Серая область

За решением всегда следуют последствия. Или это просто такой день. Робби бы мог отдыхать в своей постели, но он впервые оценивает функционал помещения, в котором обычно толпятся омеги. Сегодня исключение: в коридоре с лампами дневного света нет никого, кроме них. Несколько плакатов на стенах, на одном из них пестрит красным «ты имеешь право на безопасность». Базовые вещи становятся привилегией, когда приходится об этом говорить. Обычно свободному государству не напоминают о том, что оно свободное. Это ощущается в дыхании улицы, в подвижности людей и даже в количестве туристов. Деннис говорит, что в этом месте пахнет бумагой. И что повсюду расставлены поглотители феромонов и кофейные зёрна. Даже если бы Робби ощущал мир вокруг, в этом бы месте он не ощутил ничего. Кабинет Ноэль Гастингс не имеет таблички. На дверной ручке, как в отеле, у неё висит открытка «не беспокоить». Прости, но Деннис здесь именно для этого. Побеспокоить. Потревожить. Доставить неудобства. Он стучит в дверь, а у самого в горле стучит ответ «ты можешь сбежать и сам». Всю жизнь скрываться, зато не быть ни для кого частью обычной статистики. Да, приятель, мы проиграли. Такое случается даже чаще, чем стоит рассказывать. Но Деннис бы послушал о том, сколько это место старалось менять положения вещей, которые вросли в общество с корнями. Робби тихо спрашивает: — Мне войти с тобой или остаться здесь? Узкий коридор, несколько стульев. Тут не приёмный покой, но можно расположиться в застывшем времени и ни о чём не переживать. Деннис недолго думает после слов «войдите». Он опускает ручку вниз и кивком предлагает Робби зайти дальше. На самом деле это не одолжение: Деннису страшно. Просто он старается этого не показывать, и просто аносмия Робби играет ему на руку. — Деннис, — Ноэль поднимает на него удивлённый взгляд, потому что чувствует запах альфы, как нечто чужеродное. То, чего быть в этом кабинете не должно. Ни один альфа не приходит сюда с хорошими новостями. Деннис, впрочем, тоже не балует их хорошим. Десять лет — это внушительный срок. Но он не имеет никакого значения сейчас, потому что Деннис обнулил свои заслуги меньше, чем за год. Ноэль так о нём не думает, но Деннис уверен: она в нём разочарована. Проще уж скрыть собственную неприязнь под кожу другого человека. Мол, это не я ненавижу себя, это другие ненавидят меня. Мир полнится тем, что человек способен увидеть. — Добрый день, — Деннис садится перед столом Гастингс без приглашения, и легко за локоть тянет Майкла в свободное кресло рядом. — Это Майкл Робинавич. Мы вместе работаем… — Так, — подозрительно тянет Гастингс. — Он тебе угрожает? — Что? Нет! — Деннис морщится, даже не зная, как правильно подобрать слова. —  Он не сообщал никому о моей медкарте. Он знает мой вторичный пол, но больше никто не знает. — И в чём же проблема? — не понимает Ноэль. И Деннису приходится подобрать слова, обрисовать ту схему, что дала сбой. И чем больше он говорит об анализах, об отравлении, тем больше ощущает зуд. И он его чешет, и раздирает почти что до крови. Он говорит: мне нужна помощь. Он говорит: доктор Робинавич готов мне помочь. Никто не знает, чем именно, но, если он сможет — он поспособствует. У ОПЗО есть ресурсы, а у него есть от силы две недели. Он может взять ещё отпуск за свой счёт, может открыть больничный, может покинуть город. Он может много чего в этом беличьем колесе. Ноэль хмурится, морщится, недовольствует, но слушает его сбитую речь до конца. А потом, как ни в чём не бывало, говорит короткое и ёмкое: — Нет. Робби пробивает на смешок. — И это организация по защите прав омег? — А что вы хотели? — Ноэль приподнимает верхнюю губу. Когда она так делает, она напоминает безучастного ангела, смотрящего куда-то вдаль. — Каждые десять лет устраивать забеги по стране? Я правильно понимаю, что ты не можешь больше принимать лекарства? — Я могу, но… — Нет, не можешь, — встревает Робби, и Деннис начинает уже капельку жалеть о том, что сам позвал его в кабинет и усадил рядом с собой. Ноэль переводит взгляд с Денниса на Майкла. — У двух врачей разошлись взгляды на схему лечения пациента? Я не врач, но позвольте разрешить ваш спор, — Ноэль возвращается к Деннису. — Допустим, мы бы предоставили тебе документы. Ты бы обосновался в новом штате. А что дальше? Выдержит ли твой организм ещё десять лет на блокаторах? У тебя есть ещё одна печень в запасе? — Это будет дальше уже моей проблемой. — Это наша общая проблема, милый, — Ноэль вздыхает. И наконец, спустя минуты напряжения, на её лице проступает сочувствие. Возвращается та самая Ноэль, с которой он познакомился, будучи совсем мальчишкой. Годы её не пощадили. За этой крепкой кожей теперь не проступала дрожь за каждую вывернутую наизнанку душу. Наверное, если ежедневно видеть столько потерь, то можно разучиться плакать. Деннис может её понять. Первые пациенты вызывали в нём боль: у каждого хотелось зашить рану. Успокоить насчёт её глубины. Заживёт, всё обязательно заживёт. Но увы. В его настоящем мире существует сепсис, перитонит, пневмония, гангрена и некротический фасциит. Хорошее случается, но плохое случается ничуть не реже. — Ты знаешь, сколько омег пытались получить лицензию в Пенсильвании за последние пять лет? Я даже всех имён не вспомню. А знаешь, сколько из них получили? Ноль. За всё время моей работы ты единственный, кто зашёл так далеко. А сейчас ты приходишь и говоришь, что хочешь сбежать. А как же работа в Питте? — Как я могу там работать? Меня лишат лицензии. И это меньшая из бед. — А если бы твою лицензию удалось сохранить, ты бы остался врачом? — Ноэль смотрит ему в глаза, и Деннису хочется откреститься. Хочется сбежать от её внимания. Она всё усложняет. Она что-то от него хочет. Он честно ей признаётся, что остался бы врачом, если бы это было возможно. А она говорит: — Тогда давай займёмся именно этой проблемой. — Что? — не понимает Деннис. — Если честно, — говорит Робби следом, — я тоже не совсем понимаю, к чему вы клоните. — Я объясню, — Ноэль кладёт руки на стол. Иуда ел на локтях. И Христос его осудил. И пророки писали не делать так. И не макать в солоницу хлеб. Деннис вспоминает о том, что хорошо ему знакомо, чтобы не чувствовать ужаса перед неизвестностью. А Ноэль, тем временем, начинает говорить: — С точки зрения закона, ты, Деннис, нарушил целых три правила. Первое — это подделка медицинских документов. Это подсудное дело, я тебя об этом предупреждала. Ты сам принял решение принимать таблетки, — она едва приподнимает бровь, словно спрашивает, помнит ли Деннис, как она пыталась его отговорить и как он решил, что лучше попробует и набьёт синяк, чем не попробует вовсе. Больницы его манили, и теперь он будет их вечным пациентом. — Проблема в том, что это не дисциплинарный проступок, а настоящее преступление. Ты изменил свою медицинскую карту. Врачебная лицензия выдаётся на основании этой карты, и если карта — фальшивка, то и лицензия недействительна. Ассоциация Врачей имеет полное право аннулировать твою лицензию в течение суток после того, как факт подделки вскроется. Таков протокол. Ноэль бросает на Робби короткий взгляд — тот молчит, потому что знает, что она права. Потому что он должен был обо всём этом доложить ещё позавчера. И ещё вчера лицензию Денниса должны были бы приостановить. А уже сегодня они должны были бы друг на друга злиться. — Вторая проблема — это обман государства. Ты поступал в медицинский по поддельным документам — значит, ты получал образование нелегально. Теоретически с тебя могут потребовать вернуть стоимость обучения. С практической стороны это усугубляет первое обвинение. Насколько я могу предполагать, судья посмотрит на твоё дело и скажет, что это не разовая ошибка, это системный обман длиной в десять лет. И это, мягко говоря, не добавляет тебе очков. — Я думал, что ты хочешь рассказать, как сохранить мою лицензию, — с сомнением перебивает Деннис. Он морщится, потому что пока что история складывается в побег. Он уже представляет, как будет ловить попутки. Не хватало ему ещё и от ОПЗО скрываться. — До этого мы дойдём, — она указывает на него пальцем. А потом к этому добавляются ещё два, потому что «а в-третьих» звучит, как «шансов у тебя почти нет, но». — Последнее — это сокрытие вторичного пола. Само по себе это не тюремная статья, но Комитет по этике рассматривает такие дела с особым пристрастием. Скорее всего, они будут давить на то, что ты представляешь опасность для пациентов, потому что ты лгал, а ложь и медицина несовместимы. — Меня больше пугает не их давление на то, что я плохой врач, а их возможное, и скорее всего вероятное, решение вернуть меня в общину. Ты знаешь, что это значит для меня. К сожалению, знает. Но раскаяние на её лице быстро перерастает в серьёзность. — Если ничего не делать, то цепочка последствий будет такой: медосмотр выявит твой настоящий профиль, Администрация Питта сообщит в Комитет. Комитет откроет дело, и Ассоциация аннулирует лицензию. Суд примет решение о наказании за подделку… штраф, условный срок… я не думаю, что он перейдёт в реальный, но на практике случалось и такое. Если в процесс вмешается Церковь и если она подаст запрос на твоё возвращение, то у Комитета будут все основания, чтобы его удовлетворить. У тебя нет с этой стороны никакой защиты: ни альфы, ни метки, ни другой формальности. — И что вы предлагаете? — вмешивается Робби. Он, конечно, не чувствует оттенки, но он видит и так, каким нервным становится Деннис. Как его буквально тошнит с каждым произнесённым словом. — Это самое интересное, — Ноэль улыбается совсем не к месту. Она победно произносит одно единственное слово: «публичность». И Деннис опускает руки на подлокотники кресла. Кажется, что он готов распружиниться и выскочить из кабинета прочь. Робби кладёт свою ладонь на его предплечье. Ноэль не комментирует этот жест, хотя задерживает свой взгляд на физическом контакте. — Погоди принимать решение, — просит она. — Публичность даст тебе возможность не прятаться. Если мы сделаем эту историю громкой, мы сможем привлечь внимание к вопросу дискриминации омег в обществе. Нам нужна пресс-конференция, возможно, открытое письмо, возможность давления на Ассоциацию Врачей. Понимаешь, милый, когда на тебя смотрят камеры, суд не может просто взять и вынести решение в тишине. А Ассоциация совсем не захочет публично выглядеть организацией, которая уничтожает карьеру омеги только за то, что он — омега. Мы предложим им компромисс… что-то вроде пилотного проекта. Одно исключение для тебя. Им не придётся менять правила для всех… это было бы накладно. Только ты. — А Церковь? — Деннис хмурится. В какой-то момент ему кажется, что он больше не чувствует своего тела. Недавно было тепло на руке, а теперь только пульс в горле. Вся его личность съеживается в это мерное тук-тук-тук. — Вопрос с Церковью можно решить, — Ноэль отводит взгляд. И снова — какое-то раскаяние, какое-то сочувствие. Оттенок предупреждения, что её слова снова будут бить по нему, а не рядом. Хочется голосом Робби снова спросить: и это и есть организация по защите омег? По их мизерным правам? Деннис несколько иначе помнит это место. Юношей ему казалось, что это святилище с ангелами. С возрастом его восторг поугас. — С Церковью нельзя договориться, — Деннис говорит о том, о чём знает точно. — На них распространяется закон. Церковь не может забрать омегу, у которого есть альфа. Если у тебя будут зарегистрированные отношения, то ты уже не сможешь принадлежать общине. С юридической стороны ты будешь принадлежать своему альфе. Я бы настаивала на метке, но… мне кажется, что ты уже готов подорваться и сказать, что это исключено. Но подумай с другой стороны. Церковь может подавать иски, но ни один, уверяю тебя, они не выиграют, если на тебе будет метка. Это единственная лазейка, которую они не смогли закрыть. — Вы говорите, что может помочь брак… без метки, — Робби задумчиво трёт щеку. Ему уже и самому хочется подорваться с места, но он сидит и слушает весь этот бред, пусть и знает, что с формальной стороны ОПЗО напичканы знанием закона и нюансов больше, чем они. Или они вместе взятые. — Верно. Но я не хочу обманывать, поэтому говорю, что метка будет надёжнее. Брак — это бумага. Её можно оспорить. Церковь вправе подать иск, и если судья решит, что кто-то, — она смотрит только на Робби, будто бы этот кто-то — он и есть, — воспользовался, допустим, служебным положением, то брак аннулируют. И Деннис снова вернётся в статус беглого омеги. С меткой же всё иначе. Её нельзя отменить решением суда. Её нельзя стереть. Можно приложить заключения эндокринолога, что разлучение меченого омеги с альфой нанесёт обоим физический вред. — Мне нужно подумать, — Деннис останавливает её. Часть её слов он в состоянии понять, но другая часть кажется вовсе не его жизнью. Какая, нахрен, публичность. Какие суды. Какие заявления. Он пульс в пространстве. Он дыхание, которое задерживают на ветру. Он есть и его нет. Деннис спиной вжимается в кресло. Вплавляется в его мышцы за мышцей. И когда на выходе говорит «мне нужно время», он имеет в виду, что ему нужно не пять и не десять минут. Ещё бы одну вечность про запас. — Я могу вас ненадолго оставить, — Ноэль смотрит на них и делает те же самые вещи, от которых защищает других омег: она вплавляет в его жизнь альфу. Она не спрашивает, но так и намекает на то, что раз Деннис привёл человека, значит, этот человек не просто глаза и уши. Этот человек может быть полезен, если Деннис перестанет делать вид, что тащит всё на себе один. Но он один. Правда Денниса в том, что он ощущает это именно так. Если у него спросят, что он сейчас испытывает, то он ответит о нарастающем чувстве обречённости — оно начинается где-то слабостью в ногах, а заканчивается давлением в височной области. — Деннис? — она приподнимает брови. — Да, да, можно мне подумать, — немного раздражённо отвечает он. — Оставьте нас, пожалуйста, — дополняет Робби. Ноэль поднимается из-за стола. Она выходит из кабинета, предварительно окинув их взглядом. Видно, что она хочет что-то ещё сказать, но решается этого не делать. Решается оставить при себе мысль о том, что всем им хочется быть трагедией, но никто из них не является уникальным случаем. Это просто очередной день в её практике. Ей немного жаль, но не так, чтобы слишком. Дверь закрывается тихо, и Деннис смотрит на закрытый ноутбук на столе, на несколько стикеров, наклеенных поверх. На одном из них есть его имя. Напоминание о том, что он проблема. Робби прочищает горло и зовёт его по имени. — Что ты думаешь о сказанном? — спрашивает он. Деннис не знает, что думает, он просто знает, что не хочет во всём этом участвовать. — Не знаю. Чувствую, что обязан этому месту… а с другой стороны будто это место пытается меня использовать, — Деннис пожимает плечами. Нет ничего красивого в том, чтобы быть частью какой-то большой истории. О революции хочется читать в стороне, где-нибудь в уютном и безопасном месте, читать и думать, что вокруг так много сильных и смелых людей. Не хочется самому быть сильным. Не хочется самому быть смелым. Хочется быть уставшим Деннисом Уитакером, ещё способным купить билет на самолёт. — Вы представляете меня среди камер? — Деннис приподнимает иронично бровь, проворачиваясь к Робби. — Даже если это помогло бы мне сохранить лицензию, моя работа станет только сложнее. Одни не захотят со мной работать, потому «это же тот самый», а другие будут стремиться попасть именно ко мне, потому что это «тот самый». Деннис смеётся, но это, конечно, нервное. — Истории забываются, — Робби хлопает его по предплечью, вытянув руку. Так неудобно тянуться в сторону и вперёд. Он поднимается, передвигает кресло поближе к Деннису и просто-напросто берёт его руку в свою. — У меня только два вопроса: собираешься ли ты возвращаться к таблеткам и насколько велик шанс, что твоя община… за столько-то лет… не забыла про тебя? Деннис опускает взгляд на свою сжатую в тёплых пальцах руку. Не хочется её сейчас одёргивать, поэтому он просто отвечает на вопросы. — Как вы себе представляете эти общины? Как огромные города? Там все знают друг друга в лицо. Вы ведь не забываете полностью о тех, с кем когда-то ходили в школу. Можно в деталях забыть лицо, но не полностью человека. И мои родители и братья всё ещё там. Иногда я думаю о том, скучают ли они, но больше думаю о том, что они превратят мою жизнь в ад, потому что злятся… потому что боятся. И потому что только через страх они могут кого-то контролировать. Этому учат в Церкви. Не напрямую, но дают понять, что через вину и страх проще всего заставлять людей делать вещи, которые они не хотят. — И всё-таки? — не унимается Робби. — Закрытые общины при Церкви очень сильно зависят от внутреннего генофонда. Контакты с внешним миром там сильно ограничены, и каждый омега на счету, и я в том числе. Вы правда не понимаете? — Я почти ничего не знаю о внутренней структуре общин, — признаётся Робби. Что-то слышал, да хрен пойми что. — Это больше работа ОПЗО, чем наша. — Ага. А ещё это моя жизнь, — напоминает Деннис. И вот теперь ему хочется вырвать руку, потому что Робби слишком далёк. Он упирается в стену своей свободной жизни, а там за стеной — пропасть. И из этой пропасти Деннис тянет руку и надеется, что её не отпустят. — Да, прости, ты прав, — Робби вздыхает. — Но возвращаться к таблеткам не вариант. — Брак не даст мне большей защиты, чем диуретики. — Брак хотя бы тебя не убьёт. — Ну, это как посмотреть, — нервно усмехается Деннис. Уж теперь они живут в одном мире, и видят одни и те же истории в неотложке: я случайно упал, правда, случайно. — Речь ведь не о любом альфе. — Только не говорите, что вместе с ключами от квартиры шло ещё и кольцо, — Деннис фыркает. — Почему нет? — не понимает Робби. — Тебе нужна защита, и с юридической стороны брак даст преимущество. Минус в том, что его можно оспорить. Можно подумать про метку. Подумать? Деннис, вот, думает. И что с того? Просто классика жанра: он омега в беде. И это так отвратительно. Даже то, что Робби сжимает его руку, всё равно кажется ужасным клише. Хочется сбросить это тепло с тыльной стороны ладони. Робби не понимает… совсем его не понимает. И Деннис остаётся в этом кабинете только из-за того, что он хотя бы ПЫТАЕТСЯ его понять. А это чего-то да стоит. — Я могу поставить тебе метку, — спокойно продолжает Майкл. — Я сбежал, чтобы никому не принадлежать, а вы предлагаете мне метку? — Меня не интересует эта принадлежность. Чисто юридически ты будешь моим омегой, и Комитет не сможет одобрить попытки Церкви тебя вернуть. Ты сможешь остаться здесь. Ты будешь с меткой, но ты будешь свободен сам решать, что тебе делать дальше. Робби будто бы говорит «я не претендую», а сам делает всё, чтобы решение Денниса было именно таким, каким хочет он. Якобы я за тебя не решаю, но я запрещаю тебе умирать. Живи уже как хочешь, а если не хочешь, то придумай, как захотеть. Это всё ещё свобода, но всё ещё не та. Деннис сжимает пальцы Робби в ответ, но только для того, чтобы он на него смотрел. — Думаете меченым омегам проще? — с вызовом бросает Деннис. Робби не раздражается, но в его болезненной гримасе есть что-то такое, что действительно заставляет его остановиться. — Деннис, хватит, прошу тебя! — Робби отпускает его руку и трёт своё лицо. — Я предлагаю тебе вариант, который одобрил твой куратор. Решение принимай сам. Я не претендую на твою свободу. Я просто не хочу, чтобы твоя печень отказала. Чтобы всё закончилось… вот так! Деннис поджимает губы. Тишина лёгким одеялом ложится на плечи. В конце концов, после недолгих раздумий, Уитакер говорит: — Тихий дом не станет принимать меченого омегу. Робби удивлён, что Деннис ворчит именно об этом. У него много причин бояться и опасаться, но он выбирает чёртов Тихий Дом. — При наличии заявлений и согласий с моей стороны — сможет. Если цикл и секс сейчас единственное, что тебя пугает, это можно решить на месте. Деннис думает, что секс — это самая меньшая из его проблем, но метка не брак, её нельзя будет свести, а ему в своём теле ещё жить и жить, и он должен понимать, как ему выстраивать цикл, как ему думать о себе. И что будет думать Робби. Может, в глубине души он даже надеется, что тот скажет, что будет проводить с ним циклы вместе. По крайней мере, воспоминаний из 207 комнаты кажутся неестественно приятными, словно он их придумал, чтобы Робби выглядел в его глазах лучше. Потому что, если он на самом деле такой… Деннис влип. В этой бесконечной спирали из неразрешённых вопросов. — Мне нужно подумать, как лучше поступить. У вас могут быть проблемы. Не «могут», проблемы уже есть, но Робби за зубами держит этот факт, чтобы не задевать Денниса сильнее. Он говорит: — Я не остаюсь с этими проблемами наедине. И ты не остаёшься. Мы, кажется, именно об этом и пытаемся договориться. Дверь отворяется без стука. Ноэль заходит в кабинет, держа в руке кружку. Крепкий и очень сладкий чай. Её вкусы не меняются совершенно. — Что… звонить юристам? — спрашивает она у Денниса. — Я могу дать тебе время до следующих выходных. Мне нужно знать, что ты решишь делать дальше. Деннис кивает. Он всё равно говорит «спасибо», хоть и не чувствует благодарности за эту встречу. — Я могу тебя попросить кое о чём? — Ноэль садится за свой стол. Деннис приподнимает брови, а она говорит: — Какое бы решение ты не принял, скажи о нём. Не сбегай молча. Я не Церковь и не суд, я не буду пытаться тебя остановить или привлечь к ответственности. Если бы я могла, я бы предложила тебе другие варианты, но наши ресурсы ограничены. Мы не можем спасать кого-то единично, когда можно спасти большее количество людей. Это непросто, я понимаю, но подумай об этом. Без публичности мы не сможем тебя защитить. Мы даже не всегда можем защитить тех, кто приходит сюда с переломами и синяками. Если мы не сделаем из твоего дела прецедент, тебя сожрёт система. Если ты сбежишь… то сам себя сожрёшь. — Я не думаю о побеге прямо сейчас, — говорит Деннис. — Но я рассматриваю и такой вариант. — Я знаю, милый. — Я позвоню, — обещает он. Обещает и знает: за любым решением всегда следуют последствия. Деннису хочется хоть одно место назвать своим домом. Он прилагает все свои усилия, но ему постоянно чего не хватает: либо денег, либо места, либо возможности остаться. Он сменил столько крыш и стольким людям врал в глаза, что теперь это кажется невозможным. Остаться где-то на подкорке ощущается риском. А Робби говорит «дом», не добавляя к этому слово «мой». Он спрашивает, будет ли Деннис оставаться дома, и тот говорит, что да, что ему всё ещё нужно время. Робби говорит про дом, как про что-то общее, что есть у них двоих. Деннису страшно задать вопрос, задумывается ли Робби о том, как это звучит со стороны. Деннису страшно брать в руки телефон и проверять пропущенные. Ноэль просит не затягивать с ответом, а он просит самого себя не торопиться. Выходит, что правда сталкивается в нём отражённой игральной картой. Деннису хочется рисовать себя в безопасном месте. С человеком, которого он выберет сам. Этот вечер и следующее утро он проводит на диване. Он намеренно не отрывает голову от подушки, когда слышит шаги на кухне. Робби желает ему и спокойной ночи, и доброго утра. Робби спрашивает у него про чувство голода. Про тремор в руках. Про температуру. Деннис уже чувствует, как начинает пахнуть собой. Всё больше и глубже. А Майкл этого не чувствует, поэтому на работе на него смотрят с удивлением и спрашивают, всё ли у него хорошо. Дане нравится, до удивления нравится, что запах хоть и новый, но он на Робби ощущается постоянно. — Хочешь о нём рассказать? —спрашивает Дана у стойки. Робби уточняет: «о ком?» — Я не знаю, — Дана пожимает плечами. О нём. О человеке, из-за которого Робби выглядит немного нервным, немного потерянным. Это симптоматика влюблённости. По крайней мере, в идеальном мире Даны, вселенные сходятся именно так. В любом случае, она готова за него порадоваться, чтобы там Эббот ни говорил. — Джек что-то тебе рассказывал? — Робби делает вид, что это его не особо заботит. — Джек в своём репертуаре. Он считает тебя сумасшедшим и просит меня за тобой приглядывать. — И ты приглядываешь? — он приподнимает брови, смотря на неё поверх очков. — Я за всеми приглядываю, милый, — отвечает она. И Робби пробирает без всякого смысла на смех. Конечно, за ним приглядывают. И он приглядывает за другими. В этом и есть тонкости отношений, когда отдельные единицы складываются в большое и крепкое число. У Робби нет семьи. Кто-то другой делал бы картину его жизни незавершённой, а он один справляется с тем, чтобы вся недосказанность оставалась в стороне от его быта. Он хочет предсказуемости, как и любой другой человек, а он получает последнюю рабочую неделю перед отпуском в виде вопросов, взглядов и внезапного карантина в третьем крыле. Это только среда. Пациента с подозрением на вирусную геморрагическую лихорадку провозят мимо, и как благословение с небес на них падает частичная изоляция. И вопрос — «ты чувствуешь этот запах?» Но Робби чувствует только волнение. Для него Питт не просто работа, а каркас, на котором держится его жизнь. Когда этот каркас начинает трястись, он постоянно теряет опору. И люди удивляются, почему он так раздражён. С тем же вопросом он бы мог подойти к Самире: почему, милая, ты так напугана? Он не считает её боль всеобъемлющей. Он не считает её боль ключевой. И, справедливости ради, свою боль он тоже не относит на пьедестал. Их отпускают домой уже ближе к ночи, когда приходит подтверждение из лаборатории, что опасности нет. Что во всех этих странных феромонах не было никакой инфекции. Это уже почти четверг, когда он переступает порог дома и видит, что Деннис не спит. — Всё в порядке? — спрашивает он. И Робби говорит, что это был самый короткий карантин в его жизни. И что он, если честно, валится с ног, и он не голоден по еде, он голоден по своей подушке, по своему одеялу, по чистому постельному белью. Их восстанавливает сон. По крайней мере утром Робби даже немного стыдно: он берёт в руки телефон и видит, что у него пропущенные от Денниса вчерашним числом. И два сообщения, в порядке ли он и будет ли голоден. В шесть утра на кухне убрано. В холодильнике, видимо, последствия вопроса про голод — несколько контейнеров с едой. Робби завтракает этим ужином, пока Деннис спит. Это уже полностью четверг. Кофе он выпивает в ординаторской. Смена начинается с вопросительного взгляда Джека, на который Робби просто кивает. Им не нужны слова, чтобы говорить друг с другом. Напряжение спадает. Деннис в четверг ощущает себя уже неплохо. Он поливает цветы и дотошно срезает пожелтевшие листья. Пытается проветрить дом, но запах его преследует, он вырывается через его кожу, и впервые Деннису кажется, что он слишком от этого отвык. Его правда тошнит от самого себя. Робби возвращается точно по времени. Они ужинают вместе и до часу ночи смотрят кулинарную передачу по TV. — Никогда не готовил сладкую выпечку, — говорит Робби. Деннис смеётся: — А я постоянно. Не сказать, что они лучше друг друга узнают. Но Деннис засыпает в присутствии Робби, и Робби несколько минут пытается спорить с совестью: ему сейчас просто уйти или накрыть одеялом плечи? Он всё-таки укладывает Денниса нормально спать. В пятницу Робби позволяет себе отдых до восьми утра. В свой выходной они завтракают за одним столом. Деннис сначала молчит, а потом произносит странного вида мысль: — Мне кажется, что я совершенно отвык быть омегой. — И как ощущения теперь? — Робби знает, как можно отвыкнуть быть собой. Но если забудешь себя, то всё равно останешься той же статурой. И это их случай. — Не восторг, — хмыкает Деннис. — Слишком привык быть бетой. Чувствовать себя… странно. Робби пожимает плечами: вот он себя не чувствует — и ничего. Других, к слову, он не чувствует тоже. — Ты привыкнешь к этому. — Да, знаю, просто… я вот думаю о метке, о том, каким я буду, думаю о том, каково будет вам… и не прихожу ни к какому выводу. И это постоянно крутится в голове, как и понимание, что я… я не знаю, как быть омегой. Деннис смотрит на него, будто бы спрашивает, а Робби вообще нормально, что он не знает. — Я не чувствую омег. Забыл? Робби смотрит прямо. Деннис, ты забыл? Он ничего, мать его, не чувствует. — Ты можешь быть кем угодно: хоть омегой, хоть альфой, хоть инопланетянином. Для меня это всё будет ощущаться одинаково. Ты есть ты. И ты мера всех вещей. Робби не видит проблемы в том, чтобы не задаваться вопросом, а как Деннис ощущается сейчас. А как сейчас. Может, в какие-то дни Робби будет тоскливо от незнания, но он не будет думать об этом постоянно. Так почему должен Деннис? Не думай. Не обременяй. Бог не любил вопрошающих и, видимо, не зря. — Мне трудно понять, почему вы не против метки, — Деннис рад, что это только завтрак и не рад, что это целый выходной. Не получится прервать разговор из-за того, что уже пора. Придётся продолжать. Придётся лезть под рёбра. — У меня нет на это простого ответа. Но если тебе он нужен, можешь считать, что это часть моей профессиональной ответственности и врачебного долга, — Робби пожимает плечами. Живой человек устроен не так. Живой человек закапывает себя слоями. Робби знает, что это не ограничивается простым «могу». Это не становится больным «хочу». Он не пытается утвердиться, как альфа. Но пытается нечестно сделать вид, что за этим не кроется зачатков симпатии и страха потерять человека, который кажется ему неплохим. Это некрасиво, но Робби уверен — ему не понадобится возможность кого-то с собой связать. Он не ненавидит себя, но вся его больная часть жизни не даёт полного принятия. Он готов сталкиваться с ответственностью, но не готов сталкиваться с собой. В конце концов, это просто такой день и такие события. — Профессиональная ответственность требует от вас других решений, — качает головой Деннис. Уж он-то знает, по каким протоколам должен работать Робби. И там нет ничего про метку. — Да, это так. Но, как видишь, я не согласен и хочу принять другое решение. — Метка — это навсегда, — не унимается Деннис. — Я в курсе. — Робби, можно вопрос? Робби напрягается, потому что Деннис уже задаёт вопросы, а тут внезапно интересуется про уместность, про разрешение, про то, стоит ли… Но Робби кивает: задавай. Всем птенцам нужно раскрывать крылья. — Вы не рассчитываете на то, что захотите с кем-то связать свою жизнь? Вот же проницательный птенец. Робби усмехается. — Переживаешь, что я исхожу из отчаянной мысли, что нужно хоть кому-нибудь поставить метку? Хватаюсь за тебя, как за последний вариант? Это не так. Отчасти правда: я не рассчитывал никого метить, но это не проблема для меня. Давление из-за метки больше ложится на омег, чем на альф. Поэтому окончательное решение я оставляю за тобой. — А если бы вам пришлось решать? — хмурится Деннис. — Если бы пришлось решать мне, я бы поставил на метку. Твой куратор права: брак легко аннулировать. Даже если ты не захочешь публичности и будешь готов лишиться лицензии, понести любое наказание, метка спасёт тебя от Церкви. Деннис замолкает. Видно, как тяжело ему даётся обдумывание вариантов. Иногда отсутствие выбора — это лучшее, что может дать жизнь. Однако всё время быть тем, за кого решают — паскудная участь. И Деннис говорит: спасибо. Денису всё ещё нужно подумать. За любыми решениями всегда идут последствия. А это просто выходной.