сталкивался с массовыми расстрелами или с кибератаками, — Деннис взмахивает рукой. Это только начало списка, и это всё случилось меньше, чем за год. Эта работа — болото. Майкл в этом прав. Стресс заставляет надпочечники выбросить адреналин и кортизол. Когда он говорит о защелачивании крови, он имеет в виду именно это — эволюционный, мать его, механизм «бей или беги», который не успевает скомпенсировать ацетазоламид в крови из-за гипервентиляции лёгких. Весь «рикошет», который случается у Денниса, следствие работы на износ. Больная течка после вымытой кислоты, все эти подавленные рецепторы, которые открываются и позволяют миру увидеть всю ту гниль, которую он пытался скрыть. Он плохой человек. Ему просто жаль быть собой. — Я не знаю, что ещё сказать, — Деннис пытается закрыться, и Робби переводит его внимание на себя. — Ну, теперь я хотя бы понимаю, что чувствовал в ординаторской. — Что? — Деннис смотрит на него, приподнимая вопросительно брови. — Ацетазоламид в токсической дозе даёт серосодержащий метаболит, а это единственное, что я могу… условно опознать. — Что с вами случилось? Робби хотел бы философски ответить «жизнь». С ним просто-напросто случилась жизнь, но он решает побыть немного откровенным, чтобы подкупить на такую же откровенность и Денниса. Как в детстве: я тебе, а ты мне. — Когда я только пришёл в Питт, я работал в токсикологической реанимации. Из года в год я сталкивался с отравлениями угарным газом или нелегальными подавителями. Я надышался этим так плотно, что тонкие рецепторы обонятельного эпителия просто-напросто атрофировались. А потом деградировали и сигнальные пути в луковице. Робби начинает историю поверхностно. Словно рассказывает о жанре, а не саму историю. Обрисовывает мотив, вглубь которого только предстоит заглянуть. Отравления — это так скучно. Это просто. Как увидеть рассвет, который видел вчера из-за бессонницы. В этом нет откровения. В этом нет красоты. У Робби уже спрашивали, готов ли он поделиться своей историей, и его ответ не менялся никогда. Он бы не хотел вскрывать этот гнойник при других. Он знает, как обрабатывать собственные раны. Деннис молчит, только смотрит с сожалением, как человек, у которого ещё работает эмпатия, несмотря на собственную боль. Может и благо, что Робби теперь ничего не чувствует. — Самыми тяжёлыми контактами были омеги, которые перебарщивали с синтетическими аналогами. Эти вещества не метаболизируются полностью и накапливаются в жировой ткани обонятельной луковицы, — Робби пальцем стучит на своей переносице. — Потом были цианиды при пожаре. И сложный случай с ФОС, после которого я перестал чувствовать феромоны. — Как это могло произойти? — всё равно не понимает Деннис. Он лезет в историю глубже, и Робби по подушке съезжает ниже, чтобы смотреть на потолок. Смотреть и рассказывать: — Фосфорорганические соединения связываются с ацетилхолинэстеразой, но кроме того — они напрямую повреждают обонятельный эпителий. Ко мне пациент попал уже синеющим. Выбор был ждать маску или действовать. Раньше учили откачивать рот в рот при любых условиях. Я рискнул и впитал через слизистую дозу ФОС. Потерял сознание в реанимации. Пациента так и не спас. Очнулся в палате. Тонкие рецепторы к тому времени уже не работали. Остались только грубые. Могу почувствовать аммиак, хлорку… некоторые виды отравлений. Но всё звучит как «что-то там есть». Деннису жаль, правда, жаль, поэтому он не уточняет про лицензию, поэтому он не намекает о том, что всё это начинает выглядеть не совсем справедливо: в их мире здоровые омеги не будут дотягивать даже до альф с очевидными проблемами. Но скотство думать об этом сейчас. Кто-то раскрывает душу, а он в эту самую душу грязными руками… Деннис дёргает плечом, заставляет себя не думать в этом направлении, и тихо спрашивает: — Вы долго, должно быть, восстанавливались? Робби говорит «да». Может быть, часть него каждый раз умирает с этой историей. Его жертва оказалась напрасной, такому не сочувствуют. Это как выбрать низкий этаж для самоубийства. Часть него умирает каждый раз от этой неудачной попытки игры в героя. — Меня лишили лицензии и дали год на восстановление. Я делал инъекции глюкокортикоидов. Потом делал трансплантацию стволовых клеток. Это помогло лишь частично. Я всё ещё не могу различать вторичный пол и различные оттенки, но могу работать в больнице, так как комиссия приняла мои результаты и вернула мне лицензию. Все последние восемь лет я не обсуждал ни с кем произошедшее. И, знаешь, ещё бы столько же это не обсуждал. — Но вы решили поделиться со мной, — Деннис тоже спускается ниже. Их лица плюс-минус держатся на одном уровне, они просто не поворачивают голову. — Да, решил, — вздыхает Робби. — И надеюсь, что ты примешь такое же решение и расскажешь, почему решил скрывать свой вторичный пол. Это ради работы? — Так или иначе, — Деннис пожимает плечами. В круговороте всех этих событий такое решение играло ключевую роль. Но Робби такой ответ не устраивает. — Тебе придётся этим со мной поделиться, — напоминает он. — Может, твоя история изменит моё отношение к твоему выбору. — Мне не нужно одобрение, — морщится Деннис. Ему физически плохо от осознания, что так с ним разговаривает альфа. Они всегда так разговаривают с ним. Деннис садится на кровать, наклоняется к полу и поднимает футболку. Он натягивает одежду, чтобы между ним, Майклом и общей историей было как можно больше слоёв. Чтобы если бы острый скальпель и прошёл по телу, то вспорол бы ненужный хлам, а не его обнажённую кожу. — Я и не говорю про одобрение, — Майкл смотрит в его спину. — Тебе нужна в первую очередь помощь. — Мне есть, к кому обратиться. — Ты говоришь про правозащитные организации? — Про них, — Деннис отвечает неохотно. Он натягивает штаны и только потом смотрит на Робби и смятую после их тел постель. — При всём моём уважении к вам, вы едва ли сможете мне действительно помочь. А уж тем более понять. И шага достаточно сделать, чтобы оказаться на дне океана, но Робби даже этого не делает, откидывая одеяло в сторону и тоже начиная одеваться. Для помощи не нужно понимание всех нюансов, но нужно само знание того, для чего происходили некоторые вещи. Деннис не ведётся на откровенность, как предполагалось. Но он ведётся на сжатую злость внутри себя. Там только тронь, и эта пружинка отскочит, как выстрел. — Да, конечно, куда мне уж тебя понять. Ведь единственное, что я чувствую от тебя — это то, как ты медленно себя убиваешь. И куда уж мне понять эти благородные мотивы отравлять себя. — Хватит! — Деннис морщится. Робби не чувствует, как накаляются его феромоны, но он видит это в прорезях мимических морщин. — Я не это пытаюсь сказать. Я не давлю на вашу жалость или на вашу историю! — Не давишь, — соглашается Робби. Он застёгивает ремень и взмахивает рукой, в которой сжимает свою же футболку. — Но и не говоришь ничего полезного. — Я не ваш пациент, чтобы вы собирали мой анамнез! — Ты мой подчинённый, если ты не забыл! Я обязан знать, что с тобой происходит, Деннис. — Ничего не происходит! Деннис повышает голос и видит Бог, если, конечно, он видит, каких усилий ему стоит не уколоть вопросом «а спать вы со мной тоже обязаны?» — Если ты не расскажешь мне, то через пару недель допрашивать тебя уже будет Комитет! — Он в любом случае меня будет допрашивать! Что мне вам рассказать? О детстве, о первой принятой дозе? Он не дурак и он знает, что потихоньку себя убивает, но другие варианты всё равно хуже. И у него глаза слезятся, когда он думает об этом снова и снова. Робби натягивает футболку. В номере 207 включается вентиляция, и всем им должно стать проще, но что Деннис, что он продолжают дышать поверхностно. — Нам нужно успокоиться, — говорит Робби. Он небрежным движением поправляет одеяло и садится поверх. Было бы неправильно просто взять и уйти. Бросить Денниса с его сомнительными идеями, бросить самого себя после того, как всё-таки прислушался к Эбботу и заземлился на этом человеке. — Объясни мне вкратце, в чём твой мотив? Деннис медленно вдыхает этот наполовину свежий запах в номере. Робби ждёт каких-то слов, но Деннис слишком долго думает над ответом. И Робби снова приходится заговорить. — Это ради свободы? — спрашивает он. И со стороны это звучит так бесцветно, словно сама по себе свобода ничего не стоит и ничего не значит. Именно это раздражает Денниса. Именно это делает ему больно. — Вы когда-нибудь принадлежали кому-то, а не себе? — Что ты имеешь в виду? — Я имею в виду, ваша жизнь, ваше будущее, ваши желания... когда-нибудь они принадлежали другим людям? Другие люди выбирали, что будет на вашей книжной полке? Выбирали, с кем вы будете спать? С кем жить? Сколько у вас будет детей? Робби говорит «нет», но говорит это помедлив. — Тогда не вам меня судить. — Я и не пытался тебя судить. — Нет, пытались! — Я лишь пытаюсь тебя понять! Две огромные разницы, когда люди выбираются из ямы с разных сторон. Сталкиваются миры, и каждый из них оказывается прав в желании воссоздать то, что видел. У кого-то это цветущие поля, у кого-то блики на водной глади, а у кого-то большая пропасть, в которой не остаётся ни одного фотона. Заглядывая в прошлое, как в грязную корзину с бельём, Деннис не видит ничего, что подлежало бы восстановлению. Он сбегал без страха и без ненависти. Он просто знал, что так нужно. А теперь, спустя годы, просто убеждался в том, что был прав в этом неясном чувстве либо беги, либо замри. Деннис слишком спокоен, как человек. Он не переживает эмоции на полную катушку. — Хотите меня понять? Ладно. Попробуйте, — Деннис смотрит на Робби, не отводя взгляда, потому что это честно и потому что так он может видеть, точно ли Робби улавливает ход его мыслей или он упирается в свой опыт альфы, которому прощают даже аносмию в медицинской карте. — Представьте, что куда бы вы ни пришли, вас судят только по феромонному профилю. Представьте, что весь этот мир говорит о свободе, о равенстве, но продолжает смотреть на вас свысока. Робби не говорит о том, что его и так судят по феромонному профилю. Их тут всех, если на то пошло, оценивают по вторичному полу. Но будет неправильно сравнить возможности и привилегии, которые даёт всего одна буква в медкарте. — Да, по сравнению с общиной, весь мир здесь так и дышит свободой, но вы не так далеко ушли от Церковных правил. Я вырос при такой церкви. Закрытая община со сводами правил, где учат дышать как омега, жить как омега, думать, как омега. Я просто… просто чувствую, что сменил маленькую клетку на большую… и не знаю, как это ещё описать. Это не идеально, но это всё равно лучше того, что было. Тут я хотя бы могу двигаться, — Деннис сглатывает. Вот он смотрит на Робби, вот он, вроде бы, видит на его лице сочувствие, но, если вдохнуть рядом с ним поглубже, оно не проберёт до костей. Робби интересуют факты, а не лирические отступления. Но только эти подробности дают понимание его мотива. По сухим фактам он может сказать, что просто сбежал из закрытой общины из-за консервативных взглядов. Просто решил не рисковать и повторно подал заявку в медицинский уже как бета. Это был работающий механизм, который всё упрощал. Будто Деннис недостаточно старался. Будто он был всего лишь труслив. Деннису не нравится такая подача истории. Блюдо может быть неплохим, но что толку, если оно без соуса, без специй и без красивой посуды. — Таблетки дали возможность выйти за пределы этих предвзятых мнений насчёт омег. Кем бы я был, если бы не притворялся бетой? Максимум медбратом, — Деннис пожимает плечами. — Как омегу меня бы могли найти. Комитет бы вернул меня в Церковь. Моя бы история на этом и закончилась. Омега, который решил прыгнуть выше головы, засветился и был узнан, как беглец. Человек, который пустил бога в сердце, а потом предал Его. Деннис хмыкает. Люди за него, но это всё равно страшно, ведь что теперь с ним сделает Господь? — Ты не рассказал об этом сразу, потому что думал, что я свяжусь с Комитетом по этике? — Робби недоверчиво щурится. История прощупывается, как игольница: без ран не обойтись. — Именно это вы бы и сделали, — Деннис невесело усмехается. Его тут за идиота держат? Робби уже собирается это сделать, просто его опережает медосмотр. — И не нужно мне говорить, что это не так. Даже сейчас, я уверен, вы думаете об этом. Неважно, был ли у меня мотив, причины… я совершил ошибку, я подделал документы, и судить будут именно за это. — Если твоя история будет рассказана правильно, это может повлиять на решение Комитета и Ассоциации. Смягчающие обстоятельства. — Много вас тронула моя история? — Деннис не повышает тона, но его недовольство ощущается физически. Робби ладонью бьёт по свободному месту на кровати. — Деннис, сядь, пожалуйста. — Этот разговор ничем не помогает. — Деннис, — настаивает Майкл, и Деннис опускается рядом. От него, наверное, пахнет стрессом. Но Майкл чувствует серость не только как цвет, но и как вкус. — У нас ещё достаточно времени, чтобы всё обсудить. Я хочу быть уверен, что ты не вернёшься к таблеткам. — Легальные подавители не помогут. Да и кто теперь мне их выпишет? — Тебе категорически запрещено принимать что-либо ещё. — О, теперь вы мой лечащий врач? Не много ли ролей на себя берёте, доктор Робинавич? Даже не «Робби». Даже не «Майкл». — Я понимаю, почему ты злишься. Но я тебе не враг. Я не хочу, чтобы ты довёл себя до реанимации. — Смерть не страшнее того, во что превратится моя жизнь, если меня вернут обратно, — Деннис проводит рукой по лицу. От него снова пахнет омегой. От него пахнет Робби. От него за версту несёт всеми этими ароматами. Теперь он как разукрашенный ребёнком рисунок — за каждой гранью неестественно яркий цвет. Кожа с оттенком желтизны. Вещи, сливающиеся в палитру. Робби говорит единственное, что кажется ему важным на данный момент: — Ты будешь хотя бы жив. — Это не жизнь! — протестует он. — Это такая же смерть, если не хуже, ведь я продолжу всё чувствовать. Моё тело будет живо… осознание того, что со мной делают… это будет убивать меня. Но никогда не будет смертельным. Это жестоко. — То, что ты делаешь с собой сейчас, тоже жестоко. — Я не пытаюсь себя убить! — Но убиваешь! Самоубийство — это грех, Деннис знает. Он бы не стал лезть в петлю или резать вены. Не стал бы прыгать вниз. Но Бог тому свидетель: если его вернут обратно, он будет просить у комитета острые предметы или яд. Робби кладёт на его плечо руку, и Деннис медленно поворачивает голову вбок. Может, Майкл и правда не желает ему зла и искренне хочет помочь, но он откровенно не делает лучше. И эти вопросы. Постоянно одни и те же вопросы. Что было в прошлом и что теперь будет в будущем. Пожалуйста, расскажи. — Какой у тебя дальше план? Что ты собираешься делать? — Не знаю, — Деннис пожимает плечами. — Попробую обратиться за помощью к ОПЗО... они могут помочь сбежать. Комитет слишком часто настаивает на возвращение омег в общины, я к этому не готов. — Если хочешь, я могу пойти с тобой. — Зачем вам это? — не понимает Деннис. — Просто переживаю за тебя. Хочу быть уверен, что ты обратишься за помощью и не вернёшься к диуретикам. Гиперконтроль как способ заботы. Мм, каким же гнильём это поросло. Деннис сначала думает отказаться: он и сам в состоянии решить этот вопрос, но рука Робби с его плеча соскальзывает на спину, он ведёт теплом между его лопаток и согревает его где-то под сердцем. Истории наполняют людей. Разговоры наполняют пространство. Деннис кивает, потому что не в силах произнести «я был бы рад не остаться с этим снова один на один». Робби смотрит с какой-то затравленной надеждой на лучшее. И им обоим приходится вспомнить самих себя, чтобы отстраниться. Чтобы подняться. И чтобы выйти из номера 207.