Особая связь с друзьями

В начале лета 2012 года оказалось, что асгардец, известный как Локи, на котором основывалась многовековая мифология Земли, представляет собой куда больше, чем просто миф, когда он напал на Нью-Йорк. Спасатели, военные и спецслужбы прилагали все усилия, чтобы противостоять надвигающейся угрозе и с их помощью инопланетянин и его армия были повержены, а победа Земли наконец обеспечена усилиями одной маленькой группы людей. После того ужасающего дня, который не только войдет в анналы истории как «в общем и целом увенчавшийся успехом», но также и докажет существование внеземной жизни, город Нью-Йорк принялся подниматься на ноги – как он делал это всегда – и приводить себя в порядок. Высоко над раздолбанными улицами, впредь известные под кодовым именем, которое было взято у инициативы, что свела их вместе, удачно названные «Мстители» собрались на вершине Башни Старка по адресу Парк-авеню, 200, чтобы взять Локи под стражу. Все, за исключением одного. Потому что в полном одиночестве, в чулане для швабр, с цементной пылью в волосах, с кровью на форме и многочисленными, ранее невообразимыми кошмарами тяжело и кроваво оседавшими в его голове, капитан армии США Стивен Грант Роджерс – более широко известный как американский суперсолдат, пропавший без вести, «Капитан Америка», - переживал свою первую паническую атаку.

***

Нью-Йорк, март 2012 Это точно была Таймс-сквер. Самое простое, что он мог сделать в этой ситуации, - это начать драться. Их было не так много, он сражался и с большим количеством противников за раз. Но это точно была Таймс-сквер. Это была Таймс-сквер в той же степени, как Больничная Палата не была на самом деле Больничной Палатой, и он мог бы справиться со всеми людьми, что выплескивались из машин, словно чернила. Но он не знал, чьи это люди. Он знал, на кого они похожи. Он доверился бы своему чутью и решил, что это они и есть: на них были черные шлемы и черные защитные очки, и черное снаряжение с белыми аббревиатурами на груди и спине. Аббревиатуры были незнакомыми, но черный цвет на черном – нет. Но вокруг них были явно гражданские. Они могли случайно пострадать. Вот только человек с повязкой на одном глазу – и кожей цвета, который явно не был бы принят доброжелательно теми, против кого сражался Стив, - заговорил с ним так, словно они друзья. Он сказал, что прошла целая жизнь. А потом спросил Стива, в порядке ли он. Стив ответил первое, что пришло ему в голову, потому что это было последнее, о чем он думал, меньше чем полчаса тому назад, когда он произнес это вслух. И они уговорили его сесть на заднее сиденье одной из матово-черных машин, и Стив изумленно смотрел на яркие, ослепительные панели света и цвета, которые покрывали стены зданий. От них у него болели глаза – это было словно получить сыворотку заново. Там были цвета, которых он никогда не видел, насыщенность, которой он никогда не знал. Если это был обман, то очень качественный. А если это правда, то зачем ему сопротивляться? Прошло семьдесят лет. С тех пор, как он разбил самолет, прошло полчаса... С тех пор, как умер Баки, прошло два дня. Прошло семьдесят лет. Он должен был найти их. Если все это правда, он должен был их найти, сказать им, что он жив, увидеться с ними, узнать, кем они стали, не может быть, чтобы это было правдой.

***

Здание было чересчур большим и чересчур чистым. Там больше не было шикарного красного дерева и богатых кремовых оттенков, зеленых настольных ламп и позолоченных элементов. В этом месте не было роскоши – оно было минималистичным и белоснежным, словно больница. Или тюрьма. Разные люди, все еще взбудораженные его побегом, останавливались и пялились, когда Стив вошел туда вместе с Человеком с Повязкой и другими людьми в черном. Потолки были высокими, и, хотя Стив видел, что над ними были еще этажи, потолки были больше похожи на полупрозрачную стеклянную крышу, а не лампы. Внутри были перегородки, турникеты, стеклянные двери, люди в костюмах, швы которых выпячивались достаточно странно, чтобы было заметно – во всяком случае, Стиву, - что под ними скрыто оружие. Человек с Повязкой сказал, что его зовут Николас Дж. Фьюри. Он сказал, что это здание принадлежит Щ.И.Т., а Щ.И.Т. произошла из С.Н.Р. Говард Старк, Пегги Картер – Николас Дж. Фьюри упоминал имена, которые Стив знал, но говорил о них с отстраненностью человека, который никогда не знал их лично. Так говорил Баки о... Баки больше нет. Баки больше никогда не будет говорить о Джордже Вашингтоне. О Тени. Святом Патрике. О ком угодно. Фьюри сказал, что язык изменился. Стиву следует говорить о нем как об афро-американце или человеке с другим цветом кожи. Фьюри сказал, что даже те слова, что раньше считались нормальными, сейчас являются неуважительными. - Моя должность – Директор, - сказал он, - вы можете обращаться ко мне «Директор» или «сэр» вплоть до того времени, как мы станем достаточно хорошо знакомы, чтобы вы могли обращаться ко мне по имени при общении один-на-один. Этнически я принадлежу к афро-американцам. Вы можете называть меня «афро-американец» или «темнокожий», но последнее может быть использовано по отношению к другим людям только при условии, что вы получите индивидуальное разрешение от них. Любые другие термины, к которым вы, возможно, привыкли, включая те, что считались менее неуважительными, теперь неприемлемы в обществе, могу вам это гарантировать. Когда Стив спросил, как ему выбраться из здания, Фьюри ответил, что он может просто выйти. Ну конечно. После того, как за ним вдогонку послали несколько машин, полных вооруженных людей, на самый центр Таймс-сквер, после того, как они вернулись через все «сканнеры», и стеклянные двери, и турникеты, мимо вооруженных до зубов людей в костюмах, Стив мог просто встать и выйти. За кого, черт побери, он принимает Стива? Группа захвата была одета, как Гидра, комнаты были холодными и пустыми, как у Гидры. Стив спросил, кто сейчас главный, Фьюри ответил, что страны антифашистской коалиции и страны гитлеровской коалиции теперь стали друзьями, и Стив подумал, интересно, сколько там представителей с каждой стороны. Стив спросил, нашли ли они впоследствии...? Фьюри ответил, что нет, но поставили памятник. Стив спросил, кто еще остался, Фьюри сказал, что Пегги. Потом он замолчал. Стив сел. Полчаса назад он разбил самолет. Два дня назад умер Баки. Три года назад Стив получил сыворотку, четыре года назад бомбили Перл-Харбор, шесть лет назад в Европе началась война. Целая жизнь.

***

Он узнал о Проекте «Манхэттен», Холокосте, Холодной Войне и был вынужден пойти прогуляться. Надолго. Он вернулся только спустя несколько часов. Он узнал о химиотерапии, сотовых телефонах, интернете и сидел, глядя на материалы широко распахнутыми глазами. Он узнал о достижениях медицинских технологий и закрыл глаза, узнал об антипрививочниках и был вынужден снова прогуляться. Он узнал о Стоунволлских бунтах, Мартине Лютере Кинге и законе «Не спрашивай, не говори», а потом переспросил «Что?», когда леди рассказала ему еще кое-что. – Гомосексуалисты могут заключать браки? Даже он сам слышал, насколько глухо звучит его голос. - Да, - жестким тоном подтвердила она. - И он это пропустил, - даже не задумываясь сказал он. А потом добавил «хаха», но он не улыбался при этом, и от этих звуков его горлу было больно. Она сказала: - Мне жаль, - и на этот раз ее тон был не таким жестким. Они позволили ему брать работу на дом, чтобы он мог узнать еще больше, и показали ему, как играть в головоломки, которые они установили на его планшете. Цвета. Цифры. Закономерности. Узнавание. Он знал, что это тесты на выявление способностей. Ему было все равно. Гомосексуалисты могли заключать браки. С тех пор, как умер Баки, прошло две недели.

***

Они показали ему сперва ее фото, чтобы он знал, что его ждет. Было трудно. За тонкой, как бумага, кожей и пышными седыми волосами он видел ее глаза. Он видел ее. Она узнала его, когда он вошел. Она заплакала, он сумел сдержаться, он держал ее за руку, и она не могла сжать его пальцы в ответ так же сильно, как когда-то, но этого было достаточно. Ему пришлось все рассказать ей еще раз, перед тем, как уйти. Она заплакала, он сумел сдержаться. За обеденным столом в квартире, которую ему дали, он осознал, что больше нет причин не верить: все это время он надеялся, что это обман. Он искал что-то, что откроет правду. Все это не могло быть реальным, это должно быть подставой. Но ее глаза невозможно было ни с чем спутать, как и ее саму. И он не смог сдержать первое рыдание или второе. Третье было сдавленным, и он задержал дыхание, сдерживая четвертое, пока оно не стихло, утер соленые капли со щек. Это ничего не исправит. С тех пор, как он разбил самолет, как Баки умер, прошло три недели. Никого не осталось, по сути, никого.

***

Спортзал был пустым и тихим, когда бы Стив туда ни пришел, и владелец позволял ему платить за все, что он ломал, без особого шума. Владельцем был мужчина, чьего отца Стив спас на войне и подписал для него плакат на память, и он дал Стиву ключ. Стив был единственным, кроме владельца, у кого был ключ. Никто, кроме Стива, не ходил туда в три часа утра. Никто, кроме Фьюри, как выяснилось, которому ключ вообще не был нужен. Что касается Стива, ему были не нужны перчатки: его руки заживут прежде, чем настанет рассвет. К этому времени он будет на очередном самолете.

***

Это был воздушный авианосец, с особым упором на воздушный. Доктор Бэннер казался вполне милым, а Фьюри изредка шутил. Романофф ему сразу понравилась. Она не смотрела на него так, словно с ним что-то было не так, не смотрела на него с жалостью. Ему сразу не понравился Старк, чьи вольнодумные наклонности действовали Стиву на нервы. Никто ничего ему не говорил, все, казалось, что-то скрывали, и вместо того, чтобы работать вместе с ними, Старк делал что ему заблагорассудится. Говард, хотя бы, работал с ними, а не против них, или вообще просто отдельно. Когда Стив обнаружил очень знакомые маски в шкафчиках с оружием, он захотел получить чертовски хорошее объяснение этому, и он готов был убить первого же человека, который попытается сделать это, но не сможет.

***

Времени возиться не было. Времени сделать передышку не было – после того, как Стив почти соскользнул с чертова авианосца, когда ветер свистел в его ушах, волосы хлестали его по лицу, надо же было прожить две недели, только чтобы все равно разбиться насмерть, но Старк починил двигатель, а потом один из людей Фьюри – тот, за которого переживал даже великий Тони Старк, - оказался смертельно ранен. Старк вел себя так, словно это конец света, вероятно потому, что ему раньше не приходилось думать ни о ком, кроме себя, но Стив был по горло сыт сидением в ожидании хоть каких-то ответов. Прошло меньше месяца с тех пор, как весь его мир выбили у него из-под ног, и он не собирался больше ждать, пока ему вручат кусочки этой мозаики. Романофф была ловкой и быстрой, Бартон был покрыт синяками и подавлен, но Стив следил за Романофф, слушал ее и отмечал, как она управляется с людьми, не говоря уже о том, как она манипулировала Локи. Если она доверяет Бартону? У Стива не было вопросов. Он воспользовался костюмом – если его можно было так назвать – чтобы добыть им самолет, и сидел в заднем отсеке, пока они не добрались до Манхэттена, несмотря на то, что его желудок почти потерял все содержимое, когда в самолет попали и его начало крутить.

***

Это было. Не похоже ни на что, что он когда-либо видел. Храбрость, напомнил он себе, это не значит никогда не бояться. Это значит все равно продолжать делать.

***

Горячая влага обжигала его щеки, его легкие судорожно сжимались, а руки и ноги отказывались повиноваться настолько, что с тем же успехом их вообще могло не быть, и это была именно Агент Романофф – компетентная агент Щ.И.Т. с непроницаемым лицом – кто каким-то образом смогла выследить его; гимнастка в облегающем комбинезоне, которая выглядела, как девушка в стиле пинап, это она открыла дверь в чулан, словно его имя было написано снаружи на двери. Она знала, где его найти, – он понятия не имел как. И в тот момент это было не так важно. Он сидел на полу чулана для швабр, покрытый копотью, пылью и кровью, на семьдесят лет позже того времени, где должен был быть, Нью-Йорк был полон мертвых инопланетян, его прошлое – мертвых друзей, а примерно в ста этажах над его головой находились два персонажа детских сказок, не в ладах между собой, а также неуправляемый монстр, человек в костюме робота и лучший стрелок в мире. Синий свет и черные тени, бетонные здания, простиравшиеся ввысь дальше, чем он мог увидеть, а она встала перед ним на колени, словно святая перед прокаженным, и взяла его лицо в свои ладони. - Послушай меня, - и он не знал, как ему удалось услышать ее голос на фоне криков и выстрелов и пронзительного визга бомб и оружия, зуда вибрации в его костях и мертвого молчания вибраниума в его руке. – Дыши. У него не хватило дыхания, чтобы сказать ей, что он пытается, но не может найти слова в пустотах между его истерзанными нервами. Его рот был раскрыт – приветик, Стивен, опять ловишь мух? – позвоночник скручивался вперед, чтобы опустить голову ниже, - он никогда не будет нормально ходить – а она притянула его голову к своему плечу и обняла его, запустила пальцы в его волосы. Она была совсем как... - Я знаю, что это тяжело, но слушай мой голос и делай, как я говорю. Дыши со мной – вдох-выдох. Готов? Вдох. У него ушло на это долгое время. Она повторяла снова и снова, вдох-выдох, вдох-выдох, даже до того, как ему удалось это сделать, до того, как он смог начать понимать ее слова, до того момента, когда дышать было больно, но он дышал, хрипя, словно дыхание царапало ему горло, и не смел закрыть глаза. - У тебя паническая атака, - говорила она ему. – Это нормально. Нет, сейчас нет, больше нет, не было больше ничего нормального. - Уровень адреналина снижается, и поэтому твое тело паникует сейчас, когда ты уже в безопасности. Астма, пневмония, и вот это, от всего этого казалось, что он умирает, что его словно скручивает и рвет на части за то, что он посмел проснуться так далеко от того места, где должен быть. - Дыши, - говорила она ему, но Стиву хотелось, чтобы он не мог это сделать.

***

- Не спрашивайте Каппе, он не поймет, – Старк забрал смартфон у Стива – маленький, компактный, яркий, когда его экран оживал, и хрупкий. – Куда мы идем, какой там адрес 688 на 3-й авеню? Старк бросил взгляд на экран, покрутил головой туда-сюда и сунул смартфон обратно Стиву. - На, забери обратно. Apple? Еретик. Стив взял его, посмотрел на экран. Маршрут до здания номер 688 на 3-й авеню. Он убрал телефон – кому, черт побери, нужна карта, чтобы ориентироваться в городе, построенном по сетке? – и ничего не ответил. А что на это можно было сказать? Если бы он возразил, то это только спровоцировало бы спор, а у него на это не было сил. Ресторан был маленьким и уютным, тихим после только что окончившегося вторжения инопланетян, какая неожиданность, но там все же было кому принять их заказ. - Сумасшедшие нью-йоркцы, - пробормотал Старк, и Стив бросил на него взгляд. Согласно его делу, Старк родился в Нью-Йорке. Хоть и на Манхэттене, что совсем не удивило Стива. Его слегка удивил тот факт, что где-нибудь в его костюме не торчала серебряная ложечка. Они выдвинулись в путь – начали двигаться – и Стив пошел пешком с Романофф. Бартон уехал с кем-то из Щ.И.Т., а Старк вообще подобрал Бэннера и полетел вместе с ним. Очень безопасно, ну да. Тор (Тор?!) использовал в качестве собственного способа передвижения... Молот. - Боже, - Стив протер глаза ладонями. Маленькая и твердая рука Романофф легла на его локоть, а спустя миг она взяла его под руку. Ничего не сказала, никак не показала, что ему это необходимо, просто положила руку на его руку и продолжила шагать. Шагать в общем смысле – он сгорбился и шаркал ногами, а она хромала. - Каппе это по аналогии с фраппе, - тихо сказала Романофф. – Кофе с колотым льдом, от французского слова «бить». Стив кивнул, провел свободной рукой по своим покрытым пылью волосам. - Принято. И в этом месте с шаурмой было достаточно уютно. Но Стив не ел. Он не мог есть – его желудок все еще заживал. С тех пор, как он получил сыворотку, ему неоднократно это почти удавалось: однажды ему перерезали горло, потом как-то раз в него попало три пули, но он потерпел и все прошло, он провел несколько паршивых дней в лазарете после попытки его отравить. Но в него ни разу не попадали вспышки синего света, которые когда-то преследовали его в кошмарах. Люди рассыпались, словно конфетти, небеса превращались в туманности, люди и миры разрывало на части, все из-за этого синего света. И все же. Он выжил. Это шутка космического масштаба – он провел все свое детство, всю свою жизнь, пытаясь выжить. А теперь он не мог умереть. Но ему было больно. Он чувствовал привкус крови в горле и какой-то кислотный запах, когда в первый раз снова поднялся на ноги. Это означало рану, которая заживет, - еще одну рану, которая заживет. В какой-то момент вернулся Бартон, сел поближе к Романофф, и Стив старался слишком часто на них не смотреть. Сложно предоставить какое-то личное пространство, когда вас так много за одним столом, но если Стив смог научиться игнорировать солдат, пользующихся выкопанной вручную выгребной ямой в стесненных условиях лагеря, то он сможет и игнорировать Бартона и Романофф, которые вместе едят. Игнорировать их близость. Игнорировать пустое пространство рядом с ним самим. Он посмотрел на стол. Меньше двух месяцев тому назад он сидел за столом с другими людьми, со своими парнями, в наполненном табачном дымом пабе в Лондоне. Звучало пианино, нетрезвое пение, а старое стекло, старое дерево и свет ламп были теплыми и уютными. А сейчас он сидел на пластиковом стуле у металлического стола, с пластиковой корзинкой слишком сладкой еды, а его желудок все еще не мог определиться, раствориться ли ему еще немного или начать заживать, и эхо голосов, которые он ожидал услышать, перекрывалось молчанием группы людей, которых он не знал и особо не хотел знать. Здесь нельзя было курить. Он мог бы научиться сражаться с ними бок о бок. Но он никогда не будет так близок с ними, как он был со своими парнями. Со своими парнями. - Мне нужно немного подышать, - в какой-то момент прохрипел он, пытаясь не прокручивать в голове одну и ту же мелодию снова и снова, пытаясь не искать взглядом бармена, который обращался с ним, как с постоянным посетителем, и стол, который можно было увидеть за километр. На улице снаружи было жутковато. Покрытая пылью и обломками улица молчала. Здания были повреждены и покинуты, не было машин. Половина фонарей не горела, а витрины магазинов были либо разбиты, либо закрыты ставнями. Он никогда не видел, чтобы Манхэттен выглядел как город-призрак, и ему было трудно на это смотреть, и становилось все труднее с каждой секундой. Он знал, что на Таймс-сквер все еще моргал треснутый электронный рекламный щит, изображение на котором трепетало, как пламя свечи. Он был рад, что они не были там сейчас, когда стемнело, не видели призраков, скрывавшихся за каждой подобной молнии вспышкой поврежденной электроники. Звук его шагов на потрескавшемся цементе и разломанном асфальте отдавался эхом, и он постепенно замедлил ход и остановился посреди дороги, глядя вверх. Пепел все еще падал, кружась, словно редкий снег. - Не голоден? – прозвучал голос Романофф, и Стив перестал смотреть вверх. Он закрыл глаза и позволил голове опуститься на грудь. - Я не могу есть. Меня ранили в живот, я не смогу есть день-другой. Она подошла и встала рядом с ним, тихо и осторожно, а когда он открыл глаза и посмотрел на свои грязные ноги и следы в пыли, краем глаза он заметил, что она все еще смотрит на здания вокруг. - Ты, наверное, уже видел нечто подобное раньше, - сказала она, и, да, он видел. Он не был уверен, что хуже, – быть в настолько новом месте или чувствовать при этом, что это место ему очень знакомо. Неудивительно, что он так реагировал на атаки с воздуха. Весь город так реагировал. Он почти слышал в голове сирены воздушной тревоги, но потряс головой, чтобы это прекратилось. - Тебя назначили ко мне? Ты моя нянька? - Это не задание, - ответила Романофф. – Я не нянька. - А что тогда? Ты та, кого они выбрали мне на роль друга? Она промолчала, и это о многом сказало.

***

Когда Старк закончил есть, он ушел. Он забрал с собой и Бэннера, а Тор ушел сам, вероятно, чтобы... Стив понятия не имел. Он не имел ни малейшего понятия. Как он вообще мог знать? У него тряслись руки, и он помнил утро этого дня. Он помнил это утро, еще до того, как Агента Коулсона смертельно ранили, а Халк разорвал... Самолет. Самолет. Эти штуки не просто были самолетами, но один из них Халк уничтожил. Этим утром небо было чистым, и он держал в руках кусок стекла, внутри которого был целый мир, скользя по волнам к дредноуту, который находился в море, но жил в облаках. Этим утром он был на сухой земле, а потом на море, а потом в воздухе, этим утром он болтался в нескольких километрах над землей, свисая с куска покореженного металла, он держался и не отпускал, и он взял в руки оружие так, словно никогда и не опускал его. Он вообще хоть когда-то опускал оружие? Он не пытался укрыться, когда квинджет рухнул сегодня днем на Манхэттене, он не убежал в страхе, когда под ним взорвался автобус на 42-й Восточной улице, он не закричал отступать, когда одно из этих странных рептилоподобных существ попыталось сравнять его с землей, бросив гранату, и уничтожить вместе с ним группу заложников. Он стоял посреди Манхэттена и смотрел на мир вокруг. Это не могло быть на самом деле. Здания были такими высокими, а дороги такими прямыми, и никто больше не носил шляп. Никто больше не наряжался, чтобы выйти в люди. Его квартира выглядела, как барная стойка в пабе, а ощущалась, как тюремная камера, как временное хранилище, место, куда они поместили его, пока не решат, где хранить его постоянно, дома, в котором он жил раньше, больше не было, его не было, и он точно это знал, потому что он по ошибке пришел туда всего пару дней назад, когда он машинально направился домой. Славная девушка в кофейне поболтала с ним об искусстве и Железном Человеке, и она была одета в желтое, цвет платья, которое было когда-то у Бекки, цвет волос его матери и страниц в книге, которую она ему подарила, которые когда-то были белоснежными. Теперь этой книги у него не было, книга была в музее. Все, что осталось от его вещей, было в музее, а кроме этого ничего не осталось, а в его квартире были картины и обои, и она выглядела, как барная стойка в пабе, и он осознал, сгорая от стыда, что вот-вот расплачется, – снова, второй раз, за один и тот же день, потому что это нечестно, это несправедливо... Или, может быть, справедливо. Может быть, именно это он заслужил за то, что выжил, сделался сильным, хотя должен был умереть, не дожив до тридцати, за то, что он сидел в командном пункте, хотя должен был упасть с поезда, за то, что он разбил самолет, хотя мог бы определить свои координаты. Он думал, что война – это ад, но, может быть, вот это ад. Он хотел, он просто, ну пожалуйста, он просто хотел домой. Он просто хотел домой... - Куда направляешься, Кэп? – голос Бартона, хриплый, огрубевший... Он посмотрел на Бартона. Он не знал. - Что дальше? – спросил он вместо ответа. Бартон посмотрел на Романофф, а она пожала плечом, покачала головой. - Больше некуда идти. Все кончилось. Ничего никогда не кончалось. - Идешь домой? – спросил Стив, а она посмотрела на него, слегка приподняв уголок губ. - У меня квартира. А что? Интересуешься? Он почувствовал, как у него отваливается челюсть, почувствовал короткие и горькие слова на языке, его руки онемели. - Я направляюсь обратно на авианосец, - сказал Бартон, подойдя ближе, протянув к нему руку, но не прикасаясь, его глаза были открыты, но голова опущена. – Отчитаться о задании. Хочешь, я подброшу тебя домой? Стив попытался моргнуть, но его веки дернулись слишком много раз подряд, ресницы затрепетали, – мир казался слишком огромным и ярким, хотя одновременно был темным и рассыпался на части. У него не было ответа. У него не было ответа, как, после событий сегодняшнего дня, он действительно мог стоять в своей квартире этим утром, и небо было ясным... - Как насчет кофе? – предложил Бартон. – Хочешь выпить кофе? На авианосце? Стив кивнул. - Да, - ответил он, да, где угодно, где угодно, только не оставаться в одиночестве.

***

Отчитаться по заданию – это легко. Он к этому привык. После этого Романофф отвела его в столовую, выпить кофе. Он не мог пить, но все равно взял стаканчик. - Можешь провести ночь здесь, - сказала она, - если хочешь. Стив кивнул. - Принято. Ему не нужно было постельное белье. Он не собирался спать. Он сел в углу на пол и попытался вспомнить хоть что-то, что не было сегодняшним днем.

***

Стиву пришлось покинуть комнату, пока Старк – доступный только по видеосвязи – все болтал и болтал. Он так во многом напоминал своего отца: своим энтузиазмом, своей гениальностью, своей склонностью использовать несколько длинных слов вместо разумного количества коротких, своими чрезмерно близкими знакомствами с сильными мира сего, своей бесконечной, бесконечной, бесконечной болтовней, Стив покачал головой, попытался не раздавить пальцами подлокотники и, в конце концов, попросился выйти. Романофф последовала за ним. - Что, я даже пять минут не могу побыть один? – он задыхался от усилий не закричать, от усилий удержать свои растрепанные нервы под контролем на то время, что потребуется для одной видеоконференции. Заткнись! хотел крикнуть он Старку. Хоть на секунду прекрати разговаривать! - В этом коридоре есть камеры наблюдения, - она взяла его за руку. Камеры были повсюду, кажется, кроме тех мест, где она знала, что их не будет. И даже тогда ему пришлось поверить, что она говорит правду.

***

Он провел четвертое июля в пути. Он отправился посмотреть Большой Каньон. Тот был прекрасен. Стиву он совсем не понравился.

***

Он провел День Благодарения на дежурстве, о чем сам попросил.

***

На Рождество он стоял в одном из задних рядов своей церкви без четверти полночь, но не пел гимны, не читал молитвы. Все молитвы звучали на английском, и он не мог выдавить их из себя, так сильно у него сжимало грудь. Он причастился и подумал, а следовало ли. Он встал на колени и молился, но он знал, что то, чего он хочет, недоступно никакой молитве. Господь не посылал людей обратно во времени только потому, что его попросили, - и уж точно не тех, кто просил об этом, совершив то, что совершил он, и уж явно не тех, кто оказался выброшен на этот пустынный берег из-за собственного эгоистичного потакания греху. Стив попытался уйти прежде, чем священник мог бы его задержать. Прежде, чем его стали бы благодарить за службу. Вместо этого, священник сказал ему, что ему всегда здесь рады. - Приходите поговорить с Богом, или со мной, если вам это будет нужно. Вас любят, Капитан, надеюсь, вы не забываете об этом. И неважно, насколько далекой может показаться эта любовь. Стив не смог поблагодарить его, не смог ничего ответить. Только кивнул и ушел. - Счастливого Рождества, Капитан, - но Стив не обернулся.

***

Бартон и Романофф ждали его, когда он вернулся. Оба держали бутылки. - Что вам нужно, вас Фьюри послал? - Разве так принято приветствовать гостей? – откликнулся Бартон, и Стив впустил их, потому что у него не было причин этого не делать. - Я не хочу шумно отмечать, - сказал им Стив. – Я не готов к..., - он накрыл стол на двоих, он всегда накрывал на двоих по праздникам. - Мы не будем шуметь, - сказала ему Романофф. – Мы закажем китайской еды. Он хотел, чтобы рядом не было никого. Остаться одному, чувствуя себя преданным целой Вселенной, ему было грустно. Ему было грустно и одиноко, и он ненавидел себя и все вокруг. Он держал себя в руках долгие месяцы – разве нельзя ему было наконец рухнуть лицом в подушки и побыть жалким без вмешательств извне? Разве нельзя ему было скорбеть в тот день, когда ему особенно всех не хватало? Наташа погасила свет. Он не вывесил венок, но у него была свечка, которую он понемногу жег каждый день, с циферками на боку, которые показывали ему, когда остановиться. У него не было подарков, у него не было украшений. Маленькое деревце с уже намотанной гирляндой, которое принесла ему пару недель тому назад Наташа, - это единственное, что у него было, оно тепло светилось в углу. Это было красиво, и он вспомнил, как когда-то они делали украшения из соленого теста и газет, как по его телу бегали мурашки, когда он ел свою половинку апельсина, и он был счастлив как никогда. Куда бы он ни пошел, куда бы ни посмотрел, куда бы ни повернулся – всюду была пустота. И тогда он осознал, что они пришли не потому, что им было некуда больше идти, а потому, что ему было некуда идти. У него не было никого, с кем он мог бы разделить это. У него никого не осталось, и он не мог выдавить ни слова. Они вместе сидели на диване и пили горячий шоколад. Сидели в тишине, пока он пытался собраться с силами и прошептать несколько слов. Она положила руку ему на затылок, нежно поглаживая его большим пальцем, и он шмыгнул носом, сжал губы. - ...не хватает их, - пробормотал он, и они оба кивнули, придвинулись к нему поближе, остались рядом с ним в холодной тьме пустынной ночи, так далеко от того времени, где он должен был быть.

***

К Новому году он уже привык к тому, что они занимали место рядом с ним. - Тебе здесь совсем не нравится, - сказал Клинт со своего обычного места на полу. - Мне не не нравится в Нью-Йорке, - соврал Стив. – Мне просто не нравится эта квартира. Клинт фыркнул, но хитрая улыбка Нат сменилась на очевидно-фальшивую искренность. - Готова поспорить, тебе понравится в Вашингтоне, - сказала она. - В штате Вашингтон? – с наивным видом откликнулся Стив, но потом покачал головой. – Не знаю. Все и так совсем другое. Куда бы он ни пошел, все было не так, за каждым поворотом была не та улица, каждый квартал был полон призраков. Что намного хуже, в его новые знания тоже начали вторгаться эти духи: его мобильник звонил, и он ожидал увидеть лицо Дугана на экране, он слышал звук уведомления о новом электронном письме и думал, что там понадобилось Филлипсу. - Может быть, тебе нужно передохнуть, - сказала она. – Просто... взять перерыв и поехать туда, где не будет ощущения, как все сильно изменилось. Стив выглянул из окна. Хотя до Нового года оставался еще час, некоторые уже запускали фейерверки. - Я подумаю об этом. Нат кивнула, отхлебнула пива: - В полночь нам стоит выйти на крышу. Это же традиция, верно? Стив закусил щеку изнутри. Да, когда-то это было так.

***

Щ.И.Т., сказал Фьюри второго января, будет счастлив его принять. Помочь ему: помочь восстановиться, акклиматизироваться, обучить и оказать поддержку. Если он хотел читать, они найдут ему книги. Если он хотел учиться, они добудут материалы. Если он чего-то захочет, они это предоставят, но никто бы не смог дать ему то, за что он отдал бы что угодно, поэтому он выбрал наилучшую альтернативу, единственное, что смог придумать: - Я хочу работать, - сказал он. Фьюри протянул ему руку. - Добро пожаловать на борт. Стив пожал его руку.

***

Вашингтон, округ Колумбия, январь 2013 Стив знал, хоть он и получил то, что хотел, он все равно чувствовал себя на грани. Он мог определить это по тому, как его кости ощущались лезвиями ножей, готовыми в любой момент прорезать его кожу и мышцы. Это из-за сыворотки он иногда ощущал подобное. Звуки, которые ощущались отпечатками пальцев на его глазных яблоках, приказы, из-за которых его позвоночник, словно гармошка, растягивался вверх, страх, разрывавший его казавшиеся сбитым войлоком легкие изнутри. - И откуда ты такие берешь? – спросил Старк. – Эти описания, реально странные, – это что-то творческое? Типа вербального импрессионизма, тебе нужно это записывать, мог бы прославиться. Иногда он чувствовал, что его кровеносные сосуды вот-вот вырвутся из тела и придушат кого-нибудь, даже если ему удастся не дать своим рукам это сделать, раскаленные добела нервы прочертят линии на его коже, прорываясь сквозь нее, чтобы обернуться вокруг чьего-то горла словно лианы. Чувствовал, что его кости вот-вот обратятся в прах прямо внутри него, скрытые кожей и мускулами. Он чувствовал, что может контролировать только некоторую часть своего тела большую часть времени. Его новая квартира была красивой. Большой. Пустой. Точно такой же. Жалюзи, хром, дерево, кожа. - Это холостяцкая нора, - сказала о ней Наташа. – Недурно. Стив кивнул. Это определенно было место, где спать.

***

- Директор, - сказал он, входя в офис Директора. Он отказался сесть, когда Фьюри предложил ему это, и попытался не чувствовать себя выставленным напоказ. Ему выдадут новую форму, сказали они. Тактический пуленепробиваемый костюм – созданный на основе его оригинальной формы, но с меньшим уклоном в сторону флага и с большим в сторону практичности. Там будет его имя и ранг, а также возможность легко в нем двигаться, вместо нулевой слышимости и склонности заставлять его нижнее белье постоянно съезжать вверх, этот костюм будет лучше подходить для тайных и особых операций. До сих пор он был в компрессионной майке и спортивных штанах, в них он, в основном, и тренировался, но он понимал, что этого недостаточно. На него косились все утро. - Я надеюсь, ваша интеграция проходит комфортно, - сказал Фьюри, словно реально существовал какой-то комфортный способ это делать. - Сэр, - ответил Стив – то есть по сути не ответил. Его парни, его парни были лучшими. Но они были мертвы. Теперь он, разумеется, будет работать с новыми командами, и он не сомневался, что они на должном уровне, вот только будет ли он сам? - Мы сочли важным предоставить обучение, - сказал ему Фьюри. – Мы будем следить за вашими успехами с вашими инструкторами, а ваши тренировки для спецопераций будут чуть более ориентированы на некоторые категории, которые могли быть..., - он сделал паузу, - ... неприменимы, когда вас последний раз вводили в курс дела. Стив попытался не прищуриваться. - Сэр, - снова повторил он. - Я верю, что вы справитесь, - сказал ему Фьюри. – Я уже присмотрел одним глазком пару заданий. - Ну, - Стив встал по стойке смирно, вместо вольно, потому что он всегда умел замечать приближение окончания разговора со своими начальниками, - я решил больше не строить долгосрочных планов, так что вы знаете, где меня найти.

***

- Ты дерешься, как девчонка, - сказала ему Романофф, приземляясь на ноги. - Это потому, что меня тренировала девчонка, - ответил он – и он тоже вспотел, она это заметила. – Ты что-то имеешь против? Романофф укоризненно на него взглянула. - Да. Как у женщины, настолько умело владеющей рукопашным боем, что именно меня попросили освежить навыки Капитана Америка, я несомненно что-то имею против того факта, что тебя изначально тренировала женщина. - Верно, - слегка виновато сказал Стив. – Извини. Праведный гнев в качестве защитного механизма. Ничего необычного. К тому же, если быть честной, она должна была признать, что не так многое можно было улучшить. Он не так сильно был не в теме, и, казалось, мгновенно адаптировался, следуя за ее движениями с точностью и наблюдательностью. Поначалу, его слегка застала врасплох ее манера двигаться, ее грациозность, и приемы, которые она использовала, – она не знала, было ли дело в старинных правилах боя или ментальности, которая не позволяла ударить леди, но она дважды одержала над ним верх, используя ноги, прежде чем до него дошло, что они не просто махаются. А вот потом, ну да. Потом он вообще начал драться настолько же не по правилам, как и она сама. Или, если быть точнее, он, кажется, стал перенимать у нее приемчики в процессе. Он перешел от определенно чересчур низких ударов кулаком (его явно этому учил кто-то – да и сам он был, когда учился, явно – куда ниже ростом, чем он был сейчас) и уворотов, характерных для его нынешних навыков, к типичному для нее доведению ударов, и чем дальше они дрались, тем больше он начинал предугадывать ее движения. - У тебя это хорошо получается, - сказала она, но он не ответил. Он либо принял это за сарказм, либо берег дыхание – что было весьма разумно со стороны кого-то с репутацией легко ведущегося на подначки. Вскоре он уже не уступал ей на каждом шагу, и ей только дважды удалось сбить его с ног, прежде чем она поняла, что ей нужно все усложнить, только чтобы не попасть под его удар. Он явно научился, за те несколько лет, что у него была сыворотка, использовать длину ног и рук в свою пользу, но вот это, тренировка без щита, для него все еще было в новинку. Ей удалось нанести четыре реальных удара по его грудной клетке – два левой ногой, один правой рукой и один правой ногой, прежде чем он научился защищать туловище без щита, но обнаружила она, что он этому научился, только когда он схватил ее за вышеупомянутую ногу и опрокинул уже ее. С тех пор, до этого момента, они были на равных. - У тебя неплохо получается, - сказала она ему, поднимаясь, и сделала ложный выпад влево, но он ее раскусил. - И у тебя тоже, - ответил он, и она улыбнулась. Он попытался сбить ее с ног, но она уклонилась, попыталась использовать его движение, чтобы забраться ему на плечи, обхватить бедрами шею, – но он перекатился. Она перекатилась вместе с ним, но он при этом перевернулся, и, поскольку у нее не было ни малейшего желания быть раздавленной под ста десятью килограммами слегка разозленного суперсолдата, она сдвинулась, попыталась использовать движение по инерции и... С силой ударилась о маты, так что у нее перехватило дух, челюсть пронзила боль. - Боже! – вскрикнул он, спеша к ней оттуда, где стоял, - оттуда, где они оба только что находились перед тем, как он швырнул ее через весь зал. – Боже, прости, я даже не ослабил удар... Ей многое нравилось в рукопашной борьбе, но мало что приносило такое удовлетворение, как возможность ударить мужчину по яйцам и увидеть, как он падает на пол. Вот только. Он не упал. Он покраснел и застонал, но спустя миг расчетливым движением ног отшвырнул ее в сторону по матам. Когда она наконец перестала катиться и села, вот тогда он уже был на полу. - Ой, - сдавленно (что неудивительно) произнес он, и все, что ей было видно, - это макушка его светловолосой головы и очень красный затылок, потому что он лежал на матах, зажав руки между ног. - Тебе нужно научиться постоянно быть начеку, - она встала и неторопливо пересекла маты, остановившись рядом с ним. – Если ты не перестанешь давать другим преимущество, особенно... А потом мир вокруг перевернулся и внезапно поднялся, чтобы встретиться с ее телом, а он оказался сверху на ней, красный, потный и разъяренный, едва удерживаясь, чтобы не наваливаться на нее всем весом. - Тебе нужно научиться постоянно быть начеку, - сказал он, хотя и все еще очень сдавленно, не совсем презрительным тоном, но близко к этому, и его голос звучал достаточно низко, бархатно и мощно, чтобы у нее от этого завибрировала грудная клетка. В этот момент она ярко осознала, насколько он большой и сильный, а также в достаточной мере убедилась, что он скрывает в себе куда больше ярости, чем обычно демонстрирует. Разумеется, им стоит поговорить об этом позже, о том, как если гнев принести с собой в драку, это сработает только при условии, что вам не нужно сосредоточиться, – например, это месилово в баре – и не сработает, если вы собираетесь столкнуться с агентами со схожей подготовкой. У нее возникло ощущение, вообще-то, что какая-то часть его реально хотела сделать больно... кому-нибудь. Не конкретно ей, но она вполне сойдет, если просто окажется под рукой, и случится так, что он не будет достаточно внимателен. Он встал на ноги, отошел в сторону. Ну, прохромал. Даже Капитан Америка не был неуязвим против удара по яйцам. Она прищурилась, глядя ему в спину, и перекатилась, вставая на ноги, словно кошка, бесшумно, намереваясь проверить, как далеко она сможет зайти, прежде чем лопнет его терпение. Он остановился на полушаге и повернул голову лишь настолько, чтобы его ухо было направлено в ее сторону. - Серьезно, Романофф? – он, что, ее услышал? Как? – Я предлагаю перемирие, а ты затеваешь драку? - Что такое, солдат, устал? И тогда он посмотрел на нее – его голова резко повернулась ровно настолько, чтобы она была ему видна через плечо, его глаза были широко распахнуты, челюсти стиснуты, губы напряжены. А потом, и, возможно, она ошибалась насчет того, сколько гнева стоит брать с собой в драку, - словно распускающийся цветок, словно город, зажигающий фонари на рассвете, он оживился, огромные плечи развернулись, когда он легко повернулся на носках, словно танцор. - Ого-го, - он опустил голову, словно хищник перед прыжком, скрежетнул оскаленными белоснежными зубами. – Я могу так целый день.

***

Он и не знал, как сильно ему недоставало полевых заданий, пока не оказался на одном. Или, возможно, он не осознавал, от какого количества энергии ему нужно избавиться, пока не начал реально это делать. Ему нравились новые типы тренировок: контактные бои и гимнастические тренировки, тренировочные бои без правил с ребятами из отдела спецопераций, – и нравилась отдача нового оружия, возбуждение от новых заданий. Он не мог определиться, хорошо ли это - осознавать, насколько легко он игнорировал количество жертв. Стив мог бы ослаблять удары, мог бы вырубать людей, а не убивать. Но чаще всего он этого не делал, потому что а с чего бы? Один удар рукой или ногой, достаточно сильный толчок, и еще одного можно было перманентно отметить как больше-не-проблема. Он скучал по адреналину удачно проходящего задания, по жесткому, злому удовлетворению от преуспевания в чем-то трудном. Приятно было знать, что он не утратил навыков. Однажды днем Стив ждал, пока двое ребят из спецопераций освободят маты, пока те заканчивали, и они как-то странно на него посмотрели, проходя мимо, хотя один и бросил ему Кивок, как это называла Наташа. Один из них остался в зале, когда Стив вступил в центр матов, но Наташи с ним не было, и пара других парней возле матов прошла мимо него. Его руки дернулись было в их сторону, оборванная попытка позвать их обратно. Он проследил их глазами, на самом деле, и закатил глаза, когда они оставили его в одиночестве. Ну и ладно. Он может попрактиковать боевые приемы, поработать над прыжками. Он начал делать растяжку и разогреваться, разрабатывая узлы, которые образовывались в мышцах, если он недостаточно двигался, но он чувствовал, что за ним следят, и повернулся посмотреть. Один из ребят из спецопераций смотрел на него. Несколько других возвращались в зал. Стив выпрямился и посмотрел на него. Это был тот же, что бросил ему Кивок, и Стив стал ждать, что будет дальше. - Партнер нужен? – спросил тот, и Стив приподнял подбородок, наполовину отвечая, наполовину беря его на слабо. - Думаешь, сможешь со мной справиться? – спросил он, не как партнер, а предлагая вызов, но он улыбнулся при этом, минимум наполовину шутя. Парень из спецопераций сделал то же самое. - Наверное нет, но я хотя бы смогу потом сказать, что попытался, верно? Стив рассмеялся, смерил парня взглядом. - Конечно. Правила? Парень оскалил зубы в широкой ухмылке. - Никаких правил, кроме возможности сдаться. Стив кивнул. С этим он справится.

***

Сперва они растянулись вдоль стены, чтобы смотреть. Потом, когда Стив победил первого парня, а потом второго, они начали нападать по двое за раз. Он остановил их, когда они стали нападать по пятеро за раз, но он мог бы вынести и больше, хоть он и чувствовал вкус свежей крови на зубах, ее запах в ноздрях, а его забинтованные костяшки были покрыты пятнами. Тренироваться с реальными людьми было приятно, но надрать им задницы – еще приятнее. Он постарался не задумываться об этом слишком сильно.

***

Они никогда бы не заполнили дыру в его сердце, но на задании они работали быстро, точно и тихо. Они хорошо выполняли приказы и двигались словно тени, идеальный баланс умения и целеустремленности. Хорошо было снова иметь команду за спиной, пусть даже они и никогда не будут его командой.

***

Позднее, они скажут ему, что заметили. Он понял в последующие годы, что это одна из многих вещей, которые он хотел бы суметь предотвратить в этом новом мире, в котором он оказался. - Откуда вы узнали, что мне так сильно это было нужно? И ответ был простым – они это видели. Не все, разумеется, слава богу. Не то чтобы из него это повсюду выплескивалось, как свет от чертова маяка, но наблюдательные люди замечали. Такие люди как Наташа и, как ему следовало бы знать, Клинт. Но, с другой стороны, размышлял он, а почему бы этому и не быть очевидным? Ему самому это казалось всепоглощающим. Рукопожатия, которые он слишком затягивал, приветственные объятия, которые одновременно казались слишком короткими и настолько интенсивными, что иногда он не мог думать ни о чем, кроме этого. Когда-то давно он часто сидел в баре с друзьями, прижавшись плечом к плечу настолько плотно, что вокруг не оставалось свободного места. Он делил с ними спальные мешки на холодной земле в лесу в Европе, сидел, опираясь плечом на того, кто рядом, со своими ребятами в дозоре, пил с ними из одних и тех же экспроприированных бутылок и засыпал на и под своими соратниками. Он трясся на крошечном скрипучем матрасе холодными бруклинскими зимами и прижимался лицом к теплой коже, сжимал холодными руками чуть менее холодную ткань. Сейчас люди так не делали, он видел это. Некоторые иногда делали нечто подобное – хлопали друг друга по спине, похлопывали по плечу – и это приводило его в недоумение. Некоторые из этих людей проводили друг с другом больше времени, чем со своими семьями, некоторые поддерживали друг друга, иногда буквально, пока не подоспеет помощь. Некоторые из тех, с кем работал Стив, зашивали друг другу раны и спасали друг другу жизни, но не прикасались друг к другу, на самом деле нет. Казалось, что они изо всех сил стараются этого избежать, – и Стив чувствовал, что в этом есть глубокая ирония. В его прежней жизни, когда любовь между двумя мужчинами была запрещена, никто и глазом не моргнул бы, если вы жили в одной квартире. Никому не было дела, если вам пришлось спать на одной походной постели. Всем было все равно, если вы висели друг на друге, опьяненные найденной частичкой счастья. Казалось, это последнее, что может прийти в голову. Но сейчас, когда мужчины могли жениться между собой, казалось, все изо всех сил стараются избежать этого, словно любой намек на привязанность, платоническую или наоборот, каким-то образом является вопиющей ошибкой. Выставленное напоказ, когда это было запрещено, скрытое, когда разрешено, – от этого у Стива мозги закипали. А его кожа болела. Он не часто мастурбировал – только когда его тело требовало этого, что было куда чаще, чем ему хотелось. Но когда он делал это, он думал о других, - о мягких прохладных пальцах Пегги, о больших горячих руках Баки. В основном он старался молчать, не произносить их имена вслух, потому что иначе он чувствовал себя полным идиотом. Он мог стоять под включенным на полную мощность чрезмерно навороченным душем в своей квартире, и все равно ощущать себя грязным, если их имена срывались с его губ, - не в меньшей степени и потому, что он слабо представлял, которое из двух выбрать в какой-то определенный момент. И все же, он тратил на это чересчур много времени. Он никому бы не признался, но хотя бы на какое-то время закрыть вот так глаза и водить руками по телу, которое ему не принадлежало, было достаточно приятно, чтобы он мог представить на себе руки, которые тоже принадлежали не ему. Когда он лежал в постели, он собирал подушки в охапку и зарывался в них лицом, потому что рядом не было тела, к которому можно было прижаться, поглаживал собственными пальцами свои щеки, зарывался собственными пальцами в свои волосы и закрывал глаза. Но становилось все хуже, и он знал это. Иногда ничего не происходило. Люди пожимали друг другу руки, хлопали друг друга по плечу и садились рядом, ну и кому какое дело? Но иногда, в другие дни, в его ладони оказывались такие нежные пальцы, люди сидели так близко, что ему почти не пришлось бы тянуться, чтобы их обнять, он видел чьи-то встречи, когда было бы совсем не странно, если бы у всех участников было куда меньше свободного пространства вокруг и свет был сильнее приглушен. Иногда он видел незнакомцев на станции метро, которые здоровались и целовали друг друга в щеку, - и задумывался о запахе их кожи и мягкости их одежды. В ресторанах и кафе обнимались семьи, а он задумывался, какие крепкие у них, должно быть, объятия. Иногда он представлял это себе, когда видел, - как он бы почувствовал себя в таких объятиях. Представлял руку, с любовью поглаживающую его по спине, как его прижимает к себе кто-то, с любовью и нежностью, пока вокруг мир торопится по своим делам. Были коллеги на работе, которые проходили мимо него и задевали его, потому что были слишком близко, люди, которые тянулись под его руками за чем-то в супермаркете, люди, которые удерживали рану на его животе закрытой, когда его подстрелили, - что в эти дни скорее было неудобством, чем реальным повреждением, но все это были настоящие руки, настоящие пальцы, по-настоящему на его коже. Его кости, казалось, кричат от этой жажды по ночам, и от этого крика у него звенело в ушах. Он мерз, даже когда перегревался, простыни на нем казались слишком прохладными. Посреди ночи его посещали воспоминания о них, на нем или рядом с ним, и их шепот ему на ухо казался достаточно реальным, чтобы по его телу бежала дрожь, но все равно он просыпался в одиночестве. Он знал о современной культуре, он прочел все, что ему выдали. Мужчины могли жениться на мужчинах, женщины могли сочетаться браком с женщинами, люди могли пойти в бар и предложить секс незнакомцам, но вот тут он стопорился. Он не мог заставить себя сделать это. И дело было не в том, что никакого секса до свадьбы, нет, сэр. У него раньше было море секса и никакой свадьбы. И дело было не в том, что он никогда ни к кому бы так не подошел, – хотя так оно и было, но зато множество людей подходили так к нему. Но он отказывал им всем, даже тем, кто явно не занимался подобным постоянно, потому что было в этом нечто такое, что он не мог толком объяснить, но чувствовал, что ему это не подходит, когда задумывался об этом. И так же, как он скорее согласился бы разделить постель с Гейбом или Дуганом, чтобы согреться (и немного для разнообразия), если бы знал, что они не воспримут это неверно (это точно не был бы первый раз, когда кто-то из них слышал о чем-то подобном, и они и так все остальное делали вместе, он точно слышал, как Дуган дрочил минимум один раз и совершенно бесстыдно), он скорее переспал бы с кем-то из членов своей команды, чем с незнакомцем из бара – во всяком случае, свою команду он знал. Они хорошие люди, сильные, быстрые и умные, и он знал их. Он мог им доверять. В качестве друзей они были очень даже неплохи. И привлекательны внешне. Боже, его наметанный глаз художника не упустил это отметить. Во всяком случае, они точно были бы лучшим выбором, чем какие-то безликие, безымянные средства удовлетворения его потребностей. Пусть даже они и не смогли бы полностью отключить электричество, что пробегало по его коже каждый раз, когда чья-то рука оказывалась близко к нему, а потом снова отодвигалась. Но все нормально. Он годами справлялся без этого, верно? Сам себе составлял компанию, использовал собственные руки, получал удовольствие как мог и когда мог – и, по крайней мере, теперь у него это было. По крайней мере, его давление позволяло ему получить стояк, когда бы он этого ни пожелал. По крайней мере, его легкие позволяли ему закончить то, что он начал. И люди вокруг были, разумеется. Может быть, кто-то из спецопераций, кто-то, с кем он завел знакомство, благодаря своим повседневным занятиям. Бегуны, которых он встречал на своей утренней пробежке, официанты и официантки, которые уже знали его заказ наизусть. И он не понимал, почему, после всего, что он видел, говорил и делал, он не мог просто повзрослеть и усвоить, что можно заниматься сексом с людьми, которых ты не знаешь. Это же не настолько за гранью нормальности – хотеть, чтобы тебя обняли, черт побери, боже всемогущий, он хотел, чтобы его обняли. Даже не почувствовать кожу, даже не кожу, просто тепло и близость, кого-то, кто мог бы его обнять и кого он мог бы обнять в ответ, он просто хотел, чтобы его, черт побери, обняли. Он бежал от дамочки с плакатом «Бесплатные Обнимашки», стоявшей на тротуаре, как от чумы, - если бы он ее обнял, он провел бы за этим все утро. Он не здоровался таким образом со всеми остальными членами его команды, хотя они так делали, или с ребятами из спецопераций, или с владельцем кулинарии, который его уже знал, потому что он не хотел сломать им грудную клетку. Он тренировался с Наташей, и некоторыми другими агентами Щ.И.Т., потому что, боже, он всего лишь гребаный живой человек, и, по крайней мере, так он вступал с ними в контакт только на несколько секунд за раз и не мог довести людей до паники тем, что не выпускал их из объятий слишком долго. Его руки сжимались, как когти, мускулы сводило судорогой, а нервы потрескивали, как оголенные провода, в то время, как его кровь и кости пытались выбраться из-под его кожи и найти хоть что-то, но с ним все будет в порядке. Все прекрасно. У него все прекрасно.