Серая область

Сны никогда не звучат повторно. Но Деннису снова мерещится Церковь. Пустые ряды скамей и запах ладана. Он идёт по коридору и ищет хоть одну отражающую поверхность. Иногда, в ложном ощущении, ему кажется, что это всё продолжение одного и того же кошмара: начищенная медь не показывает его лицо. Он ждёт, когда кто-то войдёт внутрь и прикажет поверхностям отражаться. Он ждёт, что скрипнет дверь. Что придёт спасение. Что эхом разнесутся за спиною шаги, и тот, кто войдёт в святая святых, покажет ему, как он выглядит. Расскажет в красках, какие у него сегодня черты лица. Но увы — сны не преследуют так, как преследуют люди. Там символизм и размытые кадры. Никто так и не заходит в храм. И это новый сон нового дня. Просто Деннису кажется, что такое уже повторялось. Что он растворялся и вписывал себя в неразрешённые моменты прошлого. Он спит и видит Церковь, и даже не спрашивает себя, откуда он там. Как давно ждёт хоть чьего-то присутствия. В какой момент он успел зайти и имеет ли права выйти. Он стоит на месте, и всё взглядом пытается найти зеркало или стекло. И до того, как звучит будильник, он успевает задать вопрос: в Церкви хоть когда-то бывало пусто? Кто теперь ему расскажет, каким он должен быть? Деннис не знает, но он хочет увидеть себя сам. И для этого ему нужно не зеркало. Очевидно, что не оно. Умываясь, он будет разглядывать воду. Будет находить оттенки на ровной поверхности раковины. Керамика будет отражать желтизну его волос и наконец-таки здоровый оттенок лица. Не сегодня и не завтра, но в один из дней Робби обязательно ему скажет, что румянец на щеках проступает только у здоровых людей. И Деннис теперь относится к ним — ко всем тем, у кого хорошие показатели АЛТ. Но это недалёкое будущее, а настоящее есть сейчас. И в этом настоящем Деннис открывает глаза и касается пальцами заспанного лица. Наступает четверг, а он проверяет, на месте ли эта маска из трёх слоёв. Майкл выключает будильник на его телефоне и тихо так говорит: — У тебя непрочитанное от Ноэль. Она, конечно, уже не спит. Такой человек, как она, может и не видит снов. К ней не приходит Бог и не смотрит на неё с витражных стёкол. Бог не смотрит на неё со стен. Это она, поднимая взгляд на небо, возмущённо интересуется, какого хрена всё снова идёт, как попало. Ей бы порядок. Ей бы структуру. Ей бы кабинет побольше. А не эти бумаги, в которых каждое второе предложение выглядит насмешкой: биология разделяет вторичные полы, а ОПЗО тратит всё своё финансирование на борьбу со главными законами природы. Это школьная программа, и такой большой организации стоило бы подтянуть свои знания, а не лезть в государственные дела. Ноэль Гастингс не умеет посылать людей нахрен, но она умеет писать досудебные претензии лучше кого-либо в Питтсбурге. И её всё ещё не тошнит от запаха кофе. Денниса бы уже выворачивало, а она говорит: нормально. И вливает его внутрь себя после сладкого чая. — Я отвечу ей после завтрака, — Деннис, которому сейчас не до сенсорной клавиатуры на экране, устало вздыхает и убирает руки от лица. Он переворачивается на бок, и смотрит на то, как Майкл основанием ладони трёт свой правый глаз. — А вдруг там что-то важное? — Готов поставить несколько баксов на то, что она просит меня повторить перед зеркалом свою речь. — Ставка принята. Проверяй. Деннис смеётся: его слишком легко ловят на обещании выполнить то, что выполнять он сейчас не хочет. Ладно. Ладно. Он берёт телефон и открывает входящие сообщения. — Ты проиграл, — Деннис поворачивает яркий экран к лицу Майкла, и тот щурится одним неприкрытым глазом, вглядываясь в просьбу прочитать заготовленную речь снова. Ниже адрес и время, к которому они должны приехать. Это всё — информация вчерашнего дня, но Ноэль повторяет одни и те же слова, потому что это её способ контроля. Она и в повседневной жизни, думается Майклу, такая же — уставшая, прямая и бескомпромиссная. Насколько бы она ни была права, Майкл всё равно говорит об обратном: лучше сделай выдох, выпей какой-нибудь мятный чай, съешь сладкое и прекрати пытаться пальцами расковырять кутикулы на своих ногтях. Деннис и сам не замечает, как нервозность переходит в действие. Он садится на кровати, а Майкл говорит «всё будет в порядке». Пожалей себя, говорит Майкл, накрывая его руку своей. Пожалей себя, говорит Майкл, пытающийся поймать его взгляд. — Я не напуган, — отзывается Деннис. Он немного нервный, немного взволнованный, но это не переходит в то, что можно назвать «слишком». — И я в порядке, поверьте уж мне. Всё просто: он уже бывал в состояниях похуже. Его всегда бросало в пот, когда нужно было показывать документы. А тут, спустя годы, ему просто нужно выйти и сказать правду: я боялся большую часть своей жизни. Теперь не боится? Неправда. Ещё как боится, но не этой речи, занимающей всего лишь половину листа А4. — Я рад, что ты будешь в зале, — признаётся Деннис утром четверга. — Я бы хотел сказать, что тебе не стоит так напрягаться, но у тебя ведь тоже особо нет выбора. Майкл пожимает плечами: если честно, он не думает об этом именно так. Но Деннис улыбается натянуто, и чем дольше он держит лицевые мышцы под контролем, тем несчастнее в глазах Майкла выглядит. — Я бы и без метки, и без наставлений Ноэль пришёл послушать твою речь. У меня отпуск, помнишь? Мне всё ещё нечем заняться. — Провести свободное время среди журналистов. Так и запишу, что у тебя своеобразные увлечения. — Ну, мне нравятся журналисты. В основном, — Майкл пытается шутить, а Деннис удивлённо приподнимает брови. Потом, конечно, он понимает, что это просто шутка. Просто подначивание. Просто всегда серьёзный доктор Робинавич испытывает смущение в той же концентрации, что и он. — О, вот как? Журналисты идут сразу после коллег по смене или до? Майкл смеётся нервно. Разговаривать с Деннисом, как гладить ежа — больно, с какой стороны ни задень. Оба знают, что вопрос их отношений будет поднят публично, и оба знают, что это не принесёт ничего хорошего. Поэтому и шутят, чтобы снизить градус. И доходят до лёгкого минуса. Из постели выбираются по отдельности. Пока один принимает душ, второй заваривает чай. Потом они меняются местами: Деннис собирает для них сэндвичи, а Робби пытается взбодриться под проточной водой. — Всё хорошо? — уточняет Майкл за совместным завтраком. — Я в порядке, — убеждает Деннис. Как человек, который умеет врать, он каждое слово произносит как мантру. Каждую ложь, как молитву. Он так верит в непогрешимое зло, что не загадывает о лучшем. Он говорит: — Толпа всего-навсего решает мою судьбу. Я читал столько раз про суд над Пилатом. Приговор уже будто вынесен, а мне остаётся пройти процедуру. — Не веришь в систему? — О, нет, в систему я как раз-таки верю, — Деннис нервно дёргает уголком губ. — В ту самую систему, которая не даёт и лишнего вдоха омегам сделать. Где угнетение скрывают под видом заботы или привилегии. Это, по сути, контроль. Это та система, которая точно работает. А вот ОПЗО, — Деннис замолкает, ему не по нутру вытаскивать из себя плохие слова в сторону тех, кто приложил руку к его спасению. Пусть и временному, но всё равно спасению. — Их попытки что-то изменить... Время от времени у них получается. Но подобный прецедент… то, что они хотят… я не могу оценить, насколько это действительно рабочий вариант. Они могут об этом рассуждать, как о политике, но это же просто моя жизнь, и я не могу смотреть на неё со стороны закона. Мне просто страшно на это смотреть, как на работающий механизм. Словно я… функция, а не человек. Понимаешь? — Я пытаюсь тебя понимать, — уклончиво отвечает Майкл. Наверное, ему действительно этого не понять. Деннис благодарен, что тот хотя бы не пытается сказать, что прекрасно всё видит и ощущает. То, что он пытается — честный ответ, без подвязки на мнимый опыт. Деннис вздыхает. Его обезличивают, стирают черты, а он потом бродит ночами в поисках лиц, которые помогут его отразить. Искажённое зеркало, которое в хрусталике глаза передаёт осечку. Сейчас Деннис скажет что-то лишнее и сойдёт за ужасного пессимиста. Сойдёт за человека, с которым Майклу надоест жить под одной крышей. Это было бы до ужаса тоскливо — надоесть кому-то своей правдой. — Это я так, — Деннис всё ещё держится за полуулыбку. — Не обращай внимание. На самом деле я просто жду и надеюсь, что смогу вернуться обратно в Питт. — Я тоже на это надеюсь, — отвечает Майкл. И он едва улыбается в ответ. Натянуто, неловко, будто бы всеми микродвижениями говоря «мне жаль, дорогой, что всё получается сложным». Завтрак с привкусом тяжёлого разговора. Деннис пытается впустить свою историю корнями в людей без почвы и расстраивается, когда ничего не прорастает. Он знает, что это глупо — хотеть сбежать, упростить, обналичить свой банковский счёт. Сколько он сможет продержаться без поддержки извне? Может, он доедет до соседнего штата, поймёт, что ему нечего предложить миру и вернётся обратно, чтобы работать на погашение штрафов в сфере далёкой от медицины. Тоскливые четверговые мысли. После завтрака они собираются молча. Деннис снова надевает водолазку, а поверх неё натягивает пиджак. Он выглядит «скромно», потому что Очи Господни всегда направлены на праведников, а уши Его — к воплю их. Он молчит, но про себя повторяет упрощённые истины: случится только то, что должно случиться. От собственной жизни не убежать. Он человек, которого не должна пугать ответственность. Из положительного он выделяет несколько событий: ему, вроде как, не грозит тюрьма, метка на шее не даст вернуться в прошлое, он сможет быть на треть свободным человеком. Даже если он не будет похож на того воображаемого успешного Денниса Уитакера, он хотя бы сможет решать, что прочитать перед сном, чем увлекаться, какими убеждениями заполнять свой разум. Майкл за рулём машины только иногда смотрит в его сторону. Деннис не пытается гадать, о чём он думает, но когда они паркуются и выходят из машины, он спрашивает прямо: — Ты уверен, что хотел бы здесь быть? — Мы оба не хотели бы здесь быть, — отвечает Майкл. — Но раз это неизбежно, это просто нужно принять и пережить. Их философские взгляды совпадают причудливым образом, такой некрасивой картинкой, от которой поначалу хочется отвернуться, но чем чаще бросаешь на неказистость взгляд, тем больше замечаешь интересного. Они не похожи, совершенно, насколько могут отличаться два человека, настолько они и отличаются, и где-то там, за грудной клеткой, где человеческие структуры перестают отвечать за биологию, и появляется метафизическая хрень — вот в этой хрени они и похожи. Они говорят с разным Богом на разном языке, и оба искренне в это не верят. Но продолжают говорить. Находят успокоение среди ненастоящей веры. Они молятся по привычке, и на цепочке носят звёзды и кресты. Это их собственное небо. И Деннису проще, что Майкл не говорит о том, как зародилась вселенная. Не просит его не цитировать библию. В один из дней Деннис будет смотреть на звезду Давида в свете настольной лампы, а Майкл, поймав его взгляд, скажет о том, что это не больше, чем гексаграмма. Просто память о принадлежности. Побрякушка. Символ. Привычка. И Деннису стоит задать вопрос, если он хочет что-то от Майкла узнать. — Я видел, как ты молился… после всех этих выдвинутых обвинений в твою сторону... Я не расслышал, что именно ты говорил, но мне показалось, что ты о чём-то просил. О чём? — Это называется молитва Шма. Шма Исраэль. Декларация веры в бога, выражение верности Творцу и принятия Его власти. — Это тебе помогает? — Сложно сказать, — Майкл поморщится, словно пытаясь самого себя поймать на обмане. — Я бы не сказал, что глубоко верю или что нуждаюсь в вере. Но иногда… это действительно помогает. Когда события оказываются сильнее нас, это просто остаётся принять. Словно кто-то ведёт тебя по сложному пути, который ты должен пройти. Иногда… все мы ощущаем себя одиноко. В детстве я жил с бабушкой, это она научила меня молитвам. — Меня научила мать, — Деннис не упомянет Церковь, эту обезличенную руку, которая сжимала в кулаке так много людей. О матери говорить было легче. — Какой она была? И Деннис расскажет о том, какой иногда несчастной она была. И как находила в своей вере покой. Как она любила отца и как не любила всё то, что он ей дал. Как она боролась с этим чувством отвержения, заставляя себя любить весь мир. Она никогда не наступала на землю, которую не успевала осмотреть. Ей было жалко насекомых. Людей. Своих собственных детей. Но она их не любила, однако знала, что любить должна. Это будет спокойный вечер. И звезда Давида будет переливаться под искусственным светом. И Деннис будет смотреть и знать, что как минимум два Бога стали свидетелями их разговора и того простого факта, что у них куда больше общего, чем можно было предположить. Будущее находится не за горами. Но, четверг настоящего, тем временем, начинает притягивать лица. В конференц-зал они входят заранее, до того, как туда успевают попасть журналисты. Деннис видит микрофоны, таблички с именами и стулья. Хизер проводит инструктаж для охраны в лице четырёх рослых мужчин. Когда она видит его, то подзывает к ним ближе. — Как настрой? — спрашивает она. Деннис повторяет выученное «я в порядке». Даже на вопрос, какого цвета солнце на небе, он будет готов ответить «в порядке». Всё там с солнечными лучами хорошо. Всё там правильно меняет атмосфера, донося вместо голубых оттенков — жёлтые. Ноэль присоединяется позднее. Она говорит с Коллинз наедине, но Деннис чувствует — они обе говорят о нём, попутно сверяя списки, чтобы пресса была допущена строго по договорённости, без лишних журналистов. Майкл садится в первом ряду. Деннис с трибуны видит его отчётливо. Если честно, он только его и видит. Когда охрана начинает впускать людей, Деннис старается смотреть вперёд — на человека, на которого ему разрешено обращать внимание. Шёпотом Хитер напоминает о том, на какие вопросы ему не следует отвечать. А потом как щелчок, и без предупреждения он ловит на себе несколько вспышек от фотокамер. Людей немного, но Деннису кажется, что это больше, чем бывает в приёмном покое. Все эти люди могли бы пройти через него при желании или при случае, но они держатся обособленно, не тянут руки, но точно касаются взглядами. Соберись. Деннис смотрит на Майкла, пока Ноэль Гастингс — лучший куратор ОПЗО — открывает пресс-конференцию. Она задаёт правильный тон, объясняя контекст: сейчас ординатор Питтсбургской травматологической больницы расскажет свою историю. Становится не по себе. Но Деннис подходит к микрофону и первым делом представляется, даже тогда смотря на первые строчки написанной за него речи. Он в ней ничего не меняет. Там, по сути, и дополнить-то нечего: всё было не так, всё было сложнее, но ему нужно показать основу, дать каркас, чтобы журналисты уже сами добавили к этому скелету мясо. Стянули его мышцами и сухожилиями, запечатали в кожу и продали миру. Деннис читает: «я принимал токсичные препараты, чтобы мой запах не выдавал меня. Я хочу, чтобы ни один омега больше не проходил через то, через что прошёл я». В зале кажется так громко и так тихо одновременно. Деннис точно слышит шум, но никак не может разобрать его основу: кто-то перешёптывается, кто-то постукивает по затвору своей камеры. Гудят прожекторы. Кто-то кашляет. Он представляет вместо заполненного зала колесницу с глазами, что смотрят на него отовсюду. Это параноидальное ощущение лишнего внимания не оставляет его ни на секунду. Он вспоминает видение пророка Иезекииля: и ободья их — высоки и страшны. Этот маленький апокалипсис заполняет его изнутри. Не зря христианская эсхатология учила его о том, что вся земная история человечества обязательно закончится крахом. Он заканчивает речь благодарностью ОПЗО. Смотрит на присутствующих в зале, и фиксируется на Майкле. Он бы не одобрил парадоксальные мысли о том, что грандиозная неудача мировой истории станет началом чего-то вечного и нерушимого. Смерть — это не только тупик, но и дверь в Царство Небесное. Чем больше Деннис переживает, тем сильнее в его голове разрастаются образы: он вспоминает псалмы, первый день ординатуры, перевод в Питт, последний год. Он всё пытается найти одну единственную — главную ошибку его жизни, но находит только само рождение и множество «но». Словно каждый второй шаг требовал корректировки. Деннису не по себе, что первый вопрос, который он слышит из зала, связывает его обратно с прошлым. Кто-то интересуется, общается ли он с родителями и знают ли те, что он здесь, под пушечным выстрелом яркой вспышки. Он морщится, он пытается подобраться слова. Что-то вроде: я не знаю точно. Просто не было попыток связаться. Просто да, иногда можно вычеркнуть из своей жизни семью. Это ведь не делает его плохим человеком. Может только плохим сыном… Он пытается сказать «я», но Ноэль отсекает вопрос, потому что, как ни крути, он не так сильно влияет сейчас на историю. Куда важнее: сам факт того, что закрытые общины создают для омег условия рабов. Если есть места, из которых нельзя выйти, разве такие места должны вообще существовать? Невидимые кандалы давят ему на запястье. Ноэль права, только вот он никак это не высказал. Это его опыт, его жизнь, но Ноэль прерывает вопросы про начало всего, и возвращается к самой проблеме: почему омегам всё ещё нужно скрываться, чтобы быть кем-то. Деннис смотрит на неё, а потом пытается вспомнить, где сейчас сидит Майкл. Среди этого шума и вспышек, он никак не может увидеть его лицо. Из зала спрашивают: — Как вы думаете, ваши пациенты имеют право знать, что их лечил омега, скрывавший свой пол? Вы не считаете, что это подрывает доверие к медицине? Деннис так не считает, но Ноэль смягчает вопрос. Вы, значит, несомненно, правы, все должны знать правду до того, как она вскроется. Но жизнь сложна. И в первую очередь нужно избавиться от причин, по которым омегам приходится врать. Ведь ни один живой человек не захочет всю жизнь притворяться. Но десять лет. Они бьют под дых. И Деннис уверен: он был бы готов притворяться ещё и ещё. Он был бы готов не стоять на этом месте, не имея права ни развернуться, ни уйти. Пока вопросы сыпятся на него, как из рога изобилия, он стоит и успевает только дышать. Он вдыхает «я», а Ноэль продолжает за него. Он, как и говорила Хизер, начинает подход с «хороший вопрос», но отвечают другие люди. Он стоит как оценочное суждение. Ещё одна функция. Просто лицо. Снова его жизнь обсуждают люди, которые его не знают. Из зала спрашивают про Майкла, и Деннис сглатывает слюну. Единственное, на что он отвечает сам, так это на вопрос о чужой причастности. Он говорит: нет, доктор Робинавич не знал всё это время, что я омега. Гастингс возвращает внимание к его истории ироничным вопросом про то, что неужели они снова будут говорить об альфах, когда речь идёт про омег. Это чужая боль. Это не их история. Деннис поправляет горло водолазки, потому что та неприятно начинает давить на метку. Вспотевшие руки он держит на трибуне с листком. Там всего несколько абзацев текста, но все эти слова скачут между собой, как во сне, когда все когнитивные способности снижаются до уровня трёхлетки. Неказистое тело, под кожу которого забираются вопросы. Звучат колющие слова: безнравственность, аморальность, испорченность, — и все они пытаются попасть ему в вену, острой иглой пуская в тело вину. Деннис горько за эту историю — она так ничего и не отражает в нём. Ему говорят: подделывай слова для себя, звучи естественно, будь собой, это твоя история. А потом стоят рядом и не дают ничего добавить. Ни взять, ни бросить. Пустые обещания, которые занозами остаются внутри. Ему физически неприятно стоять на месте и молчать. Быть прикованным к трибуне, как к алтарю. И люди это снимают, и покажут потом в эфире. Весь этот гул, свет и белые пятна. Он не может ни дышать, ни говорить, ни различать голоса. Это его личная Гефсимания. Он сам себе Бог, сам себе апостол, и сам себе скончание века. Деннис ненадолго жмурится. Растирает в пальцах бумажный лист. Проблема в том, что воды уже дошли до его души, и он чувствует, что грязнет в глубоком болоте, в быстром течении, в вопросах и вспышках. Когда все мысли переходят в одно сплошное да сколько можно, Ноэль завершает конференцию сраной благодарностью прессе. Деннис не выносит этих лицемерных пикировок. Он едва видит перед ногами пол, но он идёт по нему. Толкает дверь, ведущую в коридор. Он в курсе, что просто позорно сбегает. По этой вычищенной плитке. Вдоль указателя с нарисованным мужчиной. В туалете оказывается светло. За счёт белых стен это почти режет глаза, но Деннис хватает не за них, а за свои виски. Он дышит и дышит, будто бежал сорок лет по пустыне, и вот — его личный оазис. Он сейчас в нём утопится к чёртовой матери. Он и сам не до конца понимает, почему это так тяжело. Почему таким покрывалом ложится на голову. Почему это нервно хочется сбросить с себя вместе с кожей. Деннис не всхлипывает, но заставляет себя ровнее дышать. Кто-то хлопает дверью, а потом защёлкивает её на замок. Он вздрагивает только от шума шагов. Но он знает, что это Майкл — его запах ничем не повторить. — Мне нужно побыть одному, — просит Деннис. И Майкл приваливается к стене. Как скажешь, говорит он. Как скажешь. Он просто тут постоит. Такой весь из себя ничто и никто. — Подумал, что должен проверить, как ты, — Майкл неловко вздыхает и трёт свою шею. Он понятия не имеет, как должен поддержать, когда тот, кого он привык трепать за плечо, вдруг просит для себя пространство. — Парочка журналистов хотела ещё задать тебе несколько вопросов лично. Они заметили, что ты ушёл, но не поняли, в какую сторону. Теперь он будет информацией со звёздочкой. Историей, которая началась хорошо, но внезапно оборвалась на самом интересном. Он уже представляет эти плашки: «к сожалению, Деннис Уитакер ушёл сразу же после окончания конференции». Смешно. Будто его слова и присутствие там реально нужны: Хизер знает лучше, что за него отвечать. — Не хочу выходить туда и оправдываться, — Деннис убирает руки, хотя больше похоже на то, что он резко опускает их вниз. Так, видимо, падает моральный дух. Майкл просто надеется, что ему это кажется. — Не хочу снова через это проходить. Набирать в лёгкие воздух и слышать, что за меня говорят то, о чём я даже не думаю. Деннис пытается рукой указать на себя. На свой разум и внутренности. Он пытается показать: вот здесь, везде, где только видно и не видно, нет того, о чём говорят люди снаружи. Он так не чувствует. Он так не видит. Он так не думает. — Я не хочу быть запертым в этом месте. И не хочу видеть их лица, — Деннис не пойдёт со скоростью света отвечать на одни и те же личные вопросы. Покажи своё самое грязное белье и объясни на нём каждый след. Покажи мерзкое, покажи слабое. Заставь их всех себя пожалеть или возненавидеть. Деннис говорит: я не хочу снова через это проходить. Он ошибся, посчитав, что справится с давлением. Что если он не будет давать отпор с той же силой, то мир смягчится. — Я не хочу оправдываться перед людьми, которых вижу впервые. И не хочу объяснять всё для тех, кого знаю не первый год, — он думает, что ему всё равно придётся перед ними оправдываться, как тогда, перед Майклом, стоящим в номере 207. Стоять и доказывать, что это не было прихотью. Что если бы у него была другая жизнь, он бы в эту даже не заглянул. Люди, которых он знает, обычно не понимают его. Сантос даже противен сам оттенок его настоящего запаха. Людям в целом неинтересно. Людям нужно попроще или красиво. Деннису нужно проще. Нужна история, которая не будет ему же противоречить. Он вздыхает. Даже эти слова — они все не те. Он буквально видит, как Майкл сочувственно хмурится и не знает, что ему сказать. А Деннис просто не хочет нуждаться. Не хочет быть с кем-то. Не хочет быть один. Не хочет, находясь в этой толпе, ощущать себя одиноко. — Не хочу защищаться, — говорит Деннис. Он взмахивает в сторону двери. Там, где-то там, пресса хочет его увидеть и сожрать. — Не хочу видеть их лица. Не хочу вспоминать о прошлом. Не хочу доказывать то, что и так понятно. Я хороший врач, я ежедневно спасал чьи-то жизни. Любой, оказавшийся передо мной, был бы в надёжных руках. Разве нет? Майкл кивает, немного запоздало, но он тихо говорит «да, это бесспорно, ты отличный врач». — Я будто бы потратил столько времени, чтобы теперь вернуться в самое начало, — Деннис вздыхает. Чем тише он говорит, тем ровнее становится голос, но тем печальнее становится его вид. Майкл тяжело сглатывает: ему физически больно смотреть на то, как глаза Денниса наполняются слезами. Так или иначе сосуд переполнится. — Я не хочу потерять то, что у меня уже есть, — шепчет Деннис. — Я не прошу нового. Я просто не понимаю, почему… почему это всё именно так. Я будто снова заперт среди людей, от которых не сбежать. Мне снова говорят, что я должен делать, что я должен думать и что говорить. Куда бы я ни пошёл, я снова и снова оказываюсь заперт. Ох, милый, это не так, Майклу всё хочется исправить. Начать с отрицания, убедить в обратном. Но разве не это делают люди? Ставят под сомнения чужую реальность. Майкл кусает изнутри свою щеку, и просто кивает. Да, дорогой, ты здесь заперт. Как скажешь. — Даже в этом теле, — Деннис снова пытается оттянуть горло водолазки, чтобы легче вдохнуть. Но дело не в одежде, дело в этих порах, в этой коже, в этих соединительных тканях. — Даже в нём я заперт, и не могу его выносить. Не могу ощущать себя собой… потому что не знаю, настоящий я тот, который притворялся или тот, который пытается не притворяться, но говорит чужими словами. Я не знаю, какой я. Я не вижу самого себя. — Я просто… я хочу уйти. Я не хочу находиться под камерами… я снова и снова делаю те вещи, от которых пытался сбежать. И неужели это было трусостью? Мои попытки просто справляться — чем они были? Я не считал себя слабым… но вот я здесь, и я не знаю, как это всё описать. Деннис поджимает губы, но всхлип, который идёт после этих слов, он не похож на точку, он похож на длинное тире. Он даже не даёт паузы, потому что Денниса прорывает. Потому что всё то, что он не смог сказать с трибуны, он говорит именно здесь. Он говорит для Майкла. — Я не знаю, как рассказать миру об этом правильно. Потому что слова, которые готовы услышать и принять, должны быть заверены юристом. А… а это не мои слова. Не мои мысли. То, что я ощущаю, оно остаётся только со мной. Я будто бы тону, и не могу об этом рассказать, чтобы это не выглядело манипуляцией. Тут ты давишь на чувства, тут ты перебарщиваешь… а я говорю о своей жизни, а мне говорят, что это слишком! Я прячусь за юристом, который подбирает выгодную историю про меня, — Деннис касается пальцами груди, ещё немного, и он будет готов её разодрать. Просто каплю времени. Каплю терпения. Майкл делает шаг в его сторону. Потом ещё один. Он останавливается ближе, сочувственно разглядывая первые признаки надвигающейся истерики. — И всё для того, чтобы я просто мог продолжать работать. В месте, которое не оставляет иногда ничего внутри. Это непросто. Я пытаюсь сказать… я не знаю. Просто. Я пытаюсь… Под конец Робби слышит только всхлипы и бесконечные попытки справиться с чем-то, что Робби не может уже никак разобрать. Но Робби тоже пытается. — Просто… Просто это нихрена не просто. Майкл остатки расстояния сокращает ещё в один шаг. И, ох, он удивлённо выдыхает, потому что Деннис сам утопает в объятии. Сам прижимается лбом к его плечу. Майклу только остаётся обнять, и прочувствовать этот момент — чей-то мир рушится, пока кто-то другой пытается это обосновать. Значит, тут не хватает несущей стены. Тут не хватает опоры. Фундамент просел. Это всё просто, если в этом не жить. Вспоминать про аварии на ТЭЦ. Про чужой перелом. Знать наизусть все кости верхней конечности. Если раскладывать мир на молекулы, он перестаёт быть страшным. — Всё будет хорошо, — уверяет Майкл. И Деннис цепляется за его вещи трясущимися руками, и сколько он не пытается, у него не получается успокоиться. Майкл ждёт, чтобы стало потише. Тогда он сможет накинуть на Денниса свой пиджак, спрятать его феромоны под своими. И увести домой. Да, наверное, домой. Подальше от юристов, камер и всех этих помощников, которые ломают голову над выгодной историей. Как жаль, что нужно жертвовать одними людьми, чтобы помочь другим. — Всё будет хорошо, — повторяет Майкл. И он гладит спину, которая всё ещё напоминает, что в мире существуют землетрясения. Деннису потом будет стыдно, он это знает. Он будет извиняться. Будет снова пытаться справляться с давлением. И он справится. Майкл думает, что он действительно справится. — Прости, — выдыхает Деннис, когда и слёз уже толком не остаётся. Он отстраняется медленно, и это вполне хороший знак. Ведь то, как он отскакивает в сторону и как избегает своих же чувств, Майкл уже видел, и не хочет увидеть снова. — Не извиняйся, милый. — Не знаю, что нашло. Почему так… задело. — Я знаю, почему, — Майкл смотрит спокойно. Он не пытается растереть влажное пятно на груди рукой. Зато Деннис тыльной стороной ладони вытирает и щеки, и нос. — Это всё непросто, милый. Ты стараешься, и ты хорошо справился. Я видел тебя на сцене, ты зачитал речь, дал им ответить за себя. И морально это может давить, но они знают свою работу, им можно доверять. Люди не всегда хотят знать абсолютно всю правду. И очень важно, как твою историю преподнесут. — Я знаю, просто, — Деннис снова поджимает губы, и Майклу до паршивого кажется, что он делает своими словами больнее. — Просто я так долго… не имел возможности никому об этом рассказать. А тут сразу… всем? Вот так разом. И не так, как это было пережито мной. Словно… оно ощущается так… словно обман. При реальной возможности поделиться, я будто снова обманываю и прикрываюсь другими людьми. И это не выглядит ни смело, ни честно. Я себя человеком-то не ощущаю. Просто сгустком подавленных эмоций, и я… У Денниса снова проступают слёзы. Оказывается, можно плакать бесконечно долго и непроизвольно, если заново вскрывать одну и ту же рану. Если повторять одни и те же слова. Деннис шепчет «я не хочу», но что именно? Майкл не успевает расслышать. И он тихо говорит «ты прав». — Это всё важно, — Майкл сам касается его лица, вытирает насухо щёки. По крайней мере пытается. — Мне жаль, милый, что тебе приходится это всё переживать снова и снова. На его месте Майкл бы тоже сходил с ума. Он бы не хотел возвращаться в прошлое. В эти попытки восстановить потерянное. Он тихо вздыхает. — Я уверен, что ты сможешь найти баланс между собственной историей и той публичностью, через которую тебе придётся пройти. — Да, наверное, — Деннис отводит взгляд. У него нет такой уверенности, но сейчас ему всё кажется немного лишним. Немного тем, что никогда не успокоится внутри. Вся эта вера — она стоит в горле ребром. Он бы и хотел всерьёз молиться и уповать на Бога. Но он просто думает о нём, как думают о чём-то привычном. Это не про родное, это про костыли, которые не дают столкнуться лицом с землёй. Родители говорили: всё строится на изгнании из Эдема, потому что однажды изгнанный учится стоять на любой земле. И вот Деннис стоит и не чувствует собственных ног. Он ненавидит всё то, что чувствует. Он ненавидит свой собственный запах. Возможно, и родители виноваты. Но он их так любит. Даже отца с его пустым взглядом и повторяющимся «тебе пора обзавестись семьёй». Потому что они — они ему не семья, они его родня, а семью он должен построить своими руками. И желательно с тем человеком, которого выберут в церкви, в один из тех дней, когда принято возлагать друг на друга руки. И молиться, молиться, молиться. Деннис не забыл ни одну из своих просьб, обращённых к Богу. Если честно, за все эти годы он уже устал повторять про свободу. Он выучился на врача и сумел совмещать лекарства таким образом, чтобы никто не усомнился в том, кто он есть. А теперь он и сам не уверен, кто он. И он пытается обо всём этом сказать, но нет тех слов, нет тех молитв, которые передали бы внутренний жар. — Ощущаю себя погано, — признаётся Деннис. И ему стыдно, боги, как же ему стыдно: не произошло ничего плохого за этот час, чтобы потом ещё столько же плакать. — Хочешь ещё объятий? Деннис нервно смеётся и отрицательно качает головой. — Я снова расплачусь, если ты меня обнимешь. Я к этому не готов. — Как скажешь. Тогда давай я просто уведу тебя домой, — Робби снимает с себя пиджак, и накидывает его поверх чужого пиджака. Как бы то ни было, Деннис перестаёт ощущать свой запах. Он чувствует феромоны Робби. Его лёгкую нервозность, лёгкую тоску и сандал. Любимое дерево церковников. — Сейчас это может звучать неубедительно, но я правда уверен в том, что ты справишься. Да, иногда всё будет хреново, иногда почти что невыносимо, но потом будет становиться легче. Ты сможешь найти баланс, и, — Майкл неловкую улыбку скрывает, отворачиваясь в сторону. Беда — там зеркало и он всё равно видит своё лицо, видит их со стороны, таких потерянных и странных. Он возвращает взгляд на Денниса, который так внимательно слушает. Кто бы мог подумать, что он готов слышать эти ободряющие речи. Была не была. Майкл проводит рукой по его плечу. — И в любом случае, как бы всё это ни разрешилось, я буду на твоей стороне. Понимаешь? Я хочу сказать, что ты не будешь с этим всем один. Я тебе это обещаю. Ты больше не будешь один. Примерно никогда. Майкл говорит: «я буду рядом». И Деннис не понимает, как снова не заплакать. Как снова не ощутить тепло к ладони. Не представить себя ребёнком, руку которого в толпе находит знакомое лицо. Чувство безопасности. Чувство дома. И одна единственная просьба: уж если решил держать крепко, то будь добр не отпускай. Не отводи свой взгляд. — Домой? — тише спрашивает Майкл. И Деннис кивает согласно. На какие-то мгновения он видит, как белая плитка на стене отражает абрис его фигуры. Без деталей, без кошмаров — только его натуральную величину. Он видит размытого себя, делающего шаг в сторону выхода. Майкл говорит, что уйдут они не так, как сюда пришли, чтобы не столкнуться с журналистами. Так, на всякий случай, он проверяет коридор, а потом выводит его наружу. Выводит его на свежий воздух. Выводит его к машине. Сны никогда не звучат повторно. Но Деннису просто до ужаса хочется спать.