Серая область

Он любит и ненавидит это место одновременно. Человека, чей пульс перестаёт прощупываться, зовут Джонсон. В коридоре его семья ждёт от Робби хороших новостей, а у Робби есть лишь время остановки сердца. 11:55. Без пяти минут обеденное время. У него сводит желудок, а там, в коридоре, люди, и они всё ещё его ждут. Когда Джонсона доставили к ним в отделение, он выглядел сносно. Но смерть не интересуется показателями или внешним видом. У смерти нет вкуса и предпочтений. Она просто приходит и уводит кого-нибудь за собой. Без предвзятости и оценки. Настоящая ирония заключается в том, что у Робби даже спустя почти двадцать лет так и не находится подходящих слов. У него есть совет: говори про чувство любви, благодари и прощайся навсегда. Это рабочая схема, когда не знаешь, как выразить чувства. Когда не хочешь ощущать себя глупо один на один с потерей. Робби не видит того лица, что прижимается к его плечу и плачет. Кажется, это жена или сестра. Он хлопает по плечу, думая, что все эти люди совсем не отличаются от птенцов. И он наполняется их потерей, как собственной. Это худшее место, чтобы положить на него свою жизнь. Это болото. Это тиф. Это оспа. Это рак на последней стадии. Робби любит и ненавидит это место. В воскресенье ему всё кажется чуточку натянутым. В середине дня один из пациентов падает прямо в коридоре приёмного покоя. Классическая «внезапная смерть». Он опускается на колени ровно в 13:32, расстёгивая пациенту рубашку. Зрачки не реагируют на свет. Сонная артерия пульсом не бьёт по пальцам. Робби начинает компрессию грудной клетки. Сантос подоспевает с адреналином, там и в сторону смотреть не надо, чтобы услышать, как кто-то катит в их сторону дефибриллятор. Дана налаживает ИВЛ мешком Амбу, в ритме компрессий она сжимает и разжимает этот мешок. Сжимает и разжимает. — Ещё адреналин. И амиодарон, триста миллиграммов, — командует Робби. В приёмном покое не бывает спокойно. А под ладонями рёбра хрустят от давления и попыток спасти. Это обычное дело. Но звук царапает. Ощущение, что пол становится ватным, и Робби засасывает вглубь. На двадцатой минуте он уже знает, что шансов почти нет. На тридцатой фибрилляция желудочков отображается на мониторе мелькнувшей волной. Разряд. Хаотичное, но бесполезное сокращение сердца. Ещё разряд. Тело дёргается, а после расслабляется, как и прямая линия на мониторе. На сороковой минуте Робби смотрит на часы, и говорит: — Время смерти 14:22. Всем спасибо, все могут расходиться, это только середина рабочего дня. Воскресенье всё делает капельку натянутым. Робби не знает слов, которые были бы достаточными. Знает только те, которые проще всего произнести. Через час семья Джонсона возвращается, чтобы поговорить с ним. Брат или лучший друг — Робби не запоминает, — кричит ему о халатности. Но, приятель, оглянись вокруг. Тут смерть повсюду. Она смотрит со стен, как Бог. Она главная. Она постоянная. Робби слушает крики, не разбирая слов. Даёт вылить скорбь через эту агрессию. Охрана уводит всю семью, а он идёт дальше. День выматывает до дрожи в руках. В 16:57 он ненадолго выходит на крышу проветриться. Смотрит вниз и точно знает, что не сегодня. Что, вообще-то, никогда. Но ему легче от мысли, что он может выбирать жизнь сам. Это не день, а какой-то ад. Отпуск у него начинается со вторника. Сегодня только воскресенье. Нужно пережить только завтрашний день. Нужно только его пережить. Думаешь, что день не может стать ещё хуже, а он берёт и удивляет, превращая череду событий в сбитый рассказ в кабинете у психотерапевта. Но если у Робби спросят, захочет ли он поделиться, он точно ответит нет. Но Деннис дома спрашивает, как у него дела, и Робби как на духу выкладывает количество смертей по пальцам, количество обвинений в халатности, парочку благодарностей, несколько шуток, вопрос о том, знал ли Деннис, что у их Даны есть аллергия на ложь (это тоже часть шутки, потому что она сказала, что никогда ему не поверит, что она покрывается от его обмана пятнами), Робби продолжает говорить и говорить. Он фонтанирует этими событиями одного дня. И если может всё стать хуже, то ответ прост — да, может. Но может ли он стать лучше? Вот, где заключается главная дилемма. Через трещины в асфальте прорастают цветы. Робби не находит в этом ни романтики, ни откровения. Это могло бы случиться в другой день. Это могло бы стать чем-то особенным. Но они ужинают, говоря о работе. Робби моет посуду, пока Деннис копается в своём телефоне. Он мог бы быть песней. Мог бы быть картиной. Мог бы даже стать фильмом. Но он выбирает стать историей, ведь, не отрывая взгляда от экрана, он говорит: — Я думаю согласиться на условия ОПЗО. — Хорошо, — кивает Робби. — И думаю выбрать метку, — продолжает Деннис. И в этом нет ничего красивого. В этом нет ничего особенного. Но дерьмовый день перестаёт так сильно на Робби давить. Он вытирает руки, когда спрашивает, думал ли Деннис о дате. — Можно сегодня, — предлагает он. Между одним рабочим днём и другим. Воскресенье всё делает чуточку натянутым. Робби говорит «хорошо». И они ещё некоторое время оттягивают неизбежное, просто находясь на кухне без смысла и без дела. У них проблема. Одна маленькая, незначительная деталь: Робби всё ещё не чувствует запахи. По текстуре кожи он сможет понять, идеально ли это место? Пальцами он сможет ощутить разницу между 36 градусами и 38? Он кое-что может понять губами. И он смотрит на шею Денниса, пока думает о том, что он вообще знает про метки. Как врач — достаточно. Как человек — будто бы и ничего. Он прожил такую долгую жизнь рядом с поверхностью воды, но никогда из неё не выныривал. Деннис трёт шею, когда замечает его взгляд и будто бы спрашивая, готов ли Робби прямо сейчас, наклоняет голову к плечу. Это всё ещё не откровение. В этом нет и доли какой-то правильности. Но они перебираются на диван, и Деннис сначала его целует, а потом даёт губами прижаться к своей шее. Деннис не задерживает дыхание, потому что это Робби. Потому что это его способ сказать «спасибо, но я тебе доверяю». Именно «но», потому что Робби будто бы самому себе так не верит, как Деннис верит ему. Это всё ещё не картина. Всё ещё не песня. Но даже если это история, то хочется верить, что она будет с хорошим концом. Пора просыпаться приятель: ответственность давит тебе на плечи, и она просит никуда не уходить. Дыхание на коже, лёгкий контакт, который превращается в жар и давление на роговой слой, состоящий из мёртвых клеток. Деннис ненавидит этот трепет, который вызывают в нём касания. Он-то чувствует Робби. Чувствует, как меняется у того запах. Как он плотно вбивается в лёгкие. Это ощущается дыханием под водой — Деннис захлёбывается в этих чувствах, потому что Робби не торопится его кусать. Потому что Робби касается пальцами его шеи. С пристрастием хирурга он кладёт два пальца туда, где под кожей бьётся сонная артерия. Пульс начинает частить. Господи, как же его штормит. Робби сглатывает и пальцами скользит выше — к сосцевидному отростку за ухом. Ему нужно понимание, где именно кровоток ощущается сильнее. Альфы полагаются на запах. Робби полагается на самого себя. Деннис полагается на то, что воскресенье — это день новой жизни. Ведь если Христос не воскрес, то и вера любая тщетна. А Деннис верит — хоть и не в эти образы, но хотя бы в человека напротив, что смотрит на карту его вен и говорит «хорошо, очень хорошо». Ещё одна процедура в условиях дома. Врачи хвалят внутренние органы, как родители хвалят подделки детей. Если к старости сохранил печень, то что ж, ты герой. К Деннису есть нарекания, но Робби отдаёт должное — шея у него по-омежьи красивая. И трепет от рук он испытывает вполне реальный. Робби не чувствует это в воздухе, но он чувствует это нервными окончаниями на подушечках пальцев. Он следит. Яремная вена проходит рядом с сонной артерией, только располагается она ближе к поверхности. В месте, где она выходит из-под грудино-ключично-сосцевидной мышцы, кожа особенно тонкая. Робби сравнивает это с Асбестовым волокном. Если укусить здесь — слюна попадёт в венозный кровоток и быстро разнесётся по организму. Хорошо. Робби об этом думает. Робби об этом знает. Его слюна должна попасть в микроциркуляторное русло. Но он должен убедиться в том, что место, которое он выбирает, будет идеально правильным. Он пальпирует край мышцы, что идёт от отростка за ухом к ключице. Деннис выдыхает расслабленно, его шея не успевает затекать, а, может, всё дело в запахе. Костёр снова потушен, но тепло никуда не ушло. Об Робби можно согреться. И Деннис осторожно ведёт пальцами по его предплечью. Там, где раньше были часы, остаётся лишь светлая полоска кожи. Не сразу, но Деннис начинает осознавать, что просто-напросто пытается успокоить альфу, хотя должен быть успокоен им сам. Но разве есть разница? Важно, кто волнуется, а не его вторичный пол. Эти условности такие глупые. — Похоже на массаж, — слабо улыбается Деннис. Пальцы на его шее всё ещё прощупывают и просчитывают пульс. — Это он и есть, — Робби находит точку между мышцей и трахеей. Здесь так мягко и так тепло. Здесь хранится обещание, что всё будет терпимым. Робби оставляет указательный палец за костным выступом уха, отмеряя в этом верхнюю границу поиска. Его большой палец уходит по мышцам и артериям вниз до самой яремной ямки. Это слишком низко и опасно, ведь там трахея — нижняя граница, за которую нельзя заходить. Так решает не столько Робби, сколько биология. У Денниса не будет истории о страсти. У Денниса не будет рассказа о том, что это было спонтанно и горячо. У Денниса будет пальпация и анатомический атлас. И уверенность в том, что ему не прокусят пищевод. Робби говорит, что поставит метку посередине, там, где мышцы расступаются и открывают доступ к сосудам. Он касается губами почти нежно края мышцы ГКС. Целует её границу. Находит губами мягкое место между ней и трахеей. Здесь нет крупных нервов, поэтому боль не будет острой. Здесь тонкая кожа, поэтому укус будет точным. Здесь под его поцелуем бьётся живой и сильный пульс. Деннис вздрагивает, и Робби понимает, что правильно рассчитал расстояние. Плотные мышцы защищают глубже лежащие структуры, но крупные сосуды полностью в его распоряжении. В момент укуса Деннис не издаёт ни звука. Он вцепляется пальцами в предплечья Робби и раскрывает губы. Но всё ещё молчит. Ни писка, ни стона, ни болезненного хрипа. Боль стихает быстро, и по мере своего облегчения, Деннис потихоньку начинает дышать. Он отпускает Робби, чтобы тот мог его обнять. Дать больше тепла, хотя от места укуса его разливается достаточно. Но разве может быть лишнее? Деннис с непривычной для себя жадностью хочет вобрать больше. Его гипоталамус получает сигнал и выбрасывает в кровь окситоцин. Привязанность — это тоже биология. Тепло от шеи расходится по плечам, по груди, и оседает где-то под мышечным органом. Целый каскад реакций в организме запускается от одного укуса. Робби этого не чувствует, но он выделяет феромоны. Деннис вздрагивает, когда на его шею обрушивается поцелуй. Робби заботливо языком собирает с кожи маленькие капли крови. Рана затянется за пару дней. А в течение этого времени Деннис забудет про повышенный кортизол. Ему просто будет спокойно. И никакое ОПЗО, никакая администрация не смогут до него достучаться. А потом всё это схлынет. И реальность вернёт его в то место, с которого всё началось. Привет, восстановление. Привет, последствия. Деннис взглядом успевает поймать, как Робби большим пальцем вытирает нижнюю губу, от самого уголка до середины. И думает, что это какое-то безумие, что именно сейчас он уже пытается привести себя в видимый порядок. В то время, пока Денниса накрывает чем-то тяжёлым. Чем-то ужасно терпким. Вечность пахнет как кипарис после долгой задержки дыхания. Вечнозелёный и сладкий. Неужели только Деннис это всё ощущает? Всё это цветение под кожей и пыльцу на слизистой. Деннис не может передать это словами, но он поворачивает голову Робби к себе и целует его, чтобы дать ощутить эту текстуру, намёк на вкус или запах. Дать почувствовать кипарис. Робби ему отвечает: впускает в свой рот его язык. Даёт себя заполнить. Даёт возможность изучить. Смешать их слюну. Прижаться теснее. Деннис не вздрагивает, когда тёплые руки забираются ему под футболку. Его запах раскрывается по-настоящему. И Робби действительно начинает казаться, будто он чувствует кору цейлонского дерева. Настоящую корицу. Тёплую, пряную, с горчинкой на выдохе. Ту самую, которую добавляют в елей. Ту, которой помазывали пророков. Деннис отстраняется, и Робби тут же носом жмётся к его щеке, пытается снова ощутить этот запах, но ничего нет. Из хорошего — отравления тоже нет. Снова безликость и серость. Робби не знает, что это только что было, но оно стоило всего. — Как метка? —интересуется он. Деннис понимает его движения и поднимает руки, чтобы избавиться от домашней футболки с принтом группы, которую он никогда не слушал. — Пульсирует, но не больно, — Деннис не говорит, как он «рад», что это именно Робби. Почему-то он уверен: другой альфа бы не заботился так о самом месте укуса, он бы просто нашел приятное для себя место и прокусил капилляры дермы, венулы, вены, чтобы попасть в системный кровоток. — Хорошо, — Робби кивает. Кажется, он действительно рад, что шея у Денниса не болит. Что капилляры, до которых добралась челюсть, не отдают чем-то ноющим по телу. Они не сговариваются, а просто действуют. Деннис собственное возбуждение ощущает, как тесноту. В теле будто бы больше не хватает места для его чувств. Робби укладывает его на лопатки, а сам прижимается сверху. Накрывает его и целует. Деннис пальцами пробирается под одежду. На животе Робби, там, где кончаются рёбра и начинается мягкое, он ощущает его жар. Чуть ниже он ощущает его возбуждение. Он ждал, что будет хуже. А реальность наполняет его красками и расширяет зрачки. В центре сетчатки — макула, пятно наивысшей чёткости. То, куда сходится взгляд, когда человек смотрит на что-то важное. Деннис смотрит на Робби. Он здесь. Если посветить в глаз под правильным углом, зрачок вспыхнет красным — рефлекс глазного дна, свет, отражённый от сосудов. Это напоминает пламя. В Церкви учили, что именно так Бог видит через чужие зрачки. Робби смотрит на Денниса. Он рядом. Будто бы и нужно что-то сейчас сказать, но они наблюдают за реакциями друг друга, сходятся в желании продолжать — и избавляются от остатков одежды. Робби руку проталкивает под взмокшую поясницу Денниса, приподнимает его над диваном и тем теснее прижимает к себе. Это хорошо, когда наполнено такой самоотдачей. Робби ощущает себя без гона «трезвым», но в остальном его чувства никак не меняются: словно кто-то скопировал его тело из Тихого Дома и вставил на этот диван. Повторение точь-в-точь, но другое. Найди десять отличий. Деннис пальцами ведёт по шее Робби — она чистая, такая чистая, что это даже неправильно. Он не пальпирует мышцы, всё равно не прокусит кожу, не тронет сонную артерию, он просто оставляет лёгкий полумесяц от своих зубов сбоку и на плече. Не хватает шумных реакций, чего-то такого, что стало бы подтверждением тому, что эта реальность нормальна, что они оба чувствуют больше, чем могут передать через слова. Но Робби тихий, и даже его сбитое дыхание, ударяющее в висок, какое-то врачебно-спокойное. Деннису тяжело под теми чувствами, что окатывают изнутри. До ужаса легко думать о хорошем, когда дышать из-за феромонов становится тяжело. Робби соскальзывает ладонью с поясницы вниз — дотрагивается до ягодиц, разминает и раздвигает их. Его пальцы действуют и действуют, он ни секунды не проводит без движения. Подушечки надавливают на мягкий вход. Деннис принимает в себя пальцы с тихим стоном. Он и сам приподнимает бёдра, ёрзает, пока не пристраивается так, чтобы обхватить ладонью сразу два члена. Вот теперь ему становится хорошо, как идеально. Давления внутри становится больше, потом меньше, Робби пытается найти ритм и нужный угол, а Деннису просто хорошо. Ему так, блять, хорошо, что он не думает о том, как Робби напряжённо прощупывает его внутренности. Как он старается. Деннис ощущает лишь последствия в виде жара и того, как поджимается мошонка. — Лучше было бы уйти в спальню, — говорит Робби. Деннис мотает головой: он так не думает, он так не считает, он готов поклясться, что здесь, в моменте, куда лучше, потому что здесь не нужно думать, не нужно переживать, не нужно анализировать, здесь нет времени на то, чтобы задавать вопросы. Диван — это его спальное место. И это он утягивает Робби к себе. Это он даёт трахать себя пальцами. Это он. Робби губами прослеживает аккуратную линию нижней челюсти. Он давит внутри на простату, и из уст Денниса это звучит как «вот так, да, пожалуйста». У Робби на выбросе гормонов не ощущается то, как затекает запястье. Он вставляет два пальца, три пальца, и по лёгкой естественной влаге раскрывает мышцы. Деннис ведёт рукой в том же ритме — сталкивая головки, и пальцами прощупывая выступающие вены. Если честно, ему бы хватило и этого, чтобы кончить. Минус спонтанности всегда заключается в том, что ты не знаешь, как далеко зайдёшь. Плюс спонтанности — можно себя не ограничивать. Деннис пульсирует в собственной же ладони. И Робби целует его коротко, со всех сторон продавливая мышцы, чтобы они раскрылись сильнее. Чтобы были готовы его принять, если они с Деннисом будут думать об одном. Тонкий лёд трещит под их ногами, и Деннис не выдерживает первым, боясь провалиться вниз, так и не ощутив ладони ниже. Где-нибудь под коленями. — У нас есть хоть одна объективная причина, по которой ты всё ещё меня… Деннис не договаривает — Майкл успевает его остановить всего взглядом. Ну подумаешь. Деннис только открыл рот и произнёс несколько слов: не такой реакции он ожидал. Да и что теперь? Можно подумать, что он мешает Робби брать своё же тело. Пальцы вытаскиваются под влажные звуки от поцелуев. Робби смотрит вниз, на одежду, в карманах которой пусто. Он смотрит на Денниса, разделяющего напополам с ним гардероб. На Денниса, который не видит проблемы в том, чтобы продолжать. — Деннис, мне нужно встать. Это значит, что Деннису нужно его отпустить. Не вплавляться в кожу пальцами. Не пытаться оставить красные следы. Они знают, что это не прихоть, что так нужно и так правильно, поэтому не спорят, хотя каждый из них думает «а, может, и плевать на всё». Но явно же не плевать. Робби поднимается с дивана, и на секунду в собственной гостиной он ощущает себя потеряно: где и что тут лежит? Он пытается вспомнить, где его бумажник. Куртка? Нет, очень жаль. Джинсы, брошенные в спальне? Быстрым шагом он добирается до комода. Нервный, короткий смешок вырывается из него с мыслью, что он слишком давно не пополнял запасы. Что он слишком сильно пристрастился к Тихому Дому. Даже мысленно перестал называть его притоном, как Джек. Деннис встречает его возвращение слабой улыбкой. Сам тянется за ещё одним поцелуем, и тянет к дивану не хуже гравитации. Вниз. Ещё ниже. До плотного контакта тел и подставленной шеи. Робби чувствует, как Деннис давит ему на затылок, направляя губы к метке, как снова и снова без слов упрашивает это место одаривать поцелуями. В этом нет ничего такого. В этом нет ничего исключительного. Просто Денниса зуд под кожей доводит до такого рода просьб. И Робби небритой щекой раздражает его кожу, унимая то самое чувство, что копошится внутри, то чувство «дай мне ещё», то самое «будь ко мне ближе». Расстояние от Земли до Луны сокращается снова и снова. Робби вперемешку с поцелуями пытается вскрыть упаковку с контрацептивом. И не будь Деннис где-то рядом с Эдемом, он бы ему помог, но он не помогает, а делает только хуже, сложнее, почти невыносимее… Деннис. Чёрт возьми. Ещё один поцелуй заканчивается тихим выдохом. Деннис подставляет шею, и Робби снова целует укус, точно по ране, точно по месту, которое может болеть, особенно если так сильно запрокидывать голову. Тише, мальчик. Однажды все ангелы попадают с небес. Тебе нужно научиться ждать. Робби опускает взгляд вниз, и натягивает презерватив быстрым, отработанным движением: плёнка латекса туго облегает его член второй кожей. Он проводит головкой между раскрытых ягодиц, собирая блестящие капли естественной смазки, чтобы потом войти внутрь короткими толчками. Он забивается в его тело, заполняет по ощущениям до самых краёв, а потом замирает, чтобы перевести дыхание. Хотя бы на пару секунд. Нужно себя осознать. Как-то убавить мысли. Мозг будто бы путает кнопку выключения с vol+. Когда свет падает под правильным углом, по краю радужки проступает артериальный круг — тонкая золотистая нить, опоясывающая зрачок. В учебнике это называется «круг Захарченко». Робби помнит первые дни в Питте. Робби, кажется, что последних дней он не запомнит точно. Красные следы на коже от его рук проступают на боках и бёдрах Денниса. Он не сильно сжимал, как ему кажется, но он может и ошибаться или это может быть выраженный дермографизм. Капилляры расширяются, оставляя красную полосу или сужаются — оставляя белую. Деннис, заполненный до упора, слегла ведёт тазом, пробует это ощущение с новых сторон. Тот, кто не оказывался помечен, вряд ли поймёт это состояние между ощущением внутреннего тепла и внешней раздробленности. Его будто собрали заново, более цельным, большим, значимым, не по тем деталям, что совпадали краями, а по тем, которые было уместнее сложить воедино для чего-то нового. Он теперь картинка. Он будет смотреть на них с каждого угла. Робби выходит почти полностью, заставляя Денниса издать жалобный стон, а потом входит обратно, плавными фрикциями, под которые подставиться проще простого. Деннис облизывает пересохшие от жара губы: он откровенно сходит с ума от пульсации снизу, сверху и в своей голове. Его тело держится на добром слове и на коллагеновых волокнах. Его мышцы сокращаются благодаря скольжению актина и миозина. Деннис это знает наизусть. Робби это знает наизусть. И Робби ведёт ладонью по грудине — там, где рёбра сходятся в замок. Ключицы. Яремная вырезка. Он знает каждый ориентир: вот здесь проходит верхняя полая вена, здесь дуга аорты. Под его пальцами тело Денниса можно разобрать на схемы, и чувствовать, чувствовать, чувствовать… и не терять себя, потому что даже в такой близости Робби может разложить по буквам ДНК. Вспомнить четыре азотистых основания. Деннис поджимает колени к груди так резко, что Робби сбивается с ритма. Медленный и плавный заход слишком сильно проезжается по нервам. Деннис затылком вжимается в диван. Его шея снова становится открытой. От натяжения кожа начинает кровоточить, и Робби мелкие капли слизывает языком, пытаясь успокоить и согреть. Он ведь чувствует пульс языком. И под собственной ладонью чувствует, как стучит сердце. Оно такое быстрое, ровное, в беге на длинную дистанцию. — Робби… Где-то в гипоталамусе окситоцин уже готовится к выбросу. Деннис это знает. И он знает, почему ему хочется прижаться ближе, почему тепло разливается от живота к груди. Он просто тело, которое хочет другое тело. Робби. Он просто человек, который хочет другого человека. Если бы он только знал, как сильно повлияет на него метка, он бы, может, не решился на неё так быстро. Люди годами выбирают технику в дом, а он меньше, чем за неделю, приходит к выводу остаться при человеке, который не покушается на его свободу. Но который спит с ним. Который трахает его. Который едва ли понимает, в чём именно заключается проблема связи. И снова спит с ним. Снова его берёт. Робби подхватывает ногу Денниса под коленом, держит его, чтобы вбиваться сильнее. До приятного напряжения, до такого натянутого чувства похожего на сведение скул от сладости, только подкожно, внутри, на уровне органов и глубоко пролегающих мышц. Ягодицы у Денниса в тех местах, где их тела сталкиваются, начинают приятно гореть. Словно тёплая ладонь прошлась по коже лёгкими ударами. Деннис грезит сейчас о поцелуе в шею. О ещё одном касании к пульсу. Он поджимает пальцы ног и срывается в такой жалкий звук, похожий на скулёж, что тут же от этого краснеет. И ведь это не выключить, не замедлить, да Деннису и не нужно, просто… как же ему хорошо. Настолько не бывает приятно, насколько становится сейчас. Ему не хватает сил даже захрипеть. А Робби дышит над ним тяжело, смотрит на губы, на шею, на грудь. Смотрит глазами хирурга. Смотрит хрусталиком глаза, меняющим кривизну. Ощущение оргазма проходится по Деннису катком: он замирает, сжимается, и кончает себе на живот, и жмурится крепко, когда Робби обхватывает его член ладонью и начинает ласкать. Он как может продлевает это ощущение оргазма. Это оглушительное состояние пьяной эйфории. Робби вспоминает про себя, когда Деннис расслабляется и опускает дрожащие ноги вниз. Правильно было бы выйти и дать ему отдохнуть, но у Робби всё ещё крепко стоит, и он хочет кончить не меньше, чем Деннис теперь хочет пить. Робби. Деннис не замечает, как тихо зовёт по имени. Это всё звучит, как слова благодарности. Робби сжимает пальцами бок, прямо над выступающей тазовой костью, а пальцами второй руки ведёт от рёбер к плечу. Он обдумывает сжать затылок или просто удержать там тепло ладонью, но Деннис сам перехватывает его руку, сам переплетает их пальцы… Робби возобновляет толчки, держа Денниса за руку так крепко, как только может держать человек. Он снова в него толкается, пока их запястья плотно прилегают друг к другу. Пульс к пульсу. Сухожилия к сухожилиям. Губы к губам. Деннис принимает его и-де-аль-но: своим мягким, как бархат, нутром. Таким нежным, как объятия в грозу. Положение позволяет входить глубоко; и Майкл использует такую возможность по полной, каждый раз ударяя в самое чувствительное место, которое уже должно ныть от гиперстимуляции, но Деннис только тихо стонет и дышит ему в губы. И целует по возможности. Где-то в глубине живота Робби чувствует, как его органы перекручивает в узел. Он отрывается от губ, чтобы лбом прижаться к открытому плечу. Дыхание срывается на прерывистые стоны. Блядский боже… Робби делает ещё несколько судорожных толчков, вгоняя себя внутрь до самого основания. И только тогда оргазм накрывает его волна за волной. Он чувствует, как пульсирует внутри презерватива, заполняя тонкую резинку спермой. И потом мир становится ярко-белым. Робби жмурится. Деннис обнимает его крепче одной рукой и буквально заставляет упасть на себя. Вжать в диван, в тело, в отсутствие пространства. Под кожу будто влияют тяжесть через тонкий шприц. Робби неловким движением выходит из Денниса. Стягивает презерватив, а потом снова укладывается сверху. В объятия рук и ног. Он просто хочет лежать здесь — в этой луже из пота и смазки, — и никуда не двигаться. На этом диване, который он любит и ненавидит одновременно. Деннис не может уснуть на кровати, где общее одеяло и где его ступни касаются чужих ног. Он чувствует себя взволнованно на уровне мыслей: тело готово ко сну, а разум продолжает гонять мысли по костной коробке. У него словно выровняли извилины. Он хочет не думать. Он хочет спать. Но он думает и не спит. Интересно, какие связи держат его здесь: двойные или тройные? Каждый нуклеотид состоит из трёх частей. Водородные держат двойную спираль. Аделин напротив тимина. Гуанин напротив цитозина. Он всё ещё держится, видимо, на добром слове и на разнице потенциалов по обе стороны мембраны. Хочется спать. Где-то ближе к пяти утра Деннис всё-таки проваливается в сон. Робби не замыкает его в объятия, он вообще старается не касаться лишний раз, располагаясь на таком краю, на котором люди падают, если случайно вздрогнут. В 6:30 утра играет будильник. Деннис встаёт вместе с Робби, чтобы выпить кофе и показать, что всё в порядке. Что он не морозится после рубежа между вечерней и ночной близостью. Пока Робби спал на краю, Деннис спал по диагонали, чтобы греть ноги. Не ему теперь делать вид, что он оскорблён, смущён и недоволен. На самом деле ему куда спокойнее, чем можно предполагать. Каскад реакций всё ещё поддерживает в груди костёр. От Робби пахнет лесом, одной на двоих палаткой, разогретым чаем и открытым небом. — Я так и не запомнил, какой кофе ты пьёшь, — Робби отвлекает его от образных мыслей, возвращая в реальность с крышей над головой. — И пьёшь ли? — Пью, — Деннис смотрит на пустую кружку в руке Робби. — И кофе, и чай… — А что сейчас хочешь? — Лучше кофе. — Плохо спал? — Робби наливает кофе на двоих, и Деннису добавляет сливки. И ставит для него на стол сахарницу, которую Деннис решает проигнорировать: он пьёт всё, но без извращений. Это Трин любит в чашку себе наливать и насыпать абсолютно всё подряд, а потом пить это, как функциональный коктейль. «Это не полноценный приём пищи». «А меня волнует? Посмотри на моё лицо, оно взволнованное хоть немного?» У Сантос нет способности к тому, чтобы держать лицо, но недовольное она строит мастерски. Но то Трин. А тут Деннис. И он благодарен за заботу. — Я не мог уснуть. — Оставался бы в постели, — пожимает плечами Робби. — А вам хорошо спалось? — Ну, — Робби задумчиво щурится, качает головой, словно мысли перевешивают то одно полушарие мозга, то другое, — в целом неплохо, просто в какой-то момент мне показалось, что я оказался за бортом Титаника, и верхушка айсберга плотно прилипла к моим ногам. Робби соединяет ладони вместе, показывая, насколько плотно был прижат к нему лёд. — Оу, — Деннис на самом деле понятия не имеет, что на это ответить, и он выкручивается на ходу. — Жалко. Ведь там везде должны были быть лодки. Или двери. Может быть, диван? Робби усмехается, тянет «да», и кофейной горечью пытается перебить то, насколько забавно и неловко сидеть за одним столом, а ощущать в этом целую жизнь. К хорошему привыкаешь быстро. Ещё быстрее привыкаешь к чужому присутствию. Это всё неудобно, сложно, но всё равно остаётся здесь и в голове, а теперь и на коже. — Нам нужно обсудить то, что будет дальше? — уточняет Деннис спустя время. Робби пожимает плечами. — Возможно, нам нужно будет установить какие-то правила… условности для быта, чтобы наши привычки не мешали друг другу. У меня последний рабочий день, а дальше начнётся отпуск… я думал уехать, но планы поменялись. Я буду чаще дома, и мы чаще будем видеть друг друга, поэтому… — У меня нет особых привычек, — Деннис смотрит на стол. Всё проще, чем смотреть на Робби и признавать, что он привык переезжать и нигде не оставлять свои следы. У него нет ни растений, ни огромного количества вещей. У него нет привычек забывать грязную посуду. Нет привычек не убирать за собой. Нет привычки смотреть телевизор. — Растения, — вспоминает Робби. — Если я буду забывать их поливать — они будут на тебе. — Идёт. — И нужно сделать ремонт в ванной комнате, — добавляет Робби. Деннис кивает растерянно, но кивает же. — И достать тостер из шкафа. Робби говорит: у меня есть вафельница. Робби говорит: по отдельности пользоваться неудобно. И он просто надеется, что Деннис сможет пересобрать эти две конструкции в одну. И когда Деннис перестаёт кивать и подозрительно хмурится, Робби со смешком говорит ему расслабиться. — Я шучу. Просто, — Робби отпивает кофе. — Ты не говоришь о своих желаниях. Ты есть о том, что требуется от меня. — Это ваш дом в первую очередь, — Деннис пожимает плечами. Скромный мальчик из закрытой общины. Что ты можешь поведать миру о себе? Что ты можешь желать для себя? Не стоя перед Богом, а стоя перед таким же человеком, как и ты. Ни одну подобную историю Робби не слышал, только если мельком и от людей из больших городов: кому-то запрещалось выходить на улицу поздней ночью. «Это всё ради твоей безопасности». Кому-то запрещалось ужинать. «Тебе стоит за собой получше следить». Столько слоёв заботы, которые скрывали прогнившее ядро. Ты можешь быть бесконечно хорошим и удобным, но полюбят тебя не за это. — Ты здесь тоже живёшь. И у тебя должны быть свои условия. Свои привычки. Свои просьбы ко мне. Деннису нужно подумать. Деннису нужно ещё решить, а чего ему не хватает. А что ещё он может попросить у Робби, который и так дал ему больше, чем должен был. — Я не думаю, что должен выдвигать какие-то требования, — всё-таки произносит Деннис. — Не хочешь требования, говори о просьбах. — Это ничего не меняет. Пока что вы слишком сильно вкладываетесь в меня, и я ощущаю себя должным. Какая вам-то выгода? Робби хочет закатить глаза, но в глубине души он понимает Дениса: на его бы месте он давно сбежал, потому что не выдержал бы и часа рядом с мыслью, что он никому ничего не должен. Любить за сам факт существования — это будто бы дикость. Будто бы ложь. Но Майкл именно это и показывает: ты никому ничего не должен, даже мне. Хотя сам внутренне боится столкнуться с таким же отношением к себе. — Похоже, что я жду какой-то выгоды? — Робби насмешливо приподнимает бровь. — Нет, и это сбивает с толку. А ещё — именно это добавляет вины. — Я много чего умею и могу, — Деннис скрещивает руки на груди. Его учили буквально всему, что может пригодиться в жизни. Так смешно: их готовили к браку с альфой, но готовили так, будто им предстояло прожить всю жизнь в одиночестве. — Я не сомневаюсь. Просто я не успел тут ещё ничего сломать, чтобы приходилось чинить. Я не прошу ничего особенного, потому что мне не о чем просить, а не потому, что я тебя берегу или мне неловко. — Хотите сказать, что не испытываете неловкости? — Деннис подозрительно щурится. Он прожигает Робби взглядом, буквально. И тот смеётся. Неловко смеётся. — Не по этому вопросу точно. — А по какому? Вопрос секса, кажется, вас тоже не особо смущает. О, только кажется. Но Робби ничего не отвечает, чтобы было проще. Чтобы волнующее ощущение от горла не упало вниз, и не оборвало попутно какие-то каналы. Может быть, даже артерии. Он бы захлебнулся в этом чувстве. — Поздно для смущения, — Робби пожимает плечами. Он всё пьёт и пьёт свой кофе, а тот всё не заканчивается и не заканчивается. Он шутит: — Если тебя волнует, что я получаю взамен, то… в каком-то смысле ты расширяешь мою сексуальность. Деннис бы мог смутиться, но ему внезапно становится смешно. Что-что? Он же не ослышался? — О, правда? Это бы могло быть правдивым вариантом, но вы не смотрите на других бет… и касаетесь только меня, так что это не считается. Ц, он пытался. Теперь чувствует себя дураком. — С врачами скучно флиртовать, — усмехается Робби. — Они всё раскладывают по полочкам. — Так вы флиртовали? — приподнятые брови заставляют улыбнуться шире. И несмотря на то, что Майкл всё ещё чувствует себя немного глупо, ему легче, что они говорят, сидя на одной кухне и смотря друг другу в глаза. — Пытался. Неудачно? — Если честно, то не особо. — Ладно. Больше не буду пытаться. — Я не это имел в виду! — со смешком восклицает Деннис. — Поздно. Я отказываюсь с тобой флиртовать. Деннис смотрит с улыбкой, и некоторое время будто бы не находит слов. Робби смотрит на то, как скрипят его сонные шестерёнки. — Что ж, ладно… хотя бы будете меня трогать, — он издаёт короткий смешок, и, чёрт, он ощущает, как горит лицо, когда Робби задерживает свой взгляд на его шее. Взгляд, который будто спрашивает, а ты действительно хочешь, чтобы я и дальше тебя трогал после всего? Чтобы все эти феромоны впитывались через кожу, раз не могут через слизистую носа. Он бы мог обновлять метку каждый цикл. Он бы мог даже сейчас провести по ней пальцами. — Может, перейдём уже на ты? – внезапно спрашивает Робби. — Тебе стоит называть меня Майклом. — Но мне нравится «доктор Робби». — Да, я в курсе, что я тебе нравлюсь, и всё-таки? Деннис неловко смеётся. А ведь Робби, то есть Майкл, сказал, что не будет с ним флиртовать. — Этот флирт уже лучше. И… почему бы и нет? Робби… Майкл… Мне в целом не принципиально, как к тебе обращаться. — Тогда договорились, — Майкл отодвигает стул. Ровно в семь утра он начинает поспешно собираться на работу. Последняя смена перед отпуском. Чёртов понедельник. «Питт». Он любит и ненавидит это место одновременно.