Институтки

      Всех «парадных» поставили вперед, нарушив обычный порядок занимаемых в столовой мест. Спешно увели наказанных за неряшливость в туалете, которые должны были стоять в продолжение обеда без передников. Никто не садился за столы, дожидаясь императора.       Он появился из кухни мрачнее тучи, холодно поздоровался с наскоро приехавшим попечителем института герцогом Ольденбургским и потребовал эконома (как мы узнали позднее, уже не в первый раз).       В эту минуту я, внутренне трепеща и торжествуя, выступила вперед, сделала реверанс, лучший из всех, что мне удавались, и ловким образом обратила внимание государя на «парад». Государь взглянул на девочек, удивленно поднял бровь и обратился к ближней к нему, Игреневой:       — Боже мой!.. Что это вы так вдруг разрядились?       Жаль, что я не могла ущипнуть Лизоньку повыше белого локотка, чтобы она ответила учтиво, но и немного шутя, как она умеет.       — Мы примеривали платья. Не хотели лишиться счастья видеть Ваше императорское величество и прибежали, как были...       Император хмыкнул, сдержал улыбку, подкрутил и без того щегольской ус — и оттаял, благосклонно поклонился:       — Нижайшее вам за это спасибо!       Он стал шутить с девочками, спрашивал, которая из них его «обожает»... Нужно ли говорить, что императора обожали все, не исключая и меня? Я искренне любовалась его мягким обхождением с девочками, его маленькими ручками, круглым подбородком и высоким лбом, на который трогательно были зачесаны напомаженные волосы. В какую-то секунду его взгляд остановился на мне, и я поразилась, как усталость в этих глазах не вязалась с его веселым разговором. Темно-серые, немного припухшие глаза были, как замерзший пруд в Таврическом саду.       Зная, что институтки собирают предметы, принадлежащие «обожаемому», император сам отдал девушкам свой платок и добавил, смеясь:       — Со мной делайте что хотите, но Милорда моего, — и он указал на собаку, — не трогайте, не вздумайте стричь у него шерсть на память.       Все правила в этот день были нарушены: старший класс обедал в последнюю очередь, а отобедав, провожал императора до самой швейцарской; и даже завхоза не очень-то и бранили за «мертвечину», как мы называли подаваемую на обед вареную рыбу. Напоследок император пообещал прислать институткам конфектов и растаял, как прекрасный сон, как туман над Фонтанкой.       После отъезда императора я потихоньку подошла к швейцару:       — Петр, миленький, нужно передать записку, вот, тут написано, куда, у Ростовцева.       — Никак кавалер должён был вас дожидаться? — прищурился старик.       — Нет, я к подруге обещалась, — без малого двадцать лет, проведенные в институте, выучили меня: лгать нужно, твердо веря в свою ложь, и тогда ей поверят.       — И то дело, — кивнул Петр. — Будьте покойны, сейчас же передадим.       В дортуаре было шумно, но едва я вошла, девочки завозились и выстроились, пряча что-то за спинами.       — В чем дело?       Хихикают, не отвечают.       — Живо отвечайте! Ну? Игренева!       Лизонька выступила вперед:       — Мы вот, платок вам... — и она протянула мне лоскуток батиста с кусочком вышивки.       Это был платок государя императора, который они разрезали на части с расчетом и на мою долю. Щеки мои потеплели от удовольствия, девочки заулыбались в ответ. И тут я увидела на одной из кроватей...       — Дети, что же это, шерсть? — изумилась я. — Вы что же, негодяйки, остригли собаку? Кто, кто посмел?       — Нет-нет, мадмуазель Верховская! — наперебой кричали девочки, обступив меня. — Мы не собаку, нет! Мы не стригли Милорда! Это не мы!       — Тогда как же? — не понимала я. — Признайтесь, и я обещаю смягчить наказание.       — Это не собака, это... — начала одна и затихла.       — Ну?       Они подталкивали локтями Игреневу, очевидно рассчитывая, что свою любимицу я буду бранить меньше.       — Шубу... — бессильно прошептала она, не поднимая глаз.       — Шубу? Вы осмелились выстричь мех из шубы императора?       Я живо представила, как завтра вместо конфектов от государя меня выставят на улицу без выходного жалования. Ноги плохо держали меня, в голове свистело, и перед глазами мелькали пятна. Меня усадили и стали обмахивать платками, объясняя:       — Мы не с воротника!       — Там незаметно.       — Мы чуть-чуть.       Девочки знали, что слабое здоровье предписывает мне не волноваться и несколько раз в неделю съедать кровавый бифштекс со стаканом вина. Кто-то побрызгал мне в лицо водой. Наконец я поднялась, прикрикнула, призывая к тишине, закрылась в своей комнате и без памяти бросилась на постель.