Серая область

Что значит быть человеком? Любимая уловка из сложных вопросов, на которые никто никогда не даёт один ответ. Это не чёрно-белый экран, где оттенки не имеют особого значения. Это выкрученная плёнка в обратном порядке, где от самой смерти до зарождения жизни ты видишь свои поступки. Что Робби может сказать о себе, как о человеке? Он только открывает своим ключом дверь и со словами «проходи» пускает Денниса первым. Наблюдает, как тот осторожно разувается, как оглядывается, как делает круг по гостиной-кухне-спальне-гостиной-кухне. — У вас и правда есть цветы, — Деннис в удивлении хмурится. Он представлял, что на подоконнике будет стоять один горшок с каким-нибудь кактусом, но у Робби в гостиной целая стена увешана комнатными растениями. Расскажи о фикусе. Расскажи о спатифиллуме. Расскажи о суккулентах. — В том смысле, что их много, — продолжает Деннис свою мысль. О части этих растений он даже понятия не имеет, как ухаживать. В остальном здесь чисто. Деннис не думает о квартирах в категории уюта, он думает о функционале: есть ли здесь горячая вода, открывается ли окно, есть ли плита, где ему стирать свои вещи. Он бы, не будь здесь Робби, проверил бы работу холодильника. Заглянул бы на полки морозильной камеры. В некоторых домах, где он снимал комнаты на сутки, он находил остатки еды за диваном. Или плесень на запечённых овощах в духовке. Мало кого заботила чистота квартир за 15 баксов. — Это ваше хобби? — спрашивает Деннис. Робби с ухмылкой говорит «боже упаси». Но, очевидно, что никакой бог его не спас. — Я просто решил, что так воздух в доме будет чище. — О, понятно. На самом деле глубину этого ответа не измерить шагами и задержкой дыхания. Деннис смутно догадывается, что речь снова идёт про чужой диагноз, про, по сути, инвалидность, которую Робби скрывает всем, что попадается под руку. Теперь это кажется очевидным, но, если честно, Деннис бы ничего не понял, если бы просто не узнал правду. Так выглядит разговор глаза в глаза. Робби проводит его по дому снова, говорит, где можно взять вещи, где можно выбрать для себя полотенце. Показывает небольшую коллекцию гелей для душа. Говорит, на каком режиме стирать. Он сам открывает холодильник, но скупо замечает «ешь всё» и тут же его закрывает. Опомнившись, он спрашивает: — Ты, наверное, и правда голоден? И дальше ведёт по дому. В Тихом Доме не предусмотрен шведский стол. Никто никому не приносит кофе в постель. Если цикл затягивается, то при звонке к администратору, можно заказать доставку еды в холл. У них полно физрастворов для капельниц. У них полно вежливых улыбок. Но это всё равно не отель. То, что выходит за рамки здоровья — не их забота. И Деннис уважает это место за стерильный подход и вентиляционную систему. Дом Робби совсем другой. Он приводит Денниса к себе, потому что разговор в ординаторской поставил точку на вопросе о том, где и кому жить. Новые детали добавляют сложности, но не меняют саму структуру решения: У Денниса теперь есть крыша над головой. Робби не будет решать все его проблемы, он только может протянуть руку. И он её протягивает. После душа и после смены уличной одежды на домашнюю, они оба садятся за кухонный стол. Кофе не в постель, правда… но кофе по-человечески наливается в две разные кружки. Деннис делает глоток и морщится от крепкости. — Интересные у вас вкусы… — Добавь себе сливок, — пожимает плечами Майкл. Скромность от мысли, что это не его дом, улетучивается при желании смягчить горечь на языке. Сложные вещи решаются в два счёта, когда становится настолько острыми. Деннис бы мог перетерпеть, он бы, в общем-то, что угодно бы так смог пронести через себя белым шумом, но он заставляет себя останавливаться на мысли, что он заслуживает большего, чем удобство других людей. Мантра по утрам: «ты справишься». Он очеловечивает себя, пока мир пытается показать обратное. К вечеру они расходятся по разным углам: Робби настаивает на том, чтобы Деннис спал в его спальне, пока сам он будет с удобством располагаться на диване. Деннис отказывается, говорит, что Робби не должен думать о его комфорте. Между строк застревают социальные роли вторичных полов: альфа должен заботиться об омеге, альфа должен уступать. Денниса учили обратному, но он не по этой причине отказывается от мягкой и, как он уверен, удобной кровати в спальне. Он отказывается, потому что знает, как мыслит Майкл. И знает, что не хочет, чтобы тот продолжал так мыслить. — Я устроюсь на диване, — решает Деннис. Майкл идёт на уступки его противности, поднимает руки, говорит «сдаюсь», и действительно уходит спать к себе, пока Деннис садится на диван и вздыхает от своей маленькой победы. Мм, как и всегда, это совершенно ничего ему не даёт. Ночью Деннису становится хуже. Ровно в 5:03 он устаёт делать вид, что способен нормально спать. Его руки снова начинают подрагивать, он будто бы тонет, пот стекает по вискам… и это просто ужасное чувство, когда сердце в груди так сильно бьётся. Он слышит его набатом в горле. В ушах. Даже в собственных движениях. Деннис идёт умываться, а когда возвращается к дивану, то слышит, что на кухне происходит возня: Майкл уже не спит и снова берётся за варку кофе. Деннис уверен, что это будет так же ужасно, как и днём. Как и в ординаторской. Как и почти всегда, потому что вкус у этого человека… видимо, притуплен аносмией. — Утро? — Деннис идёт на шум, потирая свою шею. Ноет всё. И, кажется, это далеко не из-за того, что он мог неудобно спать. Он промучился половину ночи, а теперь ему нужно хоть что-то бодрящее, даже если на вкус напоминает нефть. — Вы всегда рано встаёте? — Обычно после шести, но сегодня не спалось. А ты? — Да, мне тоже… не спалось. — Как твоё самочувствие? — Вы спрашиваете меня, как доктор или как мой сосед? — Разница не сильно большая, — качает головой Робби. Истории их наполняют. Работа их отражает. Он не разделяет себя на просто человека и врача. Он всегда одновременно и врач, и человек. — Так что? Тебе ещё плохо? Это не удивительно. Ставлю сто баксов, что у тебя синдром отмены после бета-блокатора. Деннис готов закатить глаза, но он довольно вежливо хмыкает и говорит, что и сам знает, что с ним происходит и почему. Пропранолол в таблетнице может ему кисло улыбнуться. — Останешься дома? — уточняет Робби. Он чешет свою щеку, с неловкостью отводя взгляд к холодильнику. — Ты завтракаешь? Вопросы не стыкуются между собой по смыслу, но идеально подходят под один ответ. Нет и нет. Он сможет перекусить в ординаторской. Если честно, он бы и кофе выпил там, а потом началась бы пересменка. Потом он бы встретил Сантос и сделал вид, что именно сегодня ему нужно заниматься чем угодно, что позволит ему держаться от неё подальше. — Я теперь пахну? — Деннис сжимает в руке «свою» кружку. Робби буднично приподнимает брови и как дураку отвечает «я не знаю». Но за этим скрывается вопрос: Деннис, ты забыл, что я ничего не чувствую? — Чёрт, простите, я… — Деннис неловко закрывает глаза рукой. Он помнит, правда, помнит, просто больше сейчас думает о себе и о слабом прикрытии. Осознание, что медосмотр становится не главной угрозой, снова заставляет пульс подскочить. Коллеги заметят изменения в нём намного раньше. И намного раньше появятся вопросы, какого хрена омега в стенах их больницы притворяется бетой. С одной стороны, Деннис знает, что должен просто найти в себе смелость позвонить куратору в ОПЗО, с другой стороны — он не хочет так сразу показывать слабость и трусость, ведь он далеко не такой человек. Если был бы таким, то просто бы сбегал от всего. Но в его истории только один побег, остальное — слишком много вложенных моральных сил. Деннис боится весь свой труд исполосовать вечной беготнёй по штатам и притонам. Хочется быть сильнее. Выйти на смену и быть врачом. Ну или хотя бы попытаться… Деннис не хочет поспешных решений. Деннис хочет обратно свою жизнь. — Думаю, я выйду на смену… — Если станет плохо, — Робби не спорит с ним, но смотрит в упор. Теперь уж он точно смотрит как врач, а не как сосед. — Бери отгул на пару дней. — Да, да, я знаю. Я… могу подойти к вам с этим вопросом? Ох, да, мимо администратора, мимо коллег, сразу к главе отделения неотложной помощи. Это должно быть проще, но оставляет привкус грязи. Будто он сам измазался в этом вранье и теперь мажет других. Заставляет Робби подыгрывать его обману. Говорят, что никто никому ничего не должен. Но наука говорит обратное. Религия говорит обратное. Если что люди и не должны были делать, так это вбивать гвоздь в расслабленную ладонь. — Можешь, — соглашается Майкл и он забирает кружку с кофе из рук Денниса. — Кофеин тебе не нужен. Лучше мятный чай. На полках есть какой-то сбор трав. Робби принимается заваривать его — заливает кипятком, а потом смотрит инструкцию на картонной коробке. Нужно выдержать хотя бы десять минут. — Я могу о себе позаботиться, — напоминает Деннис. И Робби же в нём не сомневается, просто видно, что адаптация к новому месту идёт не гладко. Деннис не делает тут лишних шагов, не пытается хозяйничать. Это естественно, многие бы так на его месте скромничали, но это значит, что нужно суетиться самому. Ровно до момента, пока Деннис не выучит расположение всех вещей в пространстве. — Мне не сложно, — Робби отмахивается. — Тем более, что мне ещё делать? Я слишком рано встал. — А мне что делать? — усмехается Деннис. — Я тоже не особо занят. — Тебе нужно восстанавливаться, — Робби указывает на него пальцем. — И как можно скорее. Могут помочь феромоны и успокоительное. — Хватит с меня таблеток. — Согласен, — Робби ставит на стол заварник и чистую, пустую кружку. — Что скажешь насчёт феромонов? — Предлагаете дышать вам в шею? — Да, ты очень точно описал механику действий, — Майкл иронично хмыкает. Он к едкости на работе привык настолько сильно, что научился пробираться через все слои неловкости до самой сути проблемы. Решение многих вещей часто бывает паскудным и неудобным, но такова жизнь: она вся из себя странная, неудобная и кривая. Природа использует эволюцию не так, как инженеры. Она просто скрещивает и оставляет в живых только тех, кто может приспособиться к новым условиям. Робби кажется, что Деннис справится. Что сможет адаптироваться к новому, сможет придумать, как выйти из воды если не сухим, то хотя бы не утонувшим. — Так что? — уточняет он. — Мне сесть ближе? За этим кухонным столом никогда не происходило странных вещей. Этот стол никогда не видел омег. Этот стол никогда не чувствовал на себе вес, умноженный на два. Эббот приходил сюда, иногда даже оставался на ночь. Но они не пересекались с ним так, чтобы распивать кофе и говорить про жизнь. Их графики вообще почти никогда не совпадали с удобством. Деннис отвечает тем, что двигается вместе со стулом ближе к краю, а Робби пересаживается на его сторону стола. Он разогревает свои запястья дыханием, а потом растирает кожу, чтобы расширить капилляры и усилить выделение секрета желёз. Будто бы и ничего личного — только одна физиология. Любой врач скажет, что лучевая артерия располагается близко к поверхности кожи. — Наклонись ко мне, — просит Робби. Он старательно делает вид, что это просто процедура, и Деннис бы поверил ему, не будь так физически приятно ощущать эту близость. Это трогательно. Робби, вроде как, просто касается запястьями его висков, а Денниса мажет от нежности. Цикл был слишком коротким и больным, а теперь, когда его тело пытается быть в своей естественной норме, это ощущается предательством. Касаются только лица, а пробираются в такие слои, что не выкорчевать это чувство «пожалуйста, задержись». Дотронься глубже. Пролезь в базальный слой. Запах сандала и дыма заставляет плечи опуститься ниже. Деннис выравнивает дыхание. И от греха подальше закрывает глаза. Майкл ведь смотрит на него, пока ведёт от висков вниз. Его пальцы берут лицо в тёплые ладони, осторожно гладят по дуге под глазом — по этой аккуратной круговой мышце. Он читает его, как анатомию. Деннис буквально видит перед глазами этот учебник, по которому ведут указательным пальцем. По которому Робби пытается привести его в чувство. Не каждый альфа может успокоить омегу — нужен подходящий профиль. Тихий Дом знает свою работу — он идеально их свёл. Сосцевидный отросток височной кости находится за ушами. Там тонкая кожа и две важные артерии. Затылочная и задняя ушная. Робби переходит лёгким массажем с лица до нужной точки за раковиной. — Так лучше? — интересуется Майкл. — Да. Будто бы на занятиях по анатомии сижу. Деннис шутит, и за этой шуткой скрывается как за ширмой. Что угодно, лишь бы не показаться слабым самому себе. Что угодно, лишь бы не подаваться ближе к рукам. Лёгкое давление с двух сторон на череп. Условный массаж. Деннис не думает, что Робби заговорит. А тот, чёрт возьми, всё-таки берёт и говорит: — Мне нравилась анатомия. Это основа. И забавно слушать, как одни и те же люди постоянно переставляют себе органы местами: то у них почки слева, то у них почки справа. А где находится печень, доктор Робинавич? Там и болит. Честно слово. — Да, пожалуй, — соглашается Деннис, чтобы просто согласиться. — И она проще, чем, например, мысль о том, что я хочу тебя обнять, но не знаю, как правильно это сформулировать. — Что? — Деннис открывает глаза и поднимает чуть наклоненную вперёд голову. Он почти оказывается лицом к лицу с Робби. Тот смеётся, будто только такой реакции и ожидал. — Говорил же — анатомия проще. Яремную ямку будем согревать? Или это, должно быть, уже лишнее, как и внутренняя сторона локтя. А зря — между ключицами, прямо над дугой аорты, живёт учащённый пульс. Там хватит и одного прикосновения, чтобы феромоны остались на пальцах. Деннис смотрит на него немного затравленно, словно и сам не знает, как сформулировать какую-то запредельно важную мысль. — Вы предлагали шею, — напоминает Деннис. Робби наклоняет голову: с точки зрения учебников он делает не совсем верно, но, в конце концов, они что-то делают друг для друга, в этом мало идеального, но много человеческого. Для широко распространённого вида приматов они все так сильно похожи друг на друга. Это должно закончиться здесь: дыхание, феромоны, спасибо. Но Деннис подсаживается ближе, сталкиваясь коленями; для устойчивости упирается рукой в бедро — Робби вроде не возражает. И носом прижимается к его яремной вене. Вот и всё, хочется закончить Деннису. Это начало и это конец. Некому тут заметить несостыковку: зачем задерживать дыхание. Зачем наклонять голову в противоположную сторону, подставляя всю свою боковую часть шеи. Деннис прижимается к пульсирующей вене губами. Он буквально чувствует этот физический ответ: сердце Робби под его поцелуем всё бьётся и бьётся. Он удивляется сам себе, что оставляет на шее несколько влажных следов. Он дышит, целует, немного плывёт. По длинной реке под названием Стикс. Следуя географии подземного мира Вергилия. Нет нужды вспоминать все те книги, которые не нравились его матери, но которые он всё равно продолжал читать. До того, как их выбросили на свалку. Робби пахнет не домом. Робби пахнет костром, над которым в холодную ночь люди пытаются согреть свои руки. Он даже накрывает его ладонь. Робби буквально держит его в этом равновесии. И снова немного наклоняет голову вниз, следуя траектории поцелуев. Всё выше и выше. Пока они не выходят на линию челюсти. Это должно кончиться здесь. Деннис касается уголка чужих губ. Ощущает, как приоткрывается рот в приглашении, ощущает, что от Робби сильнее пахнет. И в момент, когда ловит себя на мысли, что должен уже отстраниться — просто берёт и целует. Мысль есть. Действие есть. Есть и ответ. Робби отвечает. Одна секунда. Две. Деннис начинает понимать, что творит, когда повторная мысль об отстранении выбивает из-под ног всю почву. Что делает его человеком? Явно не все эти вещи. — Ох, чёрт, простите, это не то… моя вина. Я не должен был! Деннис отстраняется с противным звуком, потому что стул под ним царапает пол от резкого толчка назад. Он отодвигается, подрывается и говорит, что должен успеть собраться. Там, вроде как, ждёт работа. Ему уже лучше. Честное слово, лучше. Он сейчас сойдёт с ума, он сейчас рехнётся. Но это лучше, правда, лучше, чем тремор и панические атаки. Деннис не слушает, отвечает ли ему Майкл, что всё в порядке, он закрывается в ванной и плещет холодную воду себе на лицо. В отражение не смотрит — стыдно. Тахикардия возвращается на считанные минуты. Он всё-таки принимает душ. Часть чужих феромонов так и остаётся на его коже, но он не думает, что это проблема. Да, он живёт в чужом доме, но это же лучше восьмого этажа. Сантос будет рада — больше никто не будет трогать её еду. Деннис познаёт новое искусство — в пределах одной квартиры пытается не пересекаться с человеком около часа. И все остальные сборы проводит в молчании. Только на вопрос, уверен ли он в том, что хочет выйти на смену, он коротко кивает. В молчании они заходят в лифт. И примерно в том же молчании добираются до работы, где, надо же, скрыться получается само по себе — его утягивают люди, а потом утягивают пациенты, а потом он обнаруживает, что не проходит и двух часов, как ему снова становится хуже. Но это ведь и значит быть живым. Это и значит быть человеком. Или Деннис ошибается? Хотя уж вряд ли: если в чём и сходится медицина и библия, так это в том, что боль и страдания — это доказательство жизни. Вот Денниса эта жизнь и переполняет. Это и значит быть человеком? Постоянно ошибаться и делать неверные выводы. Деннис собирается на работу, а Робби не знает, что ещё к этому сказать. Он выдаёт у порога вопрос «ты уверен», и, получая ответ, открывает для них дверь. Вызывает лифт. Это всё кажется достаточно простым: поцелуй после совместного цикла. Они уже целовались, и реакция Денниса кажется несоразмерной тому, что происходит с ними. Он после вязки не был таким напряжённым и нервным. А тут взорвался и сбежал. Майкл чувствует вину, основу которой не может понять. Вина человека, который не против взаимности. Вина человека, который просто собирался помочь. Добрыми деяниями вымощена дорога в травматологический медицинский центр Питтсбурга. Вот и вся математика. Вот и все путеводные звёзды. Майкл задерживается в раздевалке, когда понимает, что под торопливые сборы Денниса сам не особо торопился что-либо делать. В основном он смотрел и обдумывал, что стоит сказать. Словно «всё в порядке» прозвучало бы насмешкой или обесцениванием собственного решения всё-таки получить поцелуй. Он лбом прижимается к прохладной дверце своего шкафчика. Любимый металл. Раньше он оставлял на коже следы, наверное, оставляет и сейчас, но Майкл концентрируется на серости и безликости, чтобы прийти в себя. И вот интересный вывод, к которому он приходит за пару минут: он действительно прислушался к Эбботу и заземлился на человеке, который не должен был никак на него влиять. Форма контроля собственной жизни — полный пиздец. Джек заходит в раздевалку, и объятия со шкафчиком приходится прервать. — Я вам помешал? — усмехается Джек, указывая на Робби и святое вместилище всех их вещей. Иногда тут пахнет так, словно прошлась целая сборная по футболку. Кто-то обязательно в запаре оставляет еду или грязные вещи. — Снять вам отдельный номер? — Только если за твой счёт, — Майкл на едкость реагирует меньшей едкостью, но не забывает отвечать, потому что иначе Эббот включит свой допросный режим. — Конечно, милый, я же и должен обеспечивать нашу семью, — с не меньшим сарказмом продолжает Джек. Язвит — значит дерьмово-сносная смена. — Кто-то же должен оставаться альфой. — Скажи это своему отражению. — Тренирую каждое утро перед сном. — Так вот чем ты занят в свободное от работы время? Джек усмехается. Кажется, что они миновали все сложности, расспросы и попытки поддержать. Робби на выдохе переодевается в форму. Эббот поглядывает искоса — в основном на шею. И хмыкает себе что-то под нос. — Как твой цикл? Пахнешь стабильнее… — Спасибо, доктор. Жить буду? — Ну я надеюсь, — Джек смотрит с подозрением, а потом всё-таки говорит: — ты же знаешь, я без тебя тут ни дня не протяну. — Как ты только справишься в мой отпуск, — не без иронии тянет Майкл. Джек с усмешкой качает головой. — Нет, приятель. Отпуск я переживу легко. Ты заслужил отдохнуть. У тебя новый омега? Знаю, что это не моё дело, но ты пахнешь совсем иначе… ты точно в норме? — Да, в полной. Если на этом допрос завершён, то я пойду работать. — Рано, — Эббот скрещивает руки на груди. — Я передам тебе смену, но сначала спрошу: почему от Денниса пахнет тобой? — Что? — Робби хмурится. Он ощущает, как теряет контроль. Как он должен был понимать, что утро будет ощутимым физически, и как он об этом не подумал. Слишком расслабился. Так нельзя, старик. — От него пахнет тобой, если ты не в курсе. О, вот оно что. Мгм. Робби просто согласно мычит: кто его знает, в курсе ли он, не в курсе, просто принимает как факт или решает игнорировать эти слова. Он бы и сам не понял, зачем издаёт этот звук и что в него вкладывает. Но Эббот — собака, и он слишком хорошо его знает. Там даже в молчании он способен найти полноценный ответ. И теперь он комично приподнимает брови, подходя ближе и пытаясь найти его взгляд. — Я должен сейчас заподозрить что-то неладное? — Эббот смотрит прямо. Как чёртов Дьявол. Робби пожимает плечом. — Я дал ему ключи от своей квартиры. Он переехал ко мне чуть раньше моего отпуска… — Так, — тянет Джек. Он ждёт логичного продолжения чужой мысли. Но Робби — другая порода. Не цепляется он мёртвой хваткой. Он просто пытается уйти. — Время работать, — напоминает Робби. Джек собой закрывает ему путь. — Просто скажи мне, что это всё затяжная шутка… и что ты не спал со своим ординатором. Робби смотрит на него три секунды от силы, но Джек уже видит раскаяние и вину. И плевать, что это не связано с Домом, циклом и рабочей этикой. Робби чувствует вину по другому поводу. А Джек взрывается, поднимая руки к потолку. Хорошо, что не пытается рвать на себе волосы. — Робби, приятель, что за чёрт? Ты понимаешь, что ты сделал? Он же твой подчинённый! Робби молчит, и чем больше он это делает, тем сильнее расходится Джек. — Когда я просил тебя заземлиться на нём, я же не имел в виду спать с ним! Ты понимаешь, что у тебя будут проблемы, если кто-то узнает? А кто-то обязательно узнает, ведь от Денниса разит им. По крайней мере, Джеку хватило не так уж и много времени, чтобы ощутить нюансы. Но у Джека преимущество: он слишком хорошо его знает. Никто другой так не вчитывался в его феромоны, в его дом и в его привычки. — Он весь пропах тобой. Какого хрена? Робби вздыхает. Приходится вскрыть частичную правду, чтобы хотя бы выйти из раздевалки. — Ему было дерьмово, я помог феромонами. Это не преступление. Не преступление, соглашается Эббот. Но разве нет других альф поблизости? У них есть искусственные феромоны на случай непредвиденных ЧС. Пока он пытается для себя объяснить альтернативы, Робби успевает поправить форму и выцепить взглядом дверь. Джек начинает думать дальше и приходит в тупик. — Зачем бете чужие феромоны? Он не подвержен им! Как ты вообще мог этим помочь? В эту херню ни один комитет не поверит. Тебе нужна другая отмазка. Робби не отмазывается, вот в чём проблема. И он натянуто улыбается, вежливо говоря, что ему пора работать. Да, он обязательно вернётся к этому разговору… когда-нибудь лет через сто. Какое спасение, что в раздевалку заходит Фрэнк. Робби впервые за последние полгода так сильно ему рад. — Всё в порядке? — он чувствует напряжение и напрягается сам. — Я чему-то помешал? — Нет, нет, ничему, — Робби качает головой и проходит мимо Джека. Мимо Лэнгдона. Дверь ещё не успевает закрыться, как он ловит её за ручку за секунду до столкновения с проёмом. — Вы уже уходите? — Фрэнк смотрит на Джека, а Джек смотрит на сбежавшего друга. Очевидно, на сбежавшего сумасшедшего друга. — Нет… нет. Думаю, я задержусь немного ещё на смене. Не хочу оставлять вам завал. Никакого завала Фрэнк не видит, но кто он такой, чтобы отказываться от дополнительных профессиональных рук и возможности выпить дерьмовый кофе. Человек человеку рознь. На самой ожидаемой постановке этого года покажут побег от разговора. Побег взрослого человека от другого взрослого человека. Кто-то однажды сказал, что все они дети, просто запертые в разваливающихся телах. Возраст что-то про цифры на бумаге, про состояние души и про то, когда приходится самому себе оплачивать развлечения. У Джека бесплатный билет в первом ряду. Он цепляет Робби, когда тот прячет свой взгляд в медицинскую карту. — На пару слов, доктор Робинавич. Даже не «Робби». Даже не «Майкл». — Не могу, у меня пациент. — Он подождёт. — Не подождёт. Майкл заворачивает в палату, Майкл прячется от разговора, к которому не готов. Он полностью понимает происходящее, потому что знает обо всех последствиях. Ему не нужны ни наставления, ни советы, ни уж тем более расспросы. Он смотрит не на своего пациента, смотрит не в ту медицинскую карту. И с задумчивым видом говорит: — Как вы себя чувствуете? Наверное, это часть спектакля, потому что пациент, только что протянувший руку для измерения давления не ожидает подобного неуместного вопроса. И просто говорит: «вы же не мой лечащий врач?» И Робби натянуто улыбается. Нет, не он. Но если по-человечески — как ты, мой дорогой? Если всё хорошо, то Робби пора уходить. Он прячется в ординаторской, но это жалкое убежище Эббот знает лучше всех. Кофеварка и запертая дверь добавляют иллюзию безопасности. Ручка дергается, дверь не открывается. Со второго ряда этот спектакль выглядит иначе. Плохая роль для плохого актёра. Робби наливает кофе и смотрит на то, как кто-то взламывает дверь ординаторской. Это не Джек, тот бы просто снова постучал. Это Фрэнк, это Тринити, это Дана, это, словом, кто угодно, но только не он. Из нездорового любопытства Робби продолжает смотреть. Деннис появляется в проёме, сереет, когда видит его. Говорит «извините», и закрывает обратно дверь. Интересно: если смотреть в зеркало, то можно увидеть другого человека? Карма играет с ним в человечность и просто показывает то, что он сам делает с близкими — избегает, отмалчивается и врёт. В партере посредственного театра загорается вывеска «они, если что, не в порядке». Потом ещё одна: «не верьте никому». Спектакль разыгрывается дальше. И в третьем акте Робби смотрит на то, как Деннис пытается попасть в вену и не сорвать её своими трясущимися руками. Он кусает губы, задерживает дыхание. Попадает, с облегчением смотрит в сторону — мимо Робби, но очень близко. И через ещё два часа признаёт, что просто хоронит себя в работе. Это проверенный метод: пациенты не спрашивают, с каким оттенком от него пахнет. Пациентам всё равно, спал ли он со своим наставником в незапланированный отгул. — Тебя будто бы катком переехало. Что с тобой, Гекльберри? — Сантос выходит из палаты вместе с ним. — Кажется, это всё ещё отравление, — он качает головой. — Я приболел… и всё навалилось. — Ладно, — с сомнением тянет она. — Но ты же в курсе, что это не станет оправданием твоего халатного поведения? Больные не лечат больных. Возьми больничный или отгул. И… иди уже. Она неопределённо кивает в сторону выхода. Там, правда, до самого выхода ещё с десяток палат, с десяток людей, стойка администрации, очередь, туалет, а только потом свобода. Тринити напоминает человека, который умеет не лезть в чужие дела ровно до тех пор, пока это не начинает угрожать пациентам. А тут фонит угрозой. И, возможно, реанимацией. Она принюхивается и морщится. — Я тебя, конечно, обожаю. Но тебе бы помыться. Ты пропах всем, чем только возможно. Запахи так и липнут к тебе. Деннис поджимает губы. Неловкая улыбка скрывает ту болезненную мысль, что это его запах. Его родной запах, который неприятен всем. Да, если честно, он и сам ненавидит все эти оттенки. Ненавидит то, что добавляет ему глубины. Можно хорошо к себе относиться, но всё ещё не любить себя. — Я возьму отгул, — говорит он. Тринити говорит «отлично». Тринити говорит «здорово». Тринити говорит, что, когда ему станет лучше, они могут вместе где-нибудь посидеть. Это ведь и значит быть человеком, так? Два часа побегов, два часа принятия. На четвёртый час Деннис сам находит Майкла и просит его о разговоре. Случается кульминационное «я не справляюсь» и тихое «у тебя есть ключи». Занавес. Он отпускает своего лучшего ординатора домой. Проходит время, и Джек, задержавшийся уж на пять лишних часов, вылавливает его снова и на этот раз просит не торопиться. — Я понял, ты не хочешь со мной ничего обсуждать. — Дело не в этом, — Робби трёт переносицу. Трёт лицо. Джек выглядит всегда как человек, который не станет осуждать, но обязательно спросит: «ты больной?» На трезвую и здоровую голову дерьмовые идеи не приходят. Джек и сам из тех, кто может считаться больным. Но он честен с собой. И он не спит с коллегами. — А в чём дело? Чтобы не происходило, это выглядит не круто. — Я ничего пока что не делаю. — Пока что? — уточняет Джек. — А через неделю мне ждать каких-то особенных новостей? Это забавно, насколько близко Джек подбирается к правде. Робби знает это чувство, когда у самого края приходит мысль «а может всё-таки стоит». Иногда плохие вещи приносят чувство небывалого удовлетворения. Усталость в перегруженных мышцах говорит Робби прекратить побег. — Я ведь не сдам тебя Комитету, — вздыхает Джек. — Я просто хочу знать, что ты понимаешь, во что ввязываешься. Если ты ввязываешься. О, милый, он просто в этом пропал. Провалился по самое горло. — Я понимаю. — Понимаешь, — повторяет Джек. — Понимаешь и всё равно продолжаешь? Не ставь под вопрос его ординатуру и свою лицензию. — Ты говоришь о вещах, о которых не знаешь, — вздыхает Майкл. — Так расскажи мне! — Твою мать! Джек, — Робби искренне старается не раздражаться, но не выдерживает этот взгляд, этот разговор, этот точный хирургический надрез. — Я разберусь, ладно? — Ладно. Раз ты такой умный, то разбирайся. Но смотри — не попадись. И ведь стоило бежать дальше. Гнать со всех сил. Опускать взгляд, сворачивать не в те палаты. Джек выглядит по-настоящему задетым, только его привычка быть немного в стороне смягчает удар от «ты мне близкий друг, но не настолько». Робби совестно, но что ещё можно сказать? Он тут не для того, чтобы рассказывать о чужих секретах. Не для того, чтобы самому сталкиваться с КПЭ лицом к лицу. Чтобы там людям не казалось бы по-настоящему человечным, сегодня он это теряет. Сон делает из них нормальных людей. И до момента пробуждения Деннису снится, что он рассказывает о себе. Все самые значимые воспоминания из детства. Он даёт им структуру: значит, сначала на Земле возникла РНК. Она играла ключевую роль в самовоспроизведении и кодировании информации. Потом появились белки, взявшие на себя катализ. Жизнь усложнилась. Из простого возникло сложное. Бог дал им хранение в виде ДНК, а в ответ потребовал просто не задавать вопросы. По крайней мере, так говорила мать. И так было написано в книге Иова. Он рассказывает о себе человеку, чьё лицо никак не может запомнить. Он даёт этому всему запахи и текстуру. Он запоминает тепло ладони. Он жалуется, что слишком быстро взрослеет и больше не помещается в отведённое ему пространство. Рука гладит его по щеке. Он не должен спрашивать. Рука гладит его по затылку. А Деннис рассказывает о ладане и песке. Рука гладит его спину. А он пытается прочесть газету. Он не запоминает лицо. Но он запоминает свои ощущения, а когда он просыпается, магия рассеивается — у него ужасно болит голова и футболка неприятно липнет к мокрому от пота телу. Деннису нехорошо. Он понимает, что проспал половину дня, как только вернулся с больницы. Он сел на диван, взял в руки телефон, но так и не решился набрать номер куратора. Он уснул, и на несколько часов ему было так хорошо. Он бы предпочёл не просыпаться и не видеть в быстром наборе «Ноэль Гастингс». Но ему приходится набраться смелости нажать на кнопку вызова. Приходится набраться смелости выслушать все гудки. Когда по ту сторону линии ему говорят «я слушаю», он не знает, что сказать в первую очередь. Он так и не понимает, как смог себя до такого состояния довести. Словно он придерживался такого чёткого распорядка, который его душил, что теперь, при малейшем нарушении правил, он уходит в отрыв. На всей скорости влетает в стену и удивляется тому, что не разбился. Про таких, как он, говорят «недостаточно». И он старается довести до идеала даже собственную блеклость. До прозрачности стереть от себя все следы. Быть никем. Быть дырой. Промежутком в пространстве. Но не Деннисом Уитакером, которому говорят: — Если у тебя серьёзные проблемы, приезжай прямо сейчас. У Денниса недостаточно серьёзные проблемы, чтобы сбегать в эту же минуту, но достаточные, чтобы не ждать две недели до медосмотра. — Мне нужна встреча на ближайшие дни. Ноэль говорит, что он может приехать послезавтра, если его это устроит. И, конечно, да, чёрт возьми, как такое его может не устроить. Просто спасибо и просто храни Господь людей, которые умеют не задавать вопросы по телефону. Деннис чувствует себя выжатым за тридцать секунд. Он принимает душ. Снова и снова. Переодевается в одежду Робби, чтобы не пахнуть собой. И начинает готовить ужин. Ему нужно занять свои руки. Ощутить пользу. Вспомнить самого себя. Что делало из него настоящего человека? Деннис уже и не помнит. Робби возвращается вечером. С порога он спрашивает, есть ли кто дома и, услышав шум, уже понимает, что да, есть. Внутри него всё ещё был жив страх того, что Деннис просто сбежит, потому что не умеет просить о помощи у кого-либо, кроме Организации. — Если вы голодны, я приготовил тосканский суп, — отзывается Деннис. Робби проходит на кухню и с удивлением обнаруживает, что помимо супа во включенной духовке стоит… пирог? — Яблочный «крамбл» с шоколадом, — поясняет Деннис. Десерт из его детства. Из его сна. Из тех воспоминаний, о которых он так и не рассказал до конца. Вся странность в том, что несмотря на ужасную тоску по годам, проведённым в общине, у него есть и тёплые воспоминания о ней. Не все воскресные служения заканчивались разговорами о правильной иерархии в семье. Не все служения были наполнены проповедями. Иногда они просто подолгу пели. Иногда его учили играть на клавишах. Их учили делиться едой. Ему доставались конфеты. Он без сожалений отдавал всё то, что когда-то брал у других. Его сердце не было заполнено злобой. Оно было заполнено бедой. Осознанием фальшивости добра, построенного на обмане. — Ого, не ожидал, что вернусь домой, а тут будет уют. Тебе лучше? — Робби переводит взгляд от плиты на него. Деннис пожимает плечами. Его учили создавать уют. Робби, ты забыл? — Я долго спал, потом принял душ и… да, мне уже получше. — Я этому рад. — Вы голодны? — Да, если честно, то ужасно голоден. Робби уходит переодеваться. Когда он возвращается на кухню, он пахнет собой ещё больше, чем обычно. Начало ужина они проводят в тишине. Только ложка бьётся о тарелку, а потом звенит таймер на духовке. Ничего такого. К концу ужина Деннис говорит только одно: послезавтра он поедет в Организацию по защите омег. Он не настаивает, чтобы Робби держал своё слово и отправлялся с ним. Но Робби кивает, говорит, что это будет его выходной. Деннису хочется оправдаться. Может быть, даже больше перед самим собой за то, что заставляет людей переживать за себя. За то, что тянет их с собой. «Вы не обязаны». Но Робби будто бы и не видит проблемы. — Как думаешь, что они скажут? — он приподнимает брови. Как альфа, Робби не сталкивался с внутренней структурой, только с внешней, когда нужно было направить заявление или дать номер горячей линии. — Не знаю. Но надеюсь, что скажут, что подобное уже случалось и у них есть возможность мне помочь. Майклу интересно, как Деннис представляет эту «помощь»: как возможность не оказаться в тюрьме или как возможность сменить документы и по-тихому покинуть штат. — Я тоже на это надеюсь, — соглашается Робби. Что бы там на самом деле Деннис не имел в виду, он с ним согласен. Так, наверное, проще. Не думать о том, сколько он видел омег в реанимации. Скольких из них приводили к нему с отказавшей печенью или остановкой сердца. Он не говорит о том, что за стабильными показателями всех ждал дом и покой. Скорее, суды, иски и исправительные работы. А потом второй круг. Обычно их кладут в отдельную палату с промытым желудком или перевязанными руками. Они все одинаково просыпаются и все одинаково смотрят в потолок. Робби знает вместе с ними это чувство, когда не понимаешь, радоваться или злиться. Все они знают это чувство человека, который уже попрощался с собой, а потом всё же открыл глаза. Это всё не имеет цвета. Это всё не имеет запаха. Оно просто есть, как удобное чувство того, что ты выжил. А дальше-то что? — Я попробую ещё поспать, — говорит Деннис. Он оставляет на Робби всю грязную посуду со стола. Оставляет на нём всю недосказанность. И оставляет вопрос: а что значит-то быть человеком?