Институтки

      К рождественскому балу воспитанницам были заказаны белые кисейные платья и куплены для всех на казенный счет большие серьги из белых бус в золотой оправе. Такой изысканный и модный туалет очень шел к их молодым лицам.       В рекреационной зале с помощью гардеробных девушек и пепиньерок «беленькие» торопливо наряжались в бальные туалеты. Откуда ни возьмись появились куаферы и делали девочкам давно подобранную модную прическу.       — Прелестно, мадмуазель Игренева! — похвалила я, проверяя, туго ли затянут корсет на талии и хорошо ли лежит открытый ворот.       Беленькие плечи Игреневой покрылись синеватыми мурашками: платья были предназначены для хорошо протопленного бального помещения.       — Очень хорошо! — я провела по ее теплой шее, длинная жемчужная сережка звякнула, и я весело подмигнула разулыбавшейся воспитаннице.       — Merci m-lle, — сказала она, и на ее щечках выступил очаровательный румянец цвета бурбонской розы.       — Мадмуазель Перовская, немедленно наденьте бальные туфли! — продолжала я осмотр.       Перовская была из тех, кто не желал — вернее, не мог — носить свою обувь. Такие ходили в грубых казенных ботинках, которые обычно были слишком велики для девичьих ножек. Миловидная Перовская часто получала замечания за неуклюжесть: спотыкалась на ровном месте, шаркала ногами, была медлительна и дурно танцевала.       — У вас вся талия морщит, мадмуазель Полякова! — заметила я. — Извольте туже затянуться.       — Не могу, душенька мадмуазель, — жалобно отвечала Полякова. — Пластинки поломались.       — Пластинки? — недоуменно спросила я. — А чего же вы не сшили себе корсет?       Воспитанницы были обязаны носить корсет. Они имели право получить его от казны, но как и вся их одежда, он был непрактичен и сшит не по фигуре, а китовый ус в них заменялся металлическими или деревянными пластинками, до такой степени хрупкими, что они беспрестанно ломались и впивались в тело. Я сама ходила в таком, будучи институткой. Поносишь его месяц-другой, и вся талия окажется в ссадинах и ранках.       Не забуду страдания на лице Верочки, когда она впервые увидела мои сине-красные бока. Она извела свою eau de Cologne и казенное полотенце на компрессы. Сказала, чтобы я не смела больше надевать эту гадость, и отдала мне свой корсет: у нас были одинаковые мерки. Промывая одну ранку, она тогда прижалась к ней губами. Я вздрогнула, не смогла выдохнуть, и будто тысяча горячих спиц укололи мое тело. Она замерла, а потом покрыла невесомыми поцелуями мои, как избитые, ребра и живот. В ту минуту, от радости и стыда, я думала, что умру.       — Чего же вы не попросили родителей прислать вам денег? Корсетницу приглашали в том месяце, — подосадовала я на Полякову, уже зная ответ.       Слишком на многое институтке нужны деньги. Корсет, обувь, мыло, одеколон, платки и перчатки, елка в складчину на Рождество, на Пасху — шелк, чтобы вышивать мячики, которыми христосовались вместо яиц со священником, дьяконом, учителями, инспектрисою. Существовал обычай праздновать именины, то есть угощать подруг и учителей. Но более всего нужны были деньги, чтобы не голодать. В первый год после своего поступления в институт, когда мысль о доме еще жила в душе воспитанницы, когда нежные узы любви к родителям еще не ослабли, она вспоминала о домашних нуждах, о бедности своего семейства. Но постепенно, изолированная от всего мира, погружалась она в тину институтской жизни, становясь равнодушнее к остальному. Имея множество нужд, которые казна или не удовлетворяла, или удовлетворяла крайне плохо, воспитанница то и дело обращалась к родителям. Большинство родителей, люди небогатые, зачастую отказывались выполнять просьбы. К тому же дочка все менее утешала их: они замечали, что она теряет привычку к экономии, приобретенную в семье. Настойчивые и бессердечные просьбы раздражали родителей.       Прозвонили к обеду. Девочек, ничего не понимающих и дующих в озябшие пальчики, выстроили в шеренгу и «парадировали» в столовую.