Серая область

Учиться жить сложнее, чем учиться оперировать. Только к вечеру пятницы они потихоньку начинают говорить. Сначала это просто вопросы про быт: нужно ли полить цветы, что разогреть на ужин, там, в ванной комнате, уже почти заканчивается зубная паста, на кухне у вытяжки не включается лампа, ничего серьёзного, просто об этом нужно знать. Деннис уверяет себя, что ощущает уют, но каждый раз напрягается при взгляде на Майкла. Ему становится не по себе от мысли, что именно в его плечо он рыдал, как ребёнок. Он испугался глупости, молчания и поддержки. Он испугался того, на что пошёл сам. Ему стыдно за себя и за то, какие неудобства он может доставлять. Майкл не лезет ему за душу, но поселяется где-то поблизости. В конце концов они вместе спят. И, оказавшись под одним одеялом, снова оказываются вынуждены заговорить. — Я бы открывал окно на проветривание, — Майкл начинает первым. Деннис подхватывает мысль: — Да, ты можешь открывать, не думаю, что я замёрзну. Но Деннис мёрзнет, Денниса пробирает до костей. Ноэль связывается с ним в своё обеденное время, и вот уже дважды успевает повторить про то, что им нужно встретиться и обговорить дальнейшие ходы. Но Деннис не может. Деннис откладывает встречу. И находясь вблизи Майкла, он просто не знает, как тот отреагирует на его текущие чувства. Это там, в туалете, было просто говорить, что всё будет хорошо, потому что иных слов не требовалось. Но здесь Деннису нужно быть смелее, нужно брать на себя ответственность. И немного ему легче, но он всё ещё не знает, что сказать, что сделать, как убрать весь мир с паузы. Майкл открывает окно на проветривание и возвращается к нему на кровать. Он молча под одеялом притягивает бедро Денниса к себе. Ноги не холодные, он в этом убеждается лично, и на приподнятые брови просто пожимает плечами. — Легче было проверить, чем спрашивать, точно ли тебе не холодно. — Я бы не стал обманывать, — Деннис звучит почти возмущённо, но ещё… ещё он смеётся, потому что Майкл похлопывает его по колену и убирает руку. — Ну извини? — Ничего, но, — Деннис всё ещё смеётся. Это всё ещё отголоски натянутых нервов. — Это всё так странно. Я хочу поговорить с тобой, но не знаю, как начать. — Что ты хочешь мне сказать? — Наверное, спасибо за поддержку? Мне неудобно, что ты видел меня в таком состоянии. — Обычное состояние, называется нервный срыв, — Майкл хмыкает. — У нас врачебный опыт считывается по количеству срывов. Стабильно нужно два раза в год терять связь с реальностью, иначе не считаешься хорошим врачом и хорошим человеком, и… — Майкл, — серьёзно прерывает Деннис. — Просто пытаюсь показать, что в этом нет… ничего неловкого, — Майкл жмёт плечом. — Выходит не очень? — Просто прими благодарность, — просит Деннис. — Ладно. Пожалуйста. Я рад быть рядом. Деннис тоже рад, но он скорее язык себе откусит, чем сейчас скажет об этом прямо. Майкл приподнимается. Он стягивает с плеча Денниса одеяло и, господи, как же от всего этого не по себе, как это скомкано, как это похоже на форсирование. Он, взрослый человек, устраивается поближе к другому человеку. Тело к телу. — Ты говорил, что был бы не против время от времени ощущать объятия, — напоминает Майкл. И Деннис говорит «да». Прямо сейчас то время, когда он был бы не против ощутить его руки. В прохладной комнате спальни. Не думая о том, кто и насколько является сейчас сумасшедшим. Майкл носом зарывается в его макушку: он ничего не чувствует, но он хотя бы воспринимает тепло, шевеление под боком и облегчённый выдох. Он, неверующий иудей, даже не подозревает, что пахнет для Денниса святыней. Что напоминает ему нагретое на солнце дерево, к которому прижимаешься щекой. Они не целуются. Не занимаются сексом. И утро субботы встречают по разные стороны кровати — потому что привычку не выесть из головы, а уж тем более не выесть из тела. Деннис встаёт сразу, как только понимает, что больше не уснёт. Майкл сонным взглядом провожает его до двери. Спустя полчаса они уже оба толкаются локтями у плиты. Это утро субботы, завтрак и грязная посуда. Деннис поливает суккуленты. В обед они пьют кофе. Это лучшее время, чтобы спросить, действительно ли Майкла волнует то, чем пахнет в его доме, раз он держит столько растений, но при этом сам не испытывает в них нужду. Деннису близка концепция того, чтобы придерживаться нелюбимых вещей. Ему совершенно понятна логика нужды и убеждений. Это как носить крест «на всякий случай». Это как не отказываться помолиться вместе с человеком, которому вера важна. Можно быть прожжённым циником, но всё равно оставаться человеком. — Я к ним уже привык, — Майкл говорит о своих цветах, как о людях. Вот тут спатифиллум, и он не переносит прямых солнечных лучей. Деннис об этом знает, потому что об этом знает Майкл. Вот тут фикус, и он любит тень. А его брат — пестролистный сорт — требует обилие рассеянного света. Под кроватью, говорит Майкл, у него лежат фитолампы. Зимой он включает их над растениями, которым не хватает тепла и света. Майкл следит, чтобы у его фикусов не было ожогов на листьях. Он больше врач, чем садовод, но и к тому, и к тому подходит с присущей себе ответственностью. Это гиперконтроль, приятель. Это всё твоя жизнь. Ещё через час Деннис пытается заговорить о вкусах: он любит домашнее, пряное, сладкое. Майкл неохотно делится тем, что любит всё, потому что не имеет вкуса, а, следовательно, опять понимает Деннис — он не любит ничего, но уверяет себя, что любит. Деннису не понять, как оценить текстуру без вкуса, но он предпринимает эти смешные попытки поговорить, и когда Майкл предлагает Деннису занять кухню и приготовить то, что любит именно он, Деннис почему-то думает, что будет глупым соглашаться. И всё равно соглашается. Он пользуется таймером на плите. Замечает, что время, выставленное там, отстаёт на десять минут. В дверь стучат, потом в дверь звонят. Деннис не отстраняется от сенсорного экрана, бесконечно нажимая на «плюс», чтобы добавить минуты. Майкл идёт открывать дверь. И, конечно же, на пороге он видит Джека. — Что ты тут делаешь? — Разве так встречают друзей? Пришёл сказать, что ты был прав, — отвечает Джек, переступая без приглашения порог. Он за плечи отодвигает Майкла, и ударяет его случайно бумажным пакетом. — Я без тебя и пары дней протянуть не могу. Твой отпуск — это мой личный кошмар. Он снимает с себя лёгкую обувь, а сам выглядывает из-за плеча Робби, чтобы осмотреть его квартиру. Чтобы найти конкретного человека, из-за которого он на самом деле сюда пришёл. Это всё очевидно. И Робби неплохой человек, он думает, что отметка его моральных качеств держится где-то на среднем уровне хорошести. И, несмотря на это, он всё равно делает полшага вбок и останавливается так, чтобы Эббот не разглядел Денниса в проёме кухни. — Отойди, — просит Джек. Только просит так, словно отдаёт приказ. На такой тон всегда хочется отвечать «а иначе что?», но Майклу слишком забавно от чужого больного любопытства. — И не подумаю. Куда ты смотришь? Ты ведь по мне ведь скучал. — Иди ты нахрен, — тихо вздыхает Джек. Он абсолютно точно любит своего друга, и закатывает глаза, потому что раздражение, которое он к нему питает, эквивалентно тому теплу, которое в нём есть. Джек снимает с себя лёгкую куртку, и небрежно вручает Майклу крафтовый пакет из пекарни. Там, внутри, картонная коробка немного сминается при столкновении с его телом, но все пирожные оказывается целы. Просто нечего передавать гостинцы, как футбольный мяч. — Ставь чайник, — отдаёт ещё одну команду Джек, но как только взглядом находит удивлённого Денниса, тут же себя исправляет: — хотя нет, я сам поставлю. Привет, Деннис! Давно не виделись. Как жизнь? Он начинает разговор сходу, будто ничего и не происходит. Они старые приятели, завсегдатаи странных мест, свидетели исключительных событий. Их связывает нечто такое, чему нет описания. Например, целое и абсолютное ничего. Десять месяцев впустую. И примерно двести произнесённых «привет». Если бы у Джека была совесть, он бы, несомненно, ощутил себя лишним: он ворвался в чужой дом без спроса и разрешения, он об этом даже не предупредил… но ему, если честно, так плевать на условности. Деннис видит, как растерянно Майкл пожимает плечами за спиной Джека, который успел уже почти дойти до кухни. Ничего не остаётся, кроме вежливой улыбки. — Да. Всё хорошо. А у вас как? — О, у меня просто отлично. Пришёл знакомиться с омегой моего лучшего друга, представляешь? — Джек говорит о Деннисе в третьем лице, и Деннис чувствует лишь маленькое напряжение, которое сменяется понимающей усмешкой, когда Джек равняется с ним и иронично приподнимает бровь. Это его способ коммуникации. — Скажи честно. Ты проблемный, Деннис? — беззастенчиво уточняет Джек. И Деннис проблемный. Он знает это сам. И он честно отвечает «без сомнений». Но ему неприятно, до ужаса неприятно это всё подтверждать. Джек, на удивление, цокает языком на такой ответ. Костяшками своих пальцев, как в дверь, он стучит по его грудной клетке и качает головой. — Нет, Деннис. Честный ответ будет не такой. Я принёс к чаю сладкое, но, чувствую, вы тут и так не особо урезаете углеводы. Что готовишь? — Заливную шарлотку. — Пахнет вкусно, — смягчается Джек. Поначалу он всегда кажется чуточку сложным. Он кажется неприятным, таким сукиным сыном, от которого, наверное, стоит держаться подальше, но подальше не выходит и вот спустя годы можно обнаружить, что вы лучшие друзья. Майкл сам не понимает, как они вырулили в такие отношения. Они просто совпали, как детали. Просто срослись общей болью и нежеланием говорить о прошлом, которое знали друг у друга наизусть. Лишь из-за этого знания Майкл не одёргивает Джека сразу, но хмурится на слово «проблемный». Ему в глубине души просто хочется встать между ними и заговорить ни о чём. К счастью, тишина заполняется и без его участия. Джек действительно наливает полный чайник воды. В шесть рук они накрывают стол купленными пирожными, домашней шарлоткой и чаем из заварника, который Деннис отмывал собственноручно. — Я бы хотел послушать больше историй про тебя, Деннис, — Джек садится за стол. Он знает то, что успел узнать от Майкла, от администрации, от записи публичного выступления. Если честно, ему немного нравится тот факт, что он заставляет людей вокруг чувствовать себя неуютно. Это так привычно. Для него привычно. Люди и без слов, от одних его феромонов, приходят в состояние недовольства. В желание отойти на шаг. Это не так уж и режет по обонянию, но понять просто — искусственность отталкивает. Лекарства отталкивают. Джек похож на аналог человека. И он выглядит уверенно, несмотря на то, как люди считывают его поначалу. Деннис пытается оценить, что чувствует сам. Это всё напоминает странность — как если бы кто-то взял естественный запах и пропустил его через лабораторный фильтр. Джек наливает им чай. А Деннис прощупывает оттенки: напротив звучит что-то металлическое, что-то горькое, что-то, чего в природе вообще не бывает. Протез. Кожа. Металл. Машинное масло. На работе Деннис улавливал его феромоны раньше, чем сталкивался с Джеком лицом к лицу. На работе… это казалось проще. За одним столом — будто вырезали из журнала и неровно приклеили к событиям. — Откуда столько напряжения? — удивляется Джек. — А ты не понимаешь? — Майкл хмыкает, он не верит этой игре в невинного дурачка, даже если Джек всё равно пожимает плечами. — Нет, я не понимаю, — совершенно спокойно отвечает он. — Я пришёл к вам и собираюсь хорошо провести время и, может быть, выслушать пару благодарностей, ведь, вообще-то, это я вас свёл вместе. Джек указывает пальцем на Майкла, потом на Денниса. То, с какими лицами они сидят, Эббота веселит до безумия. — Расслабьтесь уже! Я просто шучу. Майкл вздыхает тяжело. Это не клич к стойкости, когда ночной смене выпадает золотой билет к спокойствию, потому что большинство к этому времени спят и не устраивают пальбу. Это день. И он идёт именно так, как должен — с шумом, с людьми, с тяжестью за сердцем, с неготовностью к тому, чтобы признавать новое. Приходят люди, вводят свои порядки. Люди, которые никогда не работали на последнем дыхании. Майкл трёт глаза, но он знает, что будет несправедлив, если отделит Джека от их опыта или от их жизни. Господи, как же это неловко. Деннис под столом касается его бедра, и Майкл смотрит вбок, на него, а Деннис спокоен как сам Дьявол. Лёгкая улыбка, пожатие плеч. Удивительно, но в этот день Джек говорит и слушает одинаково. Чаша весов не наклоняется ни в какую из сторон. Эти двое внезапно находят общий язык, и Майкл отфыркивается, когда Джек пытается его кольнуть. — Вы действительно сказали ему на мне… заземлиться? Что это значит? — не понимает Деннис. — Ну, Майкл «хороший мальчик», и любит выполнять указания буквально, — а вот и тонкая игла, что под кожей Робби пытается нащупать струны и поиграть. Джек умеет так попадать по нервам. — О, даже не начинай! — Но это правда! — смеётся Джек. — Хороший мальчик? — Деннис подхватывает смешки. Он не верит ни единому слову, а Джек разводит руками. — И вы всегда так друг друга называете? Чёртов чай выпит. Все покупные десерты съедены. А Джек выдаёт, что называет Майкла как угодно, но только не Майкл. Это, естественно, неправда, но в большей степени это то, как он ощущает их дружбу и их привычки. Половина пирога тоже оказывается съедена за один присест. Джек говорит о работе. По новой системе нужно себя полностью оцифровать. И это правда, чистая правда, Джек уже рассказывает, как на смену Майклу пришёл человек с новыми правилами и автоматизацией. Человек захотел электронные медицинские карты нового образца. Человек ввёл им во внутренний регламент какие-то инъекции, и они похожи на какую-то херню. «Майкл, возвращайся скорее», читается между строк. Джек вываливает как на духу, что думает о нововведениях. А потом возвращается к лучшей теме этого дня — к отношениям. — Так что между вами? — Джек не выбирает слов мягче. — Вы спите вместе. Живёте вместе. У вас… метка. Это отношения? Вскоре мне ждать счастливого объявления о помолвке? — Не торопи события, — Майкл хмыкает. — У нас на носу суд. — Суд меня не волнует. Меня волнуете вы. — Почему вас это волнует? — не понимает Деннис. — Хочу понимать, чего ещё от вас двоих ожидать. У меня достаточно седых волос, не добавляйте мне новые своими выходками. — Мы уж как-нибудь без тебя решим, — Майкл проводит тонкую грань того, через что не стоит переходить. И у Джека есть нюх, но у него просто нет тормозов. — Да уже нарешались! — возмущается Джек. — Это не круто, ребята, вот так на скорую руку принимать решения. Я рад, если у вас всё хорошо, но про рай в шалаше пишут только в книжках. Вы принимаете решения в стрессе, а не на трезвую голову. Что будет, если пожалеете о том, что уже сделали? — Мы сможем договориться, — отвечает Деннис. Пока Майкл пытается найти баланс между грубостью и дружбой, Деннис отвечает просто. И, пожалуй, Майклу нравится этот ответ. — Ну, — Джек отводит взгляд. Он скрещивает руки на груди, и какое-то время молчит. — К этому нечего добавить. Я делал ставку на то, что вы подружитесь и найдёте общий язык, но даже не думал о том, что язык будете держать друг у друга во рту. — Джек! — А я не прав? — приподнимает брови Эббот. — Если ты не прекратишь устраивать этот цирк, я перестану быть вежливым. — Заземлись, дорогой, я просто пытаюсь тебя поддеть. Таков мой нрав. — Ты просто мстишь за то, что узнал правду не первым и не сразу. — Не стану этого отрицать, — кивает Джек. Он смотрит на них, и задерживает больше внимание на Деннисе, чем на Майкле. — Странно теперь ощущать ваши феромоны совместно. Но… приятно. Как врач скажу, что профилями вы совпали. И группой крови. — Вы проверяли наши медкарты? — морщится Деннис. — Мне их почти в лицо кинули, как старшему. У нас внутренние расследования и скандалы не звучали с полвека, приятель. А тут сразу стопка нарушений: и подделка документов, и роман с подчинёнными. Так что было время поизучать ваши профили. — Не верю, что мы говорим об этом, — Майкл снова вздыхает. Какой уже по счёту раз? Джек не смущён его усталостью, его раздражением, его желанием закрыться. Он знал, что так и будет, и был к этому готов. — Вы сказали, что советовали Майклу на мне заземлиться, но так и не ответили, что это значит. Мне кто-нибудь объяснит? Это какой-то ваш дружеский сленг? — Можно и так сказать, — кивает Джек. — Это старая договорённость. Когда реальность начинает плыть, нужно заземляться на людях, которые находятся рядом. Не на всех. Чаще всего… это конкретный человек, который может успокоить. С которым безопасно. Ты знаешь, что Майкл не чувствует запахи и не считывает людей так, как остальные. Иногда это может сводить с ума. Я рад подставить своё плечо, но я не бета. Я могу помочь за что-то ухватиться, протянуть руку, но в большом масштабе я не могу помочь так, как это необходимо. Джек показывает «большой масштаб» разводя свои руки. — Я всегда советовал ему выбирать бет, — продолжает он. — Это безопасно. Никаких неожиданных феромонов. Никаких сбитых циклов. Никакой угрозы. Просто человек. Просто тот, на ком можно заземлиться, когда рядом слишком много новых лиц. Когда я увидел тебя, я подумал, что это вариант. Ты был молчаливым, серьёзным и очень старательным. То, что нужно. И, — Джек взмахивает неопределённо рукой, — и, если честно, выбор-то был только между тобой и Мел. — Мел? — Деннис так удивляется, что кажется возмущённым. Он поворачивает голову к Майклу. — Ты выбирал между мной и Мел? — Я не выбирал между тобой и Мел! — Да, потому что Мел прибрал Лэнгдон, — смеётся Джек. Он в курсе, что подливает масла в огонь, и смеётся громче с того, как ошарашенно смотрит Деннис на Майкла и как тот совершенно безупречно не находит слов. — Он же специально провоцирует! — говорит Майкл. Джек смеётся, тянет «да, это правда». — Вы слишком плохого говорите о людях. Оба! Вы говорите о людях, как о функциях, — Деннис всё ещё звучит возмущённо, пусть и прерывается на усмешку. — Вы говорите как настоящие альфы. Вы кроме своего вторичного пола признаёте другие, м? Что значит «прибрал к рукам»? Мелисса не вещь! И я не вещь! Вы не можете так говорить. И так распоряжаться чужими жизнями! — Туше, приятель, — смеётся Джек. — Ты прав. Звучало грубо. Но это проще объяснить только так. Знаешь, почему Лэнгдон именно «прибрал к рукам»? У него обратная Майклу проблема... Он бывший наркоман, поэтому его лимбическая система в заднице. После отмены опиоидов его рецепторы восстановились с избыточной чувствительностью. Это называется постабстинентной гиперстезией. Его мозг всё воспринимает, как чрезмерное и оглушительное. Бедолага тяжело с этим справляется. Поэтому сам заземляется на бетах. Ему комфортно с Мел. — Я знал о его проблемах с наркотиками, но не знал, что у этого были… такие последствия. — Он не самый душевный человек, — хмыкает Джек. — Да и меня он избегает, как огня. Мои феромоны для него в целом одни из самых болезненных. Джек говорит без сожаления, но на секунду Деннису кажется, что тому некомфортно. Словно нет вины, но есть притупленная боль. Да, дерьмо случается, это простая философия жизни, но это не значит, что это всё не оставляет свой след. — Мне жаль, — говорит Деннис. — Но вы оба всё равно не можете так говорить. Никто никого не прибирает к рукам. И меня к рукам не прибрали. — Ты прав, — Джек примирительно поднимает руки. — Я прозвучал как мудак. — И ещё это прозвучало так, словно только один человек решает за отношения, в которых участвуют оба. — Пожалуй, — Джек снова кивает, признавая неправоту. Майклу кажется, что чем больше он соглашается с ним, тем сильнее проникается уважением. По крайней мере, Майкл знает его достаточно хорошо, чтобы понимать, как Джек расслабляется по-настоящему. Он на самом деле не доверяет людям. Не заземляется так, как советует заземляться самому Майклу. — Думаю, Мелиссе тоже комфортно с ним, — добавляет Деннис. — По крайней мере, он старается понимать её особенности. И радуется её успехам. И он заботился о её сестре, хоть и не был обязан. Она полагается на него. Он — на неё. Они оба в этом участвуют на равных. Джек кивает, пристыженный. Ему не совестно, но он не пытается спорить и вырулить в то, что первое побуждение к дружбе не было чем-то внезапным. Не было тем, что сталкивает людей, как судьба. Просто выбор одного человека и такое хорошее попадание на взаимность. Какую-то свою философию Джек в этом видит. Но он не пришёл обсуждать сюда других людей. Он пришёл с другим мотивом. И этот мотив из него прорывается при любом удобном случае. Джек украдкой косится на Денниса. И будто бы он и не должен произносить этот вопрос, но он так невзначай выталкивает его из своих лёгких: — А тебе с Майклом комфортно? Майкл едва воздухом не давится. Ему хочется Джека под столом пнуть. Только вот попасть ему в протез — это больше себе больно сделать, чем ему. Вот же сукин сын. Лезет в душу, а выглядит праведником. — Да, мне комфортно с Майклом, — без заминок отвечает Деннис. Джек кивает, мол, хорошо, просто отлично. И даже когда Майкл уходит из-за стола, чтобы сходить в туалет, Джек продолжает с Деннисом обсуждать работу, прошлое, некрасивые вопросы о Церкви. Майкл слышит из коридора, как Джек спрашивает про семью, про родителей Денниса, а тот просит оставить это на потом, на когда-нибудь, на время, когда он будет готов вспомнить об отце или о матери. Или и о своих старших братьях. Какими они были? Деннис не хочет знать. Для него это люди. Болезные, но родные. Майкл не знает, каким образом, но эти двое продолжают говорить друг с другом даже после его возвращения. Кажется, что махни он рукой перед их лицами, они бы всё равно ничего не заметили. Старые армейские байки, которыми Джек напичкан, оказываются вывалены наружу. Он спрашивает у Денниса про веру, про Бога, а тот рассказывает притчу из книги пророка Иеремии, о сосуде в руках горшечника. Это всё про людей, про то, как они заново лепят друг друга. Джек остаётся ироничным. На столе не остаётся еды, когда он начинает собираться домой. С вами, ребята, говорит он, до безумия интересно, но теперь ему хочется снять протез, завалиться на диван и подготовиться к ночной смене посредством старого-родного ничегонеделанья. — Деннис, — обращается он к Уитакеру. — Проводишь меня? А ты, — он указывает на Майкла, — сиди уж тут. На сегодня у меня новая подружка. — Разбиваешь мне сердце, — хмыкает Майкл. — Это твоё наказание за обман. — А мне за обман ничего не будет? — усмехается Деннис. В его жестах прослеживается вина. Она облепляет его снаружи всего. Джек это чувствует. Буквально до самого нутра вдыхает. — С твоим обманом пусть разбираются клерки. Ты не виноват, а он, — Джек снова кивает на Майкла, — как минимум должен ползать на коленях, чтобы я смилостивился над ним. — Не дождёшься, — отвечает Майкл. — Вот так сводишь его с хорошим омегой, а он и спасибо не скажет. — Если ты, закрывая дверь, прижмёшь ему руку или ногу, я сделаю вид, что не слышу его крик, — Майкл смотрит на Денниса. Джек смотрит на Денниса. Он ощущает себя между ними, как в комнате, у которой постоянно сужаются стены. И потолок становится ниже. Ниже. Ниже. Ниже. — Вам может снять один номер на двоих? — предлагает Деннис. — А ты не будешь ревновать? — Джек ухмыляется. Деннис уже почти жалеет, что решил вмешаться в их пикировки с острой шпилькой. — Мой терапевт считает, что иногда я склонен нарушать границы. — И он прав, — фыркает Майкл. — Я сейчас сам ему что-нибудь прижму, — Джек наклоняется ближе к Деннису, он делает вид, что говорит это тихо, будто делится секретом, но его слова слышны на всю кухню. Майкл со своего места не встаёт, его плечи подрагивают в беззвучном смехе. Джек невыносим. Просто отвратителен. Он просто как всегда. Деннис уводит Джека в прихожую. Пока он обувается и натягивает куртку, он снова спрашивает: — Так как ты думаешь… ты проблемный, Деннис? — Не понимаю, что должен отвечать. Вы попросили честно… но мой ответ вас не устроил. Джек приподнимает брови, словно удивлён, что Деннис так и не приходит к простому «нет». Без оправданий, без оценок и без прикрас. — Значит, поменяй свою честность, — пожимает плечами Эббот. Вот так просто. — Я верю, что ты искренне убеждён в том, что усложняешь Майклу жизнь. Но я знаю, что он так не считает, и, если вы не придёте к чему-то общему, вам будет сложно в дальнейшем. Да, он помнит слова про умение договориться. Но все обещания истончаются по прошествии времени. А он просто пытается нащупать такую тонкую истину, которая постоянно ускользает из лап. Это напоминает плазму крови, которую вливают в рану, но которую так легко случайно проебать. Ох, врачебная практика. Джек не застёгивает лёгкую куртку и прямо заглядывает Деннису в глаза. — Ты знаешь, насколько сильно важно хорошо к себе относиться? — спрашивает он. — Ты живёшь рядом с человеком, на которого мне не насрать. Я вижу, что ты можешь быть хорошим партнёром. Речь даже не столько о… тонких чувствах, сколько просто о взаимоотношениях. Я видел вас на работе, я увидел вас в быту… и это хорошо. То, как вы умеете говорить друг с другом без слов. Как находите понимание. Это здорово, правда, но… если ты жесток к себе, то рано или поздно ты станешь жесток к нему. Ты не позволишь ему себя любить, если будешь убеждён, что доставляешь одни только проблемы. Подумай об этом. — Я… — Просто подумай, — просит Джек. — Ты умеешь себя защищать, это я вижу. Это тебе пригодится. Остаётся только научиться не защищаться от тех, кто не желает тебе зла. Джек сам щелкает дверным замком. Он ребячески подмигивает Деннису на прощание, кричит из коридора на кухню «Майкл, пока», и захлопывает за собой дверь. Деннис закрывается. Если честно, ему хочется прижаться к тяжёлому и холодному металлу лбом. Он не чувствует себя выжатым, но он чувствует себя снова немного потерянным. В чувствах, в непрошенных советах, в своей жизни. Каждый второй готов учить его, как справляться и как принимать решения, но не каждый второй готов залезть в его опыт и шкуру. Деннис тихо вздыхает. Остаток вечера они проводят наедине. Вблизи друг друга, но почти не сталкиваясь ни руками, ни бёдрами. В ночь с субботы на воскресенье Деннис так и не может уснуть. Он всё ворочается и думает о словах Джека, он всё противится им, пока не находит причину, по которой именно его всё не устраивает. Это не его мысли. Не его слова. Кто-то посторонний врывается в его личное и устраивает свои порядки. И даже если это не со зла, даже если Джек прав, Деннису нехорошо от повторного осознания, что даже его личная гавань принадлежит не ему — тут везде другие люди. Деннис устал от лиц, которые смотрят на него. Одна только мысль о публичности снова заставляет его чувствовать усталость. Он хочет спать, но никак не может провалиться в глубокое чувство покоя. Ему хорошо с Майклом, ему хорошо в этом доме, с этой меткой, с личным пространством, и при этом ему так тяготно признавать, что он, чувствуя отдаление от всего мира, не остаётся по-настоящему один. Кто-то касается или руками, или словами, а Деннису хочется тишины. Побыть с самим собой. Вспомнить, чего именно хотел он сам. Ради чего шёл вперёд. Должна же была быть у него какая-то более благородная и весомая цель. Необоснованное «хочу» мир не примет, как аргумент. Ноэль не примет его пожелания, если он не подберёт слова. Он так устал. День и остаток вечера были приятными, но он снова и снова не понимает, почему его сжирает такая тоска. Почему он, будучи в хороших отношениях с Майклом, всё равно боится лишний раз к нему подойти. Он так боится терять автономию. Боится полагаться на других. Вот он полагался на куратора из ОПЗО, а куратор полагается на свои идеалы. Он не человек для других, он то, что, видимо, можно прибрать к рукам. Чёрт. Деннис садится на постели и пытается понять — это гормоны или он сам. Откат после метки, больше суток наедине с феромонами альфы, который считывается подсознанием, как «его». Просто судить, когда мир можно разобрать на химические реакции. Обезличить простым «это выброс окситоцина». Майкл просыпается, потому что одеяло с его плеча сползает. Он растерянно смотрит на неспящего Денниса, поначалу не веря своим глазам: сонный разум чего только не изобразит в темноте. Майкл приглядывается, убеждается, что это не сомнамбулизм, а просто неспящий человек. — Деннис? — Майкл зовёт его по имени. — Разбудил? Прости. Мне что-то не спится, — Деннис одеяло с себя стаскивает полностью. Зачем он вообще спит в спальне? Диван прекрасное место для бессонных ночей. Просто, проваливай. Просто, уходи. — Дни были тяжёлыми. Какие-то американские горки, — понимает Майкл. — Ложись обратно. Тебе не грозит привычка к бессоннице. — Доктор, вы сегодня не на смене. — Я взял выездные смены. Ложись по рекомендации врача, — Майкл настойчиво зовёт Денниса обратно под тёплое одеяло. Он приподнимает руку, открывая для него кокон из нагретого места. Деннис сомневается какое-то время, но рука, хлопающая по свободному месту, заставляет всё-таки сдвинуться, лечь рядом. Угомонить эту панику в голове. Пульс так и остаётся повышенным, и Майкл прекрасно слышит этот настойчивый стук под своим боком. — Ты напуган? Деннис с удивлением обнаруживает, что Майкл первым инициирует касание: он ведёт ладонью осторожно по бедру, по рёбрам, и примерно на уровне солнечного плетения кладёт всю свою руку. — Просто думал о всяком. Суд, ОПЗО, пресса. Это всё кажется ненастоящим. — Защитный механизм, — говорит Майкл. — И юристы добавляют своего. Мне жаль, что ты так и не смог по-настоящему поделиться своей историей. — Не знаю, точно ли мне это было нужно. — Как думаешь, что тебе нужно сейчас? — В том смысле, что мне нужно собраться? — уточняет Деннис. — Взять себя в руки, и всё в таком духе? — Нет, Деннис. Я говорю о том, чего ты хочешь. Что тебе нужно, чтобы почувствовать себя лучше? — Это сложный вопрос. Мне не то, чтобы плохо, просто неспокойно. Я думаю, что хочу побыть один, но, — Деннис не смотрит на Майкла, и ему легче, по-настоящему легче всё это произносить. — Но не думаю, что одному мне будет лучше, нежели здесь, с тобой. — О, — Майкл кажется растерянным. Он кажется тронутым. Он вдыхает воздух вместо смешка, запирает его в себе, и не знает, не знает, не знает, что ещё сказать. — Это взаимно. — У нас странные отношения? — Начались они точно странно, — смягчает Майкл. — Если бы не сбившийся цикл… Майкл думает, что это началось раньше. С неприметных касаний, с чувства покоя, с уверенности, что этот человек, кем бы он ни был, является «тем самым», на ком стоит заземлиться. На ком можно выстраивать ритм. На ком можно фиксировать свою реальность. Это не выглядит как любовь. Это не выглядит как судьба. Столкновение планет в масштабах правильно упавших косточек домино. — Если бы не отравление… Майкл думает, что принял решение задолго до того, как поставил метку. Задолго до того, как Ноэль, обрисовывая взглядом их фигуры, решила что два это лучше, чем один. — Если бы не Церковь… Майкл слушает, но он не здесь. Он в больнице, он в ординаторской, он в палате, в туалете, в коридоре ОПЗО, он на крыше больницы и в раздевалке. — Не понимаю, как столько дерьмовых вещей могли привести к чему-то хорошему, — Деннис заканчивает мысль. И… о. Майкл мог бы быть тронут, но что в этом случае скажешь, если речь не про доверие и долгую постройку чего-то. Просто что-то случается так быстро, что не успеваешь осознать, что не облажался по полной, хотя был на грани риска. Остаётся паника и облегчение. — Только не говори «спасибо», — Майкл проводит рукой по солнечному сплетению, вниз по животу. Кончики пальцев касаются края футболки, и Деннис сам его руку направляет под ткань. — А что мне говорить? — спрашивает Деннис. Он прижимает руку Майкла к своей коже, отпускает, давая ладони сместиться на бок. Сжать его, а потом просто обнять за талию. — Скажи, что ты понимаешь и видишь, что я не делаю ничего благородного по отношению к тебе. — Мы видим это по-разному. — Нет, Деннис, — Майкл хмыкает отрицательное «м-м», — ты мне нравишься. И я сделал буквально то, что мне хотелось сделать. — А держаться от меня подальше — тоже часть того, что тебе хочется? Майкл только дышит. Ни слова, ни звука, ни отрицательного мычания. Он не видит Денниса так, как мог бы при дневном свете. Он видит только на уровне того, насколько его глаза успели адаптироваться к темноте. На него смотрят. Точно смотрят. Майкл этот взгляд не может интерпретировать знакомо. Деннис не напуган, не смущён, но он такой сжатый внутри комок и такой расслабленный телом рядом. — Не хотел быть среди тех, кто настойчиво лезет в твоё личное. — Мы в спальне, Майкл. Это уже достаточно личное. И ты мог бы… не знаю? Быть кем-то ещё, помимо коллеги. Проблема не в том, что люди вокруг нас не понимают, кто мы друг другу. Проблема в том, что мы сами не до конца это понимаем. — Если ты хочешь поговорить об этом сейчас, то тебе стоит быть яснее. В качестве кого ты меня видишь, милый? — Мне нравится слово «партнёр», но оно размытое. Поэтому, думаю, оно нравится людям. Не хочу говорить выгодными формальностями, как юристы из ОПЗО. Хочу звучать, как человек. Понимаешь? — Деннис, — Майкл мягко прерывает его речь. Вот оно что, оно прослеживается из разговора в разговор: у Денниса так и нет внутренней ясности, кто он в целом для мира, и маленькое место, где он будет знать, кем он является и для кого, уже не звучит как каприз или прихоть. Просто небольшой выдох. Место, где ему не придётся задавать неудобные вопросы самому себе. Доверие не строится только на хороших впечатлениях. Близкие отношения не строятся только на возможности помочь. Майкл придвигается ещё ближе, дальше уже некуда. Деннис видит его отчётливо, и пользуется своим главным преимуществом — глубоко вдыхает чужие феромоны. — Сейчас ты звучишь, как человек, — уверяет Майкл. — У нас не было времени для романтики, но, знаешь, это не значит, что я холоден к тебе. — Твоя симпатия ко мне больше, чем просто хорошее отношение? — Моя симпатия к тебе гораздо больше, Деннис. — О, — Деннис едва находит подходящий звук. Он как по кнопкам клавиатуры бьёт в своей голове, и поэтому слова переходят в ошибки. Они подчёркиваются красным. Они горят. Они не те. Майкл, смотря ему в глаза, руку спускает с талии к бедру. Он сам тянет ногу на себя. Деннис сглатывает, сомневается, что нужно ещё шевелиться, и всё-таки обнимает Майкла, касается его губ своими, и, да, чёрт, он получает ответ на свой поцелуй. И на ещё один. Может быть, это и не должно быть сложным. Учиться жить куда сложнее, чем учиться оперировать. Зато проще засыпать, чувствуя, как Майкл гладит его лопатки, как прижимает его бедро к своей ноге, и как сам засыпает, будучи успокоенным дыханием поблизости.