Серая область

Время не ждёт, пока кто-то его догонит. Робби старается идти в одну ногу с часовым механизмом, но он опаздывает, так чертовски опаздывает. Деннис пишет ему всего одно сообщение: что-то про разговор с Ноэль, что-то про администрацию и звонки, а Робби с напряжением ждёт, когда после обеда люди вокруг него станут другими. Он ждёт подвоха. Он ждёт вопросов. И больше всего он ждёт чьего-нибудь осуждающего взгляда. Но Дана снова спрашивает, не думает ли Робби ей рассказать о нём. А Робби знает, что хочет, но не может поведать историю без начала и без конца. Сначала было слово. И слово это было РНК. У Робби нет буквально ничего. Они встретились в годовщину его личной трагедии. Они оперировали одних и тех же людей. Он называл их птенцами и в целом искренне старался никого не выделять. Но Джек сказал: заземлись, приятель. И Робби заземлился без конкретного плана. Робби просто был. И он есть сейчас. Чуть менее одинокий и чуть менее несчастный. Дана улыбается одним только взглядом, и пытается над ним подшутить, не завёл ли он, случаем, роман на работе. И она так близка к правде, что у него спазмом сдавливает горло. И он ухмыляется виновато, и вплавляется в работу, чтобы не видеть, не слышать и не говорить. Даже если они все станут хорошими слушателями, что он сможет им рассказать? Всё началось с РНК. С шести дней. На седьмой он поставил метку. Понедельник — это маленьких ад трёх предыдущих дней. Все, кто держался, как мог, в понедельник толпятся в коридоре: у одних обострения хронических болезней, у других травмы, полученные ещё в субботу. Плюс те, кого не успели принять пятничным вечером. Майкл хочет переживать насчёт ОПЗО и администрации, но его вылавливают среди чувств и говорят: — В третьей палате пациент с болями в груди, в пятой — с подозрением на аппендицит. И ещё двое в коридоре ждут приёма больше часа. Этот поток никогда не заканчивается на автоматических фразах. «Вы молодцы, что пришли». «У вас неплохая кардиограмма». «Ничего критичного». На каталке в 14:53 им привозят пожилого пациента с отдышкой. Всё просто — хроническая сердечная недостаточность и жидкость в лёгких. Майкл назначает диуретики и кислород, и тогда-то вспоминает о Деннисе. Самые странные вещи ассоциируются с близкими людьми. Он пытается мягче говорить с испуганной матерью, которая уже второй день не может сбить температуру у ребёнка. Деннис бы тут помог — у него на базовом уровне стоит настройка нравиться детям. В 15:39 он покупает себе кофе из автомата. В 15:45 он начинает замечать Глорию Андервуд, по одному уводящую сотрудников в ординаторскую. Ничего такого — просто разговор с глазу на глаз. До него доходит очередь почти последним. Глория неохотно спрашивает, может ли он сейчас уделить ей время, и по тому, как вежливо она говорит, он чувствует опасность. Они все напряжены, когда играют какие-то нечеловеческие роли. Майкл кивает ей, и в ординаторской он наливает себе ещё кофе, чтобы просто занять руки. — Ты знаешь, по какому вопросу я хочу с тобой поговорить? Майкл не юлит, он честно отвечает, что да, он знает. Он бы, конечно, не хотел знать, но он слишком глубоко погружён во всё то, что связано с Деннисом. — Меня просили не вести с тобой разговоры… вот так, — Глория обводит кабинет. Обычно «просьбы» она не нарушает, но видно, что сама тема её не так трогает, как возможный скандал. Эта чёртова бюрократическая машина. Она как ледокол, который проламывает даже человеческие кости. — Ты знал, что Деннис, твой ординатор, омега? — До недавнего времени не знал. — Ты узнал раньше администрации? — Глория выглядит печальной, но она всегда так выглядит, когда работа становится связана не с людьми. Хотя и с людьми она сходится, как неправильные кусочки пазла — с силой и очень тяжело. Он не понимает, как она может всё ещё оставаться здесь. — Робби, — она наклоняет голову вбок, пока он делает глоток кофе. Ему нужна не эта бодрость, а возможность потянуть время. — Только ответь мне честно, это не уйдёт дальше этого места. Дальше разговора со мной… но ты узнал обо всём раньше? — Да. — Почему не сообщил? — На тот момент он уже собирался обращаться в ОПЗО. — Это не меняет дела. — Меняет, — Майкл злится, но искренне старается вести себя не как мудак. — Для него — меняет. Если ты не собираешься этот разговор вносить в часть внутреннего расследования… ты и так понимаешь, в чём причина. — Ты должен думать о больнице, а не о смягчающих обстоятельствах для него. — Какая теперь разница? Если он пришёл с повинной, то это его смягчающее обстоятельство. Мы можем не потерять хорошего врача. Если бы его сдал я… или медосмотр, это было бы разоблачение, и дело принимало бы другой оборот. Она отводит взгляд и качает головой, будто ушам своим не верит, что Майкл говорит таким образом. Хотя чему удивляться — он прикрывал наркомана, он взял под свою опеку девушку с ещё не побледневшими шрамами от порезов. — Спасибо за честность, — она не звучит как человек, который благодарен, но, к счастью, и не звучит, как его палач. Ясно: никто не знает о метке. Никто не знает о Тихом Доме. Майкл медленно копает себе могилу. — Ты у всех спрашивала насчёт него? — Просто спрашивала, не замечали ли они ничего странного, — Андервуд пожимает плечами. — Работу Уитакера они оценивают хорошо. Не знаю, поможет ли это ему, но… я бы тоже дала показания в его пользу. — Спасибо. — Рано благодаришь, — она хмыкает. — Если бы пришлось оценивать тебя… я бы не была такой мягкой. Двери за ней закрывается плавно, а вот невысказанная угроза врезается в пространство грубо — будто режет тупой стороной ножа. Он вздыхает, и остатки кофе выливает в раковину. Как бы ни хотелось предаться чувствам, работа утягивает его дальше. Один из пациентов спрашивает, верит ли он в Бога, и Майкл зависает, не зная, какой ответ дать. Он помнит, с какой горечью Деннис говорил о своём Боге, и, если честно, все они одинаковые — на границе между всепрощением и жестокостью. Ему нужно осмотреть мужчину, а тот ждёт ответа на свой вопрос. — Так и не скажешь, — Робби пожимает плечами, — в людей, наверное, я верю больше. Потом он накладывает швы на рассечённую бровь. Потом приходит мужчина, от болевого шока он едва может говорить. У него открытый перелом — его рука попала под пресс. Пока он накладывает шину, Сантос вызывает хирурга. Мужчину всё-таки зовут Уилл. И он спрашивает, сможет ли он сыграть на пианино. Майкл хмурится. Не поднимая глаз от своей работы, он говорит: — Да, сможете. — Странно, — говорит Уилл. После стабилизации у него забавно тянутся гласные. Он видимо и сам удивлён, что его рука, не похожая на что-то нормальное и целое, больше у него не болит. — Я ведь никогда не умел. Майкл пытается подавить смешок, но уголок его губ дёргается — он любит пациентов с чувством юмора. Потом ему попадается студент с панической атакой. Омега с синяками. Приходит его любимый ипохондрик Джон. Как и обычно — раз в две недели он жалуется на что-нибудь странное. Это точно не рак? У Джона странное покалывание в левой пятке. А ещё он заметил, что стал хуже спать. Майкл почти не моргает, пока уверяет его, что это не рак. Джон ещё вернётся с новыми доказательствами, но к 18:36 он уходит достаточно успокоенным. А у Майкла начинается приступ удушающей усталости и напряжения, потому что чуть после 19:10 приходит Джек. Приходит раньше своей смены. Они пересекаются взглядами, прежде чем Глория уводит Эббота к себе. В свою башню из слоновой кости. В этом нет ничего такого: внутреннее расследование подразумевает разговоры наедине. Для кого-то это просто уточнение «а ты странное не замечаешь?», а для кого-то целый допрос с пристрастием. У них разные уровни ответственности, и совесть так неприятно начинает рыть внутри пищевода путь наружу прямо через эндомизий к эпимизию. Майкл дышит через раз, чтобы держаться. Шум вокруг начинает его напрягать. Он на автомате кивает женщине, которая месяц назад лечилась у него от пневмонии. У неё плановый осмотр, и она успевает воскликнуть «о, доктор Робби», прежде чем он с улыбкой кивает и скрывается за дверью лестничного пролёта. Ему нужен воздух. Ему нужна тишина. Как хорошо, что запахи его не раздражают. Он наполовину отключен от мира, а на другую половину он способен отключиться и сам. На крышу он поднимается с лёгким чувством того, что всё-таки облажался. Но, подышав немного, он пытается вспомнить о чужом боге и снова понять, почему встать между ним и Деннисом один из самых правильных проступков в его жизни. Он убеждает себя в этом. Он верит в это. Он читает это, как мантру: я сделал всё правильно, я сделал, что должно, я помогал, я помогаю, я буду… Майкл не просит у Богов милости, он даже не просит особых уроков — ему хватает того, что эпидемия кори всё ещё возможна в двадцать первом веке. Когда Джек поднимается на крышу, Робби уже спокоен. Снова собран. Снова представляет из себя человека. По шагам за спиной, по тому, как Джек сначала задерживает дыхание, а потом тяжело выпускает воздух, он уже понимает, что Джек зол. Что Джек в нём, видимо, разочарован. Они молчат недолго, а потом Джек рубит с плеча первую фразу, предвещающую беду. Говорящую долгое «но». — Я сказал им, что ты ставишь предварительные диагнозы точнее всех. Что ж, Майклу приятно. Он кивает и голову поворачивает вбок. Джек руками упирается в ограждение, а потом взъерошивает короткие волосы на затылке. Он пытается перемешать так все чувства, снова сделать их цельными, а не разложенными по полочкам: тут, значит, досада, тут, значит, злость, а вот тут — самое главное — его привязанность к Майклу, благодаря которой он умеет удивлённо приподнимать брови и спрашивать в ответ, точно ли это всё не ошибка, ведь как администрация может обвинять такого врача в халатности. Как они вообще могут их всех винить за чужой феромонный профиль. У них внутри нет датчиков на обман и на лекарства. От Денниса, он клянётся, никогда и ничем не пахло. То, что Майкл знает о правде — просто обгон на одну минуту. Это как стоять у светофора, а потом стартовать первым. Вы всё ещё очень близко. И тут нет победителей. Нет того, кто способен в себе сохранить такого масштаба тайну. — Я не знаю, что к этому всему добавить, — Джек вздыхает. Он ловит на себе взгляд Робби, и уже по нему понимает, что всё правда. Что Майкл прикрывает омегу, что ещё тогда, в раздевалке, он уже знал всю правду и уже планировал молчать до последнего. — Просто, чёрт возьми… какого хрена, друг? — Это сложно объяснить в двух словах, — Майкл поджимает губы. Возможно, немного вины перед Джеком он всё-таки испытывает: старое обещание полагаться друг на друга внезапно оказывается просто словами, а не опорой, настоящей опорой, как из прочнейших сплавов. — А ты уж постарайся! — Джек не взрывается, но он близок к этому, таймер на его часовом механизме держится на секундах пяти, не больше. — Значит, от Денниса пахло тобой… от тебя несёт… Деннисом? Стоило догадаться, когда ты сказал про феромоны. А ведь у меня были подозрения, но я решил, что нет, быть такого не может, чтобы сейчас кто-то пытался подделывать медицинские карты. О чём он-то думал? — Если кратко, то он думал о своей безопасности. — О, ну сейчас он прямо-таки в безопасности, — Джек говорит с неприкрытым сарказмом. — Вы оба в безопасности такой, что веет дерьмом. — Мы с этим разберёмся. — Вы? — Джек приподнимает брови. — С правозащитными организациями под ручку? Тогда я могу сказать администрации правду? О том, что мой лучший друг, и он же лучший врач отделения, трахается со своим ординатором. Майкл в пальцах сжимает ограждение. Вот та грань, за которую нельзя переходить. Тонкий рубеж, за которым пропасть даже не скрывается. Майкл смотрит вдаль, чтобы не видеть Джека. А Джек продолжает настойчиво прожигать его взглядом. — Поверить не могу, что ты взялся за его, как за омегу! Для чего? Чтобы решить проблему своего кризиса? Это несерьёзно, Майкл! Всё становится опасным, когда Джек говорит «Майкл», а не «Робби». Когда Джек пытается разобраться в чужой проблеме, как в своей собственной. Майклу даже близко не нужно это всё, но он молчит, потому что в глубине души он понимает — слова Джека имеют вес, и, если он будет на его стороне, это будет выгодно, это будет проще, это будет… та самая опора, которую он не хочет видеть. Исходить из мысли «я справлюсь сам» довольно благородно, но ровно до момента, пока не осознаёшь, каким неблагодарным выглядишь по отношению ко всем тем, кто находится рядом. К тем, кто помогает и не просит взамен ничего. Nanos gigantum humeris insidentes. Всё великое стоит на плечах других. Гелиоцентрическая система принадлежит Аристарху Самосскому, а ещё раньше она принадлежала пифагорейцам. Не один Коперник развивал идею вращения Земли вокруг Солнца. Были и Аль-Бируни, и Николай Кузанский. Закон всемирного тяготения был близок к формулировке Роберта Гука. Кеплер первым заподозрил, что приливы связаны с притяжением Луны. Но спасибо Ньютону и только ему. Справедливо ли? Будто ни капли. История не терпит тишины. Открытия не любят скромных. Майкл хочет взорваться первым, но он говорит: — Я не брался за него. Это было бы мерзко до ужаса. Это было бы историей Уотсона и Кирка, забравших данные о спирали ДНК у Розалинды Франклин без её ведома и согласия. История стирает людей, но лучше с этим справляются другие люди. Майкл хмыкает, когда Джек хлопает его по плечу. Он всё ещё полон яда, и имеет на это право! — Ох, да, не брался за него. Только трахнул в притоне! А потом увёз к себе! — Тише. — Это ты себя успокаивай! Что с тобой? Он же мальчишка! — Джек, хватит, — Майкл отталкивается от ограждения. Он встречается взглядом с Джеком и просто не знает, по какой щеке ударить, чтобы привести и его, и себя в чувство. Погано и без его нравоучений. Майкл знает, что проблемы будут. Начиная с того, что никто не будет брать его показания за чашечкой кофе, его будут держать под запись и потом каждое слово будут разбирать на кусочки. Он в курсе. Это Джек не в курсе, что Деннис помечен. Это Джек не понимает, какие обороты принимает дело. — Есть что-то, что я ещё должен знать? — Эббот будто бы читает его мысли. Он смотрит так, словно догадывается, что в истории слишком много слепых пятен. — Майкл? — Возможно, что будет лучше, если ты не будешь знать многие детали. — Майкл. — Я серьёзно, — Майкл прячет руки в карманы. Его смена заканчивается и начинается смена Джека, а они стоят тут, словно люди снизу не нуждаются в их помощи. — И я серьёзно. Я сейчас сидел и делал вид, что едва видел вас вместе. Меня не злит то, что меня вызывают и допрашивают. Меня не злит, что ты делаешь странные вещи. Я просто ненавижу что-либо не понимать. А сейчас я совсем не понимаю, какого чёрта и зачем ты творишь. Это уже не похоже на интрижку, за которую вы оба получите выговор. Администрация ведёт внутреннее расследование. Твоё имя замешано слишком сильно. Глория не в курсе, что ты спишь с Деннисом. Но она знает, что ты его покрываешь. И люди не идиоты. От тебя им пахнет за версту. Даже если бы я не знал, что это запах Денниса, я бы точно знал, что это тот человек, который спит в твоей постели. Что между вами? — У нас есть договорённость, — Майкл пожимает плечами. — Он скрывал свой вторичный пол, чтобы оставаться в медицине, и чтобы Церковь его не нашла. — Какая, нахрен, Церковь? — Обычная, Джек. Ты видел выходцев из закрытых общин. Вернее тех, кто пытался сбежать, а потом по решению Комитета возвращался обратно. — Деннис из закрытой общины? — Джек хмурится. — И что у вас за договорённость? Ты на решение Комитета не повлияешь, приятель. Мне жаль, но у нас нет такой власти. — Ошибаешься, — Майкл становится спиной к городу. Закрывается от мира, но хотя бы немного открывается Джеку. Он упирается бёдрами в ограждение и вздыхает. Он знает, что будет дальше: второй запуск часового механизма с обратным отсчётом. — Я поставил Деннису метку. Церковь до него не доберётся. — Ты сделал… что? — Джек не верит своим ушам. Нет, он отказывается им верить. — Я охреневаю с тебя, Майкл. Ты эти решения принимаешь за одну секунду? А подумать о последствиях? Ты понимаешь, что за тебя могут взяться серьёзно? Если начнут проверять твою лицензию, то это станет ещё одним поводом к тому, чтобы усомниться в твоей компетентности. Это стоит того? Они размениваются жизнями, как монетами. Майкла начинает тошнить, когда он думает об этом. Его всерьёз начинает воротить: от всех этих людей вокруг, от самого себя. Словно в первую очередь нужно прикрывать свой зад, даже если другой человек в большей опасности. Джек, конечно, скажет, что всё именно так — последнюю рубаху не отдают нуждающимся. Джек готов поделиться кровью, но не готов обескровить себя всего. Джек пытается научить этому Робби, но там всё глухо. Остаётся только вжать ладонь в лицо и тихо застонать. — Твою мать, Майкл! Я буду вынужден врать комитету, — он усмехается не на краю крыши, а на краю нервного срыва. — Врать о чём? — уточняет Робби. — О том, что ты не кретин. А Робби кретин, Эббот в этом теперь уверен. Такой кретин, что, вроде бы, с одной стороны даже радуешься за него, но с другой вырываешь волосы с корнями. — Не уверен, что смогу понять всю логическую цепочку в твоей голове, — вздыхает Эббот. — Он тебе нравится? Потому что это самое логичное объяснение. Если нет логики, то есть чувства. Иначе… я не знаю. — Ты хотел знать правду, ты её узнал. Мне нечего больше сказать, — пожимает плечами Майкл. Он скрещивает руки на груди, чтобы скрыться, но Джек снова хлопает его по плечу. — Ладно, — ухмыляется он. — Так даже веселее. А то какие-то скучные пошли дни: только производственные травмы, сутенёры, отвечающие на вопросы вместо жертв, передозы и риски эпидемий. Скука смертная. Майкл невесело усмехается в ответ. — Я думал, ты будешь дольше взрываться тут. — Я не взрываюсь, а удивляюсь тому, насколько буквально ты воспринял мой совет с заземлением. Майкл не сдерживает ещё один смешок. — Ты слишком много на себя берёшь, — замечает он. — А кто, если не я? — Джек удивляется всерьёз. — Когда я только с тобой познакомился, я подумал, что ты будешь буквально тихой гаванью. Ты казался серьёзным, ответственным и стабильным. Я тоже на тебе заземлился. Если бы я знал, что ты так быстро выгоришь и решишь завести роман с ординатором, я бы ни в жизнь с тобой не подружился! — Врёшь, — улыбается Робби. — Честное хирургическое! — Тогда мне тебя жаль, — Майкл в ответ сочувственно похлопывает Джека по руке, а потом готовится пойти вниз. Ему нужно закончить смену, ему нужно переодеться, ему нужно вернуться домой. Ему нужно сделать выдох. Жаль только, что время не ждёт, пока он догонит все события разом. Понедельник заканчивается домом, а утро вторника начинается в общей постели, где Деннис никак не может определить для себя удобное положение для сна. Он пренебрегает диваном, потому что метка на шее требует чужого присутствия: Деннис убеждает себя в этом, обозначает это желание хоть как-то, обосновывает его и неплохо так взбивает подушку, которая пахнет не им. Робби всё ещё даёт ему личное пространство, устраивается ближе к краю, и хоть во сне он и перебирает ближе, он всё ещё не касается без надобности и без просьб. А Деннис не просит. Ему не хватает ни смелости, ни совести уложить руку Майкла хотя бы себе на бедро. Когда он смотрит на сонное лицо напротив, он чувствует пульс в своей шее. Время не ждёт, пока он сможет его догнать. У Денниса немного гудит голова. Недосып снижает когнитивные способности, но не сводит на нет его умение говорить. Поэтому, поймав на себе взгляд Майкла, он едва кивает и произносит «утро». То есть, доброе утро. — Как тебе просыпаться в первый день отпуска? — спрашивает Деннис. Майкл жмёт плечом. — Я пока его не осознал. — Потому что ты не умеешь отдыхать. — Думаешь? — Я в этом уверен, — говорит Деннис. Они ещё лежат в одной постели. Сандал и кора цейлонского дерева. Пустая кухня. Аккуратная гостиная. И цветы, которые Деннис собирался полить сегодня. Майкл предлагает на завтрак кофе, а на обед предлагает спуститься в кафе. Это могло бы стать книгой или песней, но это становится телефонным звонком, прерывающим все планы, потому что юристы ОПЗО готовы поговорить с Деннисом наедине. Нехотя они поднимаются с кровати и по очереди принимают душ. Майкл всё-таки варит им кофе, а потом, сидя за одним столом, они друг для друга повторяют один и тот же закон: я поддерживаю тебя, ты поддерживаешь меня. — Как думаешь, — спрашивает Деннис после завтрака, когда они оба стоят в спальне, обнажённые по пояс. Робби затягивает ремень на штанах, Деннис пытается найти в своей неразобранной сумке водолазку. — У тебя будут из-за меня большие проблемы? — Предпочитаю не загадывать вперёд, — отвечает Майкл, будто этот ответ был у него заготовлен заранее. Деннис даже поднимает удивлённый взгляд. — Да? Мне казалось, что ты… что ты из тех, кто продумывает вещи наперёд. — Так и есть. Но вот ты знаешь, какие последствия могут меня ждать? Деннис отрицательно мотает головой. Он всё-таки находит водолазку. Он заправляет её в брюки и тихо вздыхает. Это подсознательное желание держать шею закрытой? Или просто стиль. Просто образ. Просто чистые вещи. — Я знаю, что есть несколько возможных вариантов. Если Комитет решит, что я покрывал тебя сознательно, то мне приостановят лицензию на время разбирательства. Это стандартная процедура. Да, она неприятная, — Майкл морщится, а потом натягивает на себя рубашку, — но это не приговор. Да и к тому же, Комитет может не взять это во внимание, а сосредоточиться только на том, что мы вместе спим. Это нарушение профессиональной этики. Никто меня по голове за связь с подчинённым не погладит. Но на тебе метка, и с этим они ничего не сделают. При желании по любому пункту можно раздуть дело, но у ОПЗО хорошие юристы, я не стал бы сильно переживать на эти темы. Реагировать придётся в моменте. Майкл готовится отразить удар сжатого кулака, но он не готовится к тому, что это может быть ножевое. Всё не предугадать. Они с Джеком это обсуждали: Комитет может схватиться за что угодно, а может просто пройти мимо, презрительно фыркнув на нарушения. Тогда доктор Робби отделается выговором. И, может, его фото снимут с доски почёта. — Джек обещал дать показания о моей профпригодности, — добавляет Майкл. — Он переживает, что вслед за Комитетом очнётся АВ, и меня снова будут таскать на повторные тестирования из-за моей аносмии. — Мне жаль, — говорит Деннис. И он выглядит таким раскаявшимся. Он выглядит как человек, стоящий у иконы. Человек, который у дерева, краски и лака готов просить о прощении. — Не стоит, — перебивает Майкл. — Я с самого начала предполагал такие исходы. Я к ним готов. Просто не буду загадывать наперёд: если повезёт, всё будет проще, если не повезёт, то придётся обращаться к юристам. Только и всего. Тебе идёт эта водолазка. Деннис замирает. Его словно щёлкают по носу, он в удивлении опускает взгляд вниз, смотрит на тёмную ткань в мелкий рубчик, на штаны без ремня, и даже не знает, сказать «спасибо» или попросить не переводить тему вот так просто. — Эм, — тянет Деннис. — Можешь сказать, что и так знаешь, что хорошо выглядишь. — Я не думаю, что хорошо выгляжу после сна в три часа. Думал, что без работы буду спать больше, но как-то не получается. — Ещё наверстаешь. Я по крайней мере собираюсь вторую половину отпуска проспать. Можешь присоединиться. — Как любезно с твоей стороны, — улыбается Деннис. — Не отправишь меня на диван? — Я вообще не думал тебя туда отправлять. — Даёшь ключи от своей квартиры, даёшь спать в своей кровати… ты делаешь много странных вещей, — замечает Деннис. — Что дальше? — Не знаю? — Робби поправляет рубашку. Пиджак, который он накидывает, завершает образ я-сегодня-серьёзный-человек. На фоне опрометчивых поступков он должен выглядеть как человек с чётким планом. — А чего бы ты хотел дальше? — Хочу, чтобы это всё закончилось, и я смог вернуться к работе. — Аминь, дорогой, аминь, — улыбается Майкл. — Но, знаешь, — Деннис неожиданно вставляет «но». Майкл даже останавливается, так и не дойдя до двери. — Кое-что я бы всё-таки ещё хотел. — М? — Робби приподнимает вопросительно брови. — Может быть, время от времени объятий? Майкл удивлён, но он старается не показывать замешательства, чтобы не смущать Денниса. Он согласно кивает, и так глупо себя ощущает, когда уточняет, хочет ли он объятий сейчас или в другое время. Деннис смеётся. Он говорит «потом». Как-нибудь потом. А пока они проверяют карманы на наличие взятых телефонов и запасных ключей. У Робби отпуск, поэтому он садится за руль своей машины. У него первый день в статусе свободного от дел человека. И он всё равно заваливает себя какими-то нуждами, выруливает на дорогу и до ОПЗО слушает радио, где каждую вторую песню прерывают на погоду. На гороскоп. На новость о том, что американское солнце пытается спалить человечество докрасна, но выход есть и не через окно. Реклама солнцезащитного крема. Реклама магния. Играет альтернативный рок. Они подъезжают к зданию, когда на повторе диктор объясняет разницу между короткими волнами и длинными — что вызывает ожоги, что проникает глубоко в кожу, разрушая коллаген. Деннис говорит, что теперь он готов упасть на самый неудобный диван и уснуть. Это нервное, они оба знают. Но Майкл хмыкает другое: — Ты назвал мой диван неудобным? — У вас неплохой диван. Но любой другой сейчас показался бы мне мягкой периной. Майкл хмыкает. Так кажется ровно до момента, пока что-то не начинает затекать и неприятно ныть. Физиологичные позы для сна просто машут рукой «привет», а всё остальное отправляет пинками к мануальному терапевту. Они заходят в здание, тихо продолжая разговор: Деннис говорит про ортопедические подушки, а Майкл говорит, что у него есть подушка-антистресс для перелётов. Он обещает её найти и закинуть в машину, но это если Деннис собирается действительно спать в каждом неудобном и неподходящем месте. Подходя к кабинету Ноэль, они почти переходят на тихий смех. — Можно подумать, что ты спишь только в спальне. — В первые два года обучения я научился спать стоя и с открытыми глазами, но теперь мой навык растерялся, и да, я сплю только в спальне. — Я почти уверен, что ты врёшь, — говорит тихо Деннис. Он стучит в кабинет, и одновременно слышит «входите» и «я не вру». Жаль, что за временем не удаётся угнаться. Деннис пытается найти хоть одно не гнилое блюдо на длинном столе во время чумы. Это пиршество неуместно. Их смех неуместен. Они оба, в общем-то, неуместны по отношению друг к другу. Ноэль аккуратным взмахом руки указывает на двух людей, уже сидящих в её кабинете. Уитакер в моменте переключает всё внимание на них. — Деннис, знакомься. Это Хизер Коллинз, наш юрист. И Киара Альфаро, она наш социальный работник, но часто выступает посредником между ОПЗО, Комитетом и Церковью. — Здравствуй, Деннис, — говорит Киара. Когда она видит Робби, она улыбается и ему. — Доктор Робинавич, — кивает она. Иногда лица людей запоминаются так чётко, что их не удаётся вытравить из головы. Лицо Альфаро Робби помнит слишком хорошо. Даже больше, чем сам бы того хотел — она напоминает ему о самых тяжёлых днях. Она в этом, конечно, не виновата, но такая уж участь соцработников — они везде, где есть слёзы, потери и страх. — Добрый день, — Деннис здоровается со всеми разом. Ему пожимают руки, потом усаживают в свободное кресло. Робби садится неподалёку, и внимательно слушает вежливое вступление про то, что Деннису, во-первых, не стоит переживать, не стоит волноваться, а, во-вторых, не стоит что-либо говорить без их ведома журналистам. Хизер Коллинз открывает папку и вежливо спрашивает, приходилось ли Деннису публично выступать. К сожалению, церковный хор едва ли подходит под положительный опыт выступлений. Он качает головой и признаётся, что всегда избегал лишнего внимания и шума. Это ничего. Как юрист, Хизер не видит в этом проблемы, но как человек, она напоминает ему о том, что Деннис всё ещё врач и, судя по всему, хороший врач, поэтому он должен помочь себе сам. Никаких панических атак, только дыхание по усложнённому квадрату, никаких заиканий, речь с остановками, на каждой запятой по несколько секунд на вдох. Это не сложно, если прочитать предварительно речь перед зеркалом. И она достаёт из своей папки лист, на котором распечатано будущее: оно начинается со слов признания «меня зовут Деннис Уитакер, и десять лет я скрывал свой настоящий вторичный пол». — Я думаю, что ты справишься, — говорит Коллинз. — Пресс-конференция пройдёт послезавтра, в четверг, — добавляет Ноэль. Сегодня только вторник. Робби проводит первый день своего отпуска в месте, куда альфы не стремятся приходить. По логике здесь пахнет кофейными зёрнами, по факту — ничем. Робби свободно дышит, и пытается вспомнить, когда он в последний раз видел Альфаро. Кажется, это был дерьмовый день. И сегодняшний день не лучше. Деннис пытается сидеть ровно, но видно, что в этом положении слишком много застывших в напряжении мышц. — Зал будет небольшим, человек на тридцать, — говорит Коллинз. — В основном это будут медицинские издания и пара правозащитных блогов. Мы не зовём большую прессу, пока что это лишнее. Для начала нам необходимо заявить свою позицию. Деннис кивает: это хотя бы не шоу. Небольшая речь на пару минут. Собранные в хронологию факты из его биографии. Родился, жил, скрывался и сдался. Для Денниса всё звучит именно так. Для прессы должно звучать «я не хочу скрываться и дальше». Но Деннис хочет. В отличие от Ноэль он не видит в этом истории. Не видит в этом борьбы. То, что она называет прецедентом, он называет, к сожалению, своей жизнью. Ему немного тоскливо, но сейчас ни про эмоции, ни про желания, сейчас про то, что он сядет, перечитает свою речь, примерит её, как костюм и подгонит под свой размер. Коллинз говорит: — Ты должен выйти и зачитать заявление. Скажи заранее, что хочешь изменить. Это в первую очередь должны быть твои слова, а не мои. Я помогу с юридической стороны. Мы можем прямо сейчас исправить некоторые моменты. Деннис глазами пробегается по тексту снова и снова. «Я врач, я десять лет скрывал, что я омега». По сути правда. Каждое слово не меньше, чем факт. Но читать это всё с листа — всё равно что смотреть на собственную биопсию. Это некрасиво. Это некстати. Это хочется переложить на чужие плечи. Деннис тихо вздыхает: — Это хорошая речь, — говорит он. И Коллинз с облегчением выдыхает, потому что слова — это не просто слова. Это акт. Это посыл. Это выигрышное дело. — После заявления тебе буду задавать вопросы. Я возьму на себя самые острые, — Хизер указывает на тебя ладонью, — например, если спросят про Церковь, отвечать буду я. Если спросят про подделку документов — отвечу я. Ты отвечаешь только на то, что касается твоего личного опыта. Понимаешь разницу? Деннис кивает. Разница в том, что делал он сам и что он делал с помощью людей из ОПЗО. Ни одна организация не хочет признавать, что нарушает законы. Ни одна организация не готова подставить себя под удар. Но Денниса подставить можно. Как человек обязанный, он должен молчать. Эта логика прогнившей системы ему понятна до каждого звука, исходящего из юридического языка. — И ещё, — Коллинз закрывает папку, и оставляет свою руку поверх, будто обнимает не бумагу, а ребёнка. Собственного ребёнка, выточенного из дерева. — Иногда вспышки или чужие взгляды могут сбивать с толку. Либо смотри чуть поверх чужих голов, либо найди в зале кого-то, кому ты доверяешь. И смотри на него. Представляй, что говоришь это не для камер, а для этого человека. Станет намного проще. Она не ждёт от него манифеста. Она не ждёт от него истории. Ноэль говорит снова вчитаться в речь, потому что это важно, и они все должны понимать, что ему будет удобно говорить о своей истории в таком формате. Денис опускает взгляд. Несколько неточностей, которые кажутся ему неважными, он всё же проговаривает вслух: это было не так, что он стал врачом и стал скрываться. Это было не так, что он оказался жертвой. Он не видит себя таким. Ноэль говорит: милый, с тобой обошлись дерьмово. И, милый, пока не стоит вдаваться в подробности того, что было в Церкви и какие ошибки на работе ты совершал. Ты хороший врач. И ты хочешь остаться врачом. Деннис только спрашивает ещё: — Про метку ничего не говорить? — Вопросы, касающиеся личной жизни, я беру на себя, — отвечает Ноэль. И плевать, что это вписывается с опыт Денниса. Он теперь разделён на три части из личной жизни, юридических аспектов и рабочего опыта, за который он может ручаться и на вопросы о котором он может отвечать. В остальном — язык за зубами. — И не волнуйся, — просит Ноэль. И чувства почти что выключает. Деннис забирает лист с речью себе. Он знает, что не будет стоять перед зеркалом, что не будет на себя смотреть. Он знает, что это выглядит глупо. Коллинз даёт ему свой номер на тот случай, если внезапно ему захочется скорректировать речь. Робби тихо спрашивает, точно ли всё хорошо, и Деннис кивает, выходя из кабинета без лица и без звука. Время не ждёт, пока кто-то его догонит. Время, кажется, слишком для них спешит.