Особая связь с друзьями

Нью-Йорк, август 2012 У него была очередная паническая атака. Дело в том, сказал Стив, дело в том, что люди недооценивают, как мало они говорят о чувствах. Ну знаешь, вся эта штука показывай-а-не-рассказывай, сказал он, как люди никогда не говорят «он боялся сказать это», но вместо этого говорят «у него был ком в горле, а руки тряслись, потому что он знал, что одно это способно изменить всю его жизнь», чтобы не получалось так, что вы просто бросаетесь в людей информацией? Так вот это не ново, сказал он. Он сказал, это красивая формулировка, она хорошо подходит для книг и всего такого, но так он раньше жил свою жизнь. Он не был просто болен, сказал он, он не был просто слаб. Нужно было быть сильным, стойким, бесчувственным. Как на войне. Вы сражались, как братья, проводили ночи в спальных мешках друг у друга, когда было холодно, делили последние сбереженные рационы, жались друг к другу в окопах и купались вместе в реках. Выгребные ямы были без стенок, души без кабинок, жизни вместе на линии огня, но никаких задушевных признаний. О том, что на самом деле значило в такие времена слово «дружище», даже написана книга, сказал Стив, – о том, какой хренью мог заниматься отряд из одних мужчин, когда они знали, что вокруг на километры ни одной дамочки. Она улыбнулась. Что, типа, веселье голышом? Стив только пожал плечами. - Ну, парни есть парни, верно? Разговаривать с ней было достаточно легко. Этим они и занимались ведь, они разговаривали: она хорошо умела кого-то разговорить, а Стиву это и было нужно. Кто-то, с кем можно поговорить. А еще Стив не умел врать, совершенно. У него плохо получалось защищаться эмоционально, и ей действительно мгновенно стало стыдно, когда Стив осознал, что он сделал. Разговаривать им было достаточно легко, и она замечала определенные знаки. Стив совершенно не умел разговаривать с людьми, которые заставляли его нервничать, - все эти его Есть, мэм, были непритворными, это было для него щитом в той же степени, что и его хваленый поднос для напитков, – но он постепенно учился разговаривать с ней. Она часто была рядом, когда она была ему нужна, он был с ней на многих заданиях, и она знала, знала, что она, вероятно, не из тех людей, которых Стив Роджерс посчитал бы хорошими, но он вел себя уважительно и смеялся над ее шутками, и ему очень, очень сильно нужен был кто-то, с кем можно было поговорить. Она видела, как он подбирался все ближе и ближе к невидимой черте, даже до того, как их сделали напарниками. А уж с людьми она хорошо умела управляться. И вот они говорили о том, как сильно Стив раньше болел и какими долгими были бруклинские зимы, и Стив описал ей их крошечную квартирку, размером с коробку для обуви, и рассказал столько всего о том, как он кутался с головы до ног, что хватило бы на двенадцать зим, а все оставшееся время он рассказывал, как хорошо его друг все умел, как его друг знал одну такую песню, или что-то такое съел, или купил одну такую книгу, или приготовил одно такое блюдо. Как его друг любил танцевать и никогда не проводил дольше пяти секунд, сидя за столиком в залах для танцев, как его друг был модным и обходительным так, как никогда не удавалось Стиву. Нетрудно было это увидеть, ее никогда не удалось бы одурачить. Ее ошибкой было задавать наводящие вопросы – хотя, вообще-то, это не было ошибкой. Она просто пожалела об этом. Где они жили, ходили ли они вместе гулять, всегда ли зимой было холодно? Потому что Стив говорил много всего: как он сильно уважал Баки Барнса, как сильно он хотел бы, чтобы Баки Барнс мог увидеть будущее, которое всегда так сильно его интересовало, - и Наташа услышала ровно то, что Стив не мог сказать вслух, потому что был чересчур чопорным. Я уважал его, и он был для меня всем. Жаль, что он этого не видит, потому что мне так его не хватает. Поэтому она и сказала кое-что... не то чтобы недоброе, просто несправедливое. И он запнулся. - Ты очень сильно его любил, да? – сказала она, и он приобрел такое выражение, словно она дала ему пощечину. Он сказал: - Что? – словно это была чудовищная мысль. – Нет! А потом он осознал, что было очевидно, что это так. Он осознал, что невозможно спрятать, насколько сильно он любил Джеймса Бьюкенена Барнса, и что он только что упустил свой единственный шанс это замять. Если бы он сказал в ответ он был мне как брат, то мог бы списать чувства на родственные. Если бы он сказал, о да, особенно, когда он орал на меня за то, что я вляпался в очередную драку, это выглядело бы как любая другая близкая дружба. Но вместо этого он сказал «нет». И эта ложь была настолько идиотски очевидной, что единственным вариантом оставалась лишь очевидная истина. И она видела, как он сказал это, и в считанные секунды все эти мысли пришли ему в голову, а потом видела, как кровь отлила от его лица, рот раскрылся на резком вдохе, который был слишком тихим, чтобы его можно было услышать, его глаза широко раскрылись, он отшатнулся, и она поняла; Он никогда никому этого не говорил. - Извини, мне надо выйти, - выдохнул он. У него была паническая атака. Спустя несколько секунд она последовала за ним, потому что он никогда ни от чего не убегал, и подумала, не позвонить ли Клинту, но было бы только хуже, она это знала. Ей пришлось бы сказать ему, почему, только этого еще не хватало, ведь и так уже знала она. И она была уверена, что Стив никогда не простит ее, если она расскажет кому-то еще. Когда она нашла Стива и спросила, в порядке ли он, он был за дверью туалета и издавал такие звуки, словно его подстрелили. Она не знала, тошнит ли его, но слышала, как он бормотал «о боже» и «господи Иисусе» и «я гребаный идиот», и по звуку его голоса было понятно, что даже если его сейчас не тошнит, то вполне может вот-вот начать. - Стив, я хочу, чтобы ты попытался дышать, если можешь, хорошо? Я никому не собираюсь говорить... - Я тоже не собирался! – ответил Стив, и это было куда хуже, чем тошнота, – его голос звучал так, словно он вот-вот заплачет. Она знала, как определить паническую атаку, и, хотя она видела их у Стива только пару раз, она понимала, что в этот раз все может быть особенно плохо. Он переносил их в свойственной ему манере, и у нее ушло очень много времени на то, чтобы разобраться что к чему. Он стремился спрятаться, страдать в одиночестве, но дело было не в том, что он хотел быть мучеником, не в его стоицизме. Он делал так просто потому, что так делали все. Таков был мир, в котором он вырос. Таковы были отношение общества, в котором он родился, и жизнь, которую он вел. Она знала – потому что он ей рассказал – что он плакал по своей матери только дважды, и она знала, что своего друга он оплакивал тоже только дважды. И ни разу это не случилось там, где его могли увидеть. Ни на похоронах, ни в больницах, ни в казармах, ни в военном штабе. В случае с его другом, он утратил контроль над собой, когда тот упал, а потом попытался напиться вусмерть в баре. И это могло бы сработать, если бы не сыворотка. В случае с его матерью, как он сказал, он заперся в спальне, пока не успокоился достаточно, чтобы начать рассказывать о печальных вестях другим. А второй раз после, когда поминальная служба закончилась, когда он вернулся домой, посреди крошечной квартирки размером с коробку для обуви, на диванных подушках на полу, прижимаясь лицом к плечу своего лучшего друга, чтобы заглушить звуки в ночи. Поэтому она ждала. Она ждала, пока он немного не успокоился, пока его дыхание не стало чуть более нормальным, и он уже не звучал так, словно был готов взорваться изнутри. - Стив, я хочу помочь тебе с этим, но мне нужно, чтобы ты впустил меня. И его голос произнес – и вот так она и поняла, что он куда лучший человек, чем она заслуживает: - Открыто. Он даже не запер дверь между ними. Когда она вошла, он выглядел больным, хотя его и не тошнило. Он сидел на полу, опираясь спиной о стену, бледный, потный, трясущийся, и он закрывал рот ладонью и отказывался смотреть на нее. - Стив, ты же знаешь, сейчас это разрешено, - сказала она. Он выдавил горький смешок. – И ты знаешь, что я ничуть не думаю о тебе хуже из-за... - Бога ради, Наташа, неужели ты считаешь, мне есть дело, что ты нахрен думаешь? Он произнес это тихо, в собственную ладонь, едва ли громче, чем шепотом, но на этот раз он посмотрел на нее влажными глазами. Это застало ее врасплох – обычно он так не разговаривал. Он был более вежливым, менее ядовитым, но потом он громко шмыгнул носом, и она достаточно хорошо разбиралась в людях, чтобы понять, что то, что он демонстрировал ей, действительно было гневом, - но он не был направлен на нее. - Это не имеет к тебе никакого отношения, - он отвернулся и закрыл глаза. – Господи, это не имеет к тебе никакого отношения. Он все еще не дышал нормально, он все еще дрожал, но у нее было не так много доступных вариантов. Если бы она позвала на помощь, даже объяснив в чем дело, люди все равно стали бы задавать вопросы. Он воспринял бы это как еще одно предательство. Поэтому она встала на колени на полу рядом с ним и положила одну руку ему на колено. - Раньше доктора постоянно говорили мне, - его дыхание прервалось, - «у тебя нет ничего, что я уже не видел». Можно подумать, это хоть как-то меняло дело, черт побери, когда они ворочали меня и тыкали всякими инструментами и занимались всей прочей хренью. Дело не в том, что они видели, дело в том, что я им показывал. Боже, о боже, я такой идиот. - Стив, - мягко сказала она, со всей добротой, на которую была способна. Сейчас это у нее получалось легче, но она все равно волновалась, что этого могло быть недостаточно. - Мне начхать, что ты думаешь по этому поводу, Нат, что все думают по этому поводу. Но мы ни разу, ни разу, ни одной живойдуше не говорили... Он оборвал себя, покачал головой. - Это была наша последняя тайна. У меня есть жетоны, и люди знают, что я их ношу, у меня есть история, которую учат в школах, но я... - На это больше не смотрят неодобрительно, - ответила она. – Некоторые все равно догадывались, про это написано несколько книг... - Да, но никто не знал точно, - и теперь он начинал и выглядеть так, словно его подстрелили. – Это было только нашим. А теперь ты знаешь. - Я никому не скажу, - сказала она, и он кивнул. Отвел взгляд. - Спасибо. И это прозвучало так, как это говорят на похоронах в ответ на чьи-то соболезнования.

***

Боль от этого прошла, подобное всегда проходит. Или, по крайней мере, он перестал показывать боль от этого. Это стало чем-то, о чем она знала, но они об этом не разговаривали. Его, как она узнала, привлекали оба пола. Но на данный момент, он ни в одном не был заинтересован. Но она также училась, как быть нормальным человеческим другом, а не тем, во что превратила ее Красная Комната, училась, как быть для других всем, чем она могла быть, вместо того, чтобы быть всем сразу, но только для себя одной. Поэтому она спросила Стива об этом мужчине, о том, как у них все началось. - Это было не как в кино, - ответил он, ведь сейчас были фильмы про что угодно. Даже парочка про него самого. Был один фильм, сказал он, который он посмотрел, о двух солдатах, которые прятались в палатках друг у друга и занимались любовью в старых амбарах и руинах замков. И еще один, о двух молодых людях, которые жили в одном здании и бросали друг на друга страстные взгляды. - Это все, - сказал Стив, - полная хрень. Такое нельзя было себе позволить, особенно кому-то вроде Стива. Ведь Стива общество уже воспринимало как обузу, трату времени и ресурсов, лишнюю нагрузку на и без того ужасную экономику первой трети двадцатого века. Баки жил с ним, потому что так было дешевле, и потому, что больше никто не стал бы с ним жить. И, разумеется, Стив хотел его, разумеется, они мылись в одной и той же ванне, в одной и той же комнате, сразу друг после друга, разумеется, они делили постель зимой. - Но если я когда-либо так на него и смотрел, я никогда не позволял ему застать меня за этим. Вся эта кинематографическая чушь, жаркие взгляды, задерживающиеся надолго, – я никогда бы так не сделал. Я и не собирался. Любой другой мужчина убил бы меня за такое, у меня не было причин полагать, что Баки поступил бы иначе. - Но он был твоим лучшим другом, - ответила Наташа. - Ты меня не слышишь. Если бы я ошибся, совсем не многие стали бы колебаться, прежде чем вызвать полицию. Как долго, по-твоему, я выжил бы в тюрьме? Но она следила за ним и научилась читать его выражения, а в один из тех дней, когда ей показалось, что у нее есть шанс, спросила: - Как ты узнал? И он закрыл глаза и медленно покачал головой. - Я облажался. Нарисовал его с одной девушкой, и он у меня получился намного лучше, а я ведь никогда не давал ему никаких намеков. Но, оказывается, когда ты чувствуешь нечто подобное к кому-то, то можно либо сделать как я, и все прятать, либо сделать как он. Искать малейшие знаки. Любую крупицу надежды. И однажды вечером он усадил меня и спросил, люблю ли я его, и я отреагировал ровно так же, черт побери, как тогда с тобой. Но на этот раз Стив произнес это без жара в голосе. К этому моменту у него уже все онемело. - Я спросил, «ты вызовешь ко мне врачей, Бак? Или копов?» А он сказал, «Боже, какой ты идиот», и поцеловал меня, а я... По его взгляду было понятно, что он где-то далеко. - Я помню, что был в шоке и ужасе, а потом он обнял меня. Сжал меня обеими руками, а мой подбородок был у него на плече, и я просто... мы просто... обнимали друг друга. И дрожали. Прежде чем Нат успела заговорить, он продолжил. - Но это было не как в тех фильмах. Мы никогда ничего не делали вне стен нашей квартиры. И уж конечно ничего не делали в Европе. Нас бы... в лучшем случае выперли. Это позор. Нам было бы некуда идти, все, кто нас знал, отреклись бы от нас. Я знал, что один из наших ребят убил бы нас, вне всяких сомнений, - он нахрен ненавидел таких как мы. Нат нахмурилась, осознав, что если все это правда, то... - Не было никаких амбаров или замков или...? – спросила она, пытаясь легонько его подтолкнуть, чтобы он рассказал больше. - Никогда вне стен нашей квартиры. Я поцеловал его в последний раз в нашей гостиной перед тем, как его отправили на фронт. Мы были вместе восемнадцать месяцев. А потом я добровольно пошел в призывной пункт вместо того, чтобы пойти домой к нему в последнюю ночь, что он был там, а потом... Ну, Капитана Америка не могли поймать за чем-то подобным, так ведь? Это то, о чем я сожалею больше всего в жизни. - Но вы сражались бок о бок в Европе два года, - сказала она. Стив кивнул. - Да. Это так.

***

И это могло уничтожить его, теперь она это видела, если бы они позволили этому случиться. Он провел годы с любовью всей своей жизни, но всего восемнадцать месяцев они были любовниками, два года они сражались бок о бок, но скорбел он по нему уже три года. Он провел два года в Европе с женщиной, которая держала его фотографию на своем рабочем столе вплоть до того дня, когда вышла на пенсию и забрала это фото домой. В книгах по истории указывались даты, но никто, казалось, не помнил о том, что для Стива, когда его реанимировали, Джеймс Бьюкенен Барнс был мертв меньше недели, а Пегги Картер поцеловала его меньше часа назад. Все шутки и свидания вслепую, вся неловкость и ненависть к себе... Наташе не удалось его с кем-то свести, не удалось переубедить его или взбодрить. Стив не был каким-то неуклюжим неопытным идиотом – Стив потерял мужа и жену. И это могло его убить. Поэтому она разговаривала с ним, когда только могла. Она появлялась на его пороге по праздникам, потому что он сам никогда их не отмечал. Пасха, Рождество, его день рождения, она приносила еду (он обожал китайскую и мексиканскую кухню) и вкусняшки для комфорта (еще теплую выпечку и горячий шоколад), находила в его квартире одеяла, которые купила ему, и подушки, которые он не использовал для постели, и устраивала им гнездышко на диване. Клинт стал частью этого, потому что Клинт был частью ее жизни, а она была частью жизни Стива. Он либо помещался с ними на диване, либо устраивал насест на другой мебели, и они проводили время рядом со Стивом. Это не было трудно. Клинт узнал про Баки Барнса вскоре после этого, потому что Стив рассказал ему после того, как Клинт пообещал сохранять строжайшую секретность и глубочайшее уважение. Это началось, как задание, но с каждым днем все больше напоминало дружбу, и спустя некоторое время, по крайней мере, Стив казался чуть более стабильным.

***

Так что до нее это дошло задолго до того, как он переехал в Вашингтон в январе 2013-го. Задолго до того, как он отдался в руки Ника Фьюри, – потому что это было легко. И она подошла к этому логически. Она начала обнимать его при встрече, прижиматься губами к его щеке. Он обхватывал ее плечи в ответ и позволял обнять себя – и, разумеется, выпускал ее, когда она отодвигалась. Но ей всегда приходилось приложить небольшое усилие. Ей всегда приходилось отодвинуться самой. Она проводила с ним свободное время, и, что само по себе ее удивило, она делала это потому, что ей этого хотелось. Это не было затруднением, хотя когда-то она считала, что могло бы быть. Он был тихим, тревожным и травмированным, ей это было видно. Если по кому и можно было визуально понять, что у него болит сердце, так это по нему. А когда он не пытался скрывать свои раны, держать себя в руках и истекать кровью, не привлекая внимания, когда его не отвлекали те немногие вещи, что еще были способны принести ему подобие удовольствия – искусство, люди, открытия мира, который для него все еще был слишком новым, - он воплощал собой яркое пламя и непоколебимую силу воли. Она понятия не имела, хотел ли он тренироваться, но предлагала себя в партнеры, когда он этим занимался. Такой человек, этот человек, Стив, он был опасен в такой же степени, как была опасна она. Проницательный, слишком долго принимаемый за слабого. Но он вдобавок был и пронзительно гордым, настолько мужественным, что от этого зубы сводило. Это уничтожило бы его, если бы она позволила этому случиться, поэтому вместо этого она поговорила с Клинтом. Когда они приняли решение, она стала еще ближе к Стиву. Они оба старались этого достичь, но у нее получалось лучше. Она гладила его по волосам, когда он уставал. Разминала узлы в мышцах его спины и плеч (узлы настолько тугие, что когда они исчезали, все его тело обмякало, а ресницы становились влажными от облегчения, она понятия не имела, как он вообще умудрялся сражаться врукопашную с такими узлами внутри). Она садилась к нему слишком близко и висла на нем, а он и бровью не повел и продолжал обращаться с ней как с членом команды. За этим интересно было наблюдать – знать, что он должен был замечать все, что она делала, но все равно это игнорировал. Однажды вечером она спросила, нравится ли ему ее платье? И он обвел ее взглядом. - Это не твой цвет, - сказал он, и его глаза не задержались на ее груди, его переносица не порозовела. Она могла бы заставить его так отреагировать, конечно, но, когда он действовал по своему усмотрению, она в первую очередь была для него подругой. Может быть, это все-таки сработает в их пользу.