Запечатанный

      Так ярко и пронзительно светить звёзды умеют только в море или в пустыне.       Лиэнн внимательно глядела на них, а пустынные звёзды разглядывали её в ответ.       Сияли и переливались, пересмешничали и блестели, и в сочетании с садом, раскинувшимся вокруг, создавали картину настолько фантасмагорично прекрасную, что даже у Лиэнн, красотой наевшейся с детства, перехватывало дыхание от восторга.       И никак не верилось, что за стенами — беспощадные зерриканские пески.       Сад был наполнен звуками ночи, дивный, дышащий, живой и разумный.       Жаждущий, выражаясь высокопарно, любви.       Лиэнн знала, что стоит Повелителю Джиннов пошевелить бровью, как из-под земли вырастут прекрасные ненастоящие человеческие девы, готовые исполнить любое, абсолютно любое желание.       Впрочем, сегодня вечером Цветам довелось лишь накрыть для них ужин с игристым вином.       Девушек из сада Лиэнн про себя окрестила «d'hoine, которые не d'hoine»: по виду явно не эльфийки, хоть и пригожи неимоверно, но и как людей их воспринимать сложно.       Тем более теперь, когда она знает.       Знает, что они такое.       Сидящий напротив неё Правитель Эблы, одетый настолько вычурно, что аж в глазах рябило — зерриканский обычай, ничего не попишешь — обдумывал её слова.       Вероятнее всего, ответ на её вопрос был ему известен давно, и раздумывал он исключительно над политическими вытекающими.       Лиэнн терпеливо ждала.       Многослойные золотые одежды, тщательно уложенные волосы и борода резко контрастировали с мозолями на руках Повелителя Джиннов.       Лиэнн этот человек (если он был человеком) однозначно нравился.       Никакого лишнего пафоса и вертихвостства, собранность и конкретика.       С таким можно и нужно вести дела.       Не то что, не к месту будет даже и вспоминать, некоторые из Aen Seidhe.       — Это возможно, — веско сказал он наконец. — Джинн сможет открыть для Вас Врата Миров, ваш пресловутый Ard Gaeth.       Лиэнн церемонно, с достаточной долей вежливости склонила голову, внутренне ликуя.       Значит все было не зря!       — Правда, есть некоторые моменты… Например, то, что джинн, заключённый в человеке, и портал — это вещи несовместимые… Человек просто сразу умрёт, а джинна вы потеряете… Или то, что джинны умеют заглядывать за грань… и достаточно… хм…своевольны…       Аниах замолк и долго с прищуром смотрел на неё, словно раздумывая, стоит ли продолжать дальше.       — Когда-то, — начал он, — я там был. Воевал там, на Севере, в Темерии. Кто знает, сложись судьба иначе, может, мне пришлось бы убивать тех самых эльфов, которых вы, госпожа Ра Риен, сейчас пытаетесь спасти.       Лиэнн пожала плечами. Благородство её намерений было Аниахом сильно преувеличено.       А кроме того, хорошо известно, что история сослагательных наклонений не терпит.       — Всё сложилось, как сложилось. Вы напрасно думаете, что мною движет ненависть к людям. Вовсе нет. Они мне даже интересны.       Аниах усмехнулся себе в бороду.       — Знавал я кого-то, — сказал он, помедлив, — кто мне говорил абсолютно то же самое.       Лиэн понимающе улыбнулась.       — Аваллак’х не всегда столь надменен, как кажется.       Повелитель Джиннов улыбнулся ей в ответ.        — То был не Аваллак’х, нет… Моя уважаемая госпожа Ра Риенн, то был дракон.       Улыбка Аниаха стала ещё шире       — Я знавал его как Борха Три Галки и всегда удивлялся, почему человеческий облик он любил больше всего. Непревзойденные Хранительницы Драконов и изнеженные, предназначенные для альковных ласк Цветы, — по сути одно и тоже. Тот же базовый набор генов, тот же алгоритм создания… Но уже потом одних с рождения учат убивать, а других — быть усладой глаз и всего остального…       На этих словах Аниах слегка поморщился.       И Лиэнн в который раз удивилась тому факту, что к бесконечно красивым женщинам Повелитель, кажется, был равнодушен совершенно.       Пресытился.       Аниах же продолжал, обращаясь больше к себе, чем к Лиэнн.        — …Вот и вся разница… Не важно кем ты родился, важно кем ты стал… Но они, конечно, крепче, куда крепче людей… Иначе та, кого вы ищете, была бы уже мертва — джинн сжигает обычного человека изнутри заживо…       Лиэнн знала, что это один из способов, вероятно, самый любимый, здешней смертной казни.       Запечатать джинна в человеке и потом смотреть, сколько человек протянет.       Хотелось надеяться, что Повелитель Джиннов не вознамерится поведать подробности. Будь на его месте Эредин Бреак Гласс… Тот бы вкусно, с наслаждением и в деталях расписал, что да как.       Разжевал бы поминутно, со всеми подробностями, про кровь и кишки.       И пришлось бы, твою мать, вежливо слушать.       Но Аниах на этой теме не зациклился.       — Вам придётся договориться. И придётся быть поскромнее… Джинны могут быть бесконечно коварны и мстительны. Исполнят желание, но так, что тот, кто желал, кровью захлебнётся… Не будьте жадными — возьмите лишь одно… Одно желание. А два подарите. Одно — джинну, а одно — Цветку. И тогда Вам не придётся никого заставлять, уговаривать или шантажировать. Все сами всё сделают. Сделают за Вас.       Лиэнн настороженно, с крайне напряженной внимательностью слушала и понимала, что он прав.       Это было умно.       Да и жадностью Ра Риены не страдали никогда. Не путать с бережливостью и расчётливостью.       Лиэнн навсегда запомнила сказку, которую ей и братьям рассказывал отец, о двух рыцарях, одном глупом, другом умном, и драконе, который совершенно не горел желанием вступать с назойливыми солдатами удачи в конфликт.       Может, это тоже был Борх Три Галки?       Но в те стародавние, забытые времена драконы ещё жили в пещерах, набитых на всякий случай сокровищами, а не разгуливали по миру в компании Хранительниц.       Первый рыцарь был эльфом, и поэтому благороден, светел лицом, помыслами, ну и всем остальным. Когда он пришёл к пещере дракона, тот предложил ему пятую долю от своих сокровищ и пару удачно выпавших зубов, как доказательство того, что эльф ящера якобы убил, закопал, а сокровища отнял.       Дракон хотел сна и покоя, а не кровавых разборок. Эльф согласился, проявил светлое благородство. Ну и денежки ему не помешали, конечно. Спустился в город победителем и зажил в богатстве и почете — так и прожил до конца своей длинной, очень длинной жизни.       Через многие годы к дракону нагрянул другой рыцарь, и тот был уже d'hoine. Дракон, удивившись такой настырности местного населения (и пяти веков поспать не дали), предложил человеку тот же уговор, что и эльфу.       Но грязному, жадному d'hoine пятая доля показалось слишком малой — бряцая латами, глупый pavien стал требовать всё.       Тогда дракон разозлился и в один присест рыцаря сожрал.       А потом ещё выбрался из пещеры и подпалил пару-тройку близлежащих поселений, что б другим d'hoine неповадно было.       Вот куда заводит жадность.       Жадность и неуважение к драконам.       Правитель Эблы тем временем продолжал:       — Желание джинна предугадать не сложно… — Аниах снова встал, прошёлся взад-вперёд. — Дайте ему свободу… Пусть улетит в страну джиннов… Я готов пожертвовать одним джинном, чтобы оборвать все нити, ведущие к Эбле. Что же касается Цветка… если её ещё можно назвать Цветком… — он скрестил руки на груди. — Вы не замечали, госпожа Ра Риен? Всё, что какое-то время бегает на воле, превращается в нас, людей, или оказывается нами, людьми, просто сожрано? Ваши замечательные Aen Seidhe через пару сотен лет растворятся в человеческой массе как миленькие, ну и нескольких перебьют…       Правитель Эблы сделал вежливо-жалостливое лицо, как будто до судьбы горстки каких-то там Aen Seidhe ему действительно было дело.       Лиэнн это пренебрежение почему-то неприятно кольнуло.       Крайне неприятно.       Скоя’таэли, да и прочие эльфы скоро исчезнут из этого мира, из мира, в котором есть Зеррикания, Темерия, страшный Нильфгаард и подлая долина Цветов, — вмешайся Ра Риены или нет. Вымрут, как зеркальные виверны.       Грустно, но факт.       И не в правилах Ра Риенов было малодушно убегать от фактов.       Как показал опыт, если завернуться в красный плащ, сделать зверскую рожу и вообразить себя властелином вселенной, игнорируя эти самые факты, результат будет так себе.       — Здесь мне нечего вам возразить. Знаете что, у меня есть одна догадка, смелая догадка… — Лиэнн помедлила, собираясь с мыслями. — Я думаю, что миры, наши с вами миры, вселенные если хотите, обладают неким разумом, непостижимым для нас с Вами… и сами выбирают кому в них жить. Например, в моём мире бесконечно редко рождаются человеческие дети, хотя людям спариваться между собой никто не запрещает, наоборот — мы всячески этому способствуем. Слуги-d'hoine, рожденные на Тир на Лиа, впитавшие с молоком матери наши порядки, ценятся куда дороже тех, кого удается похитить из других миров на Спирали. А в этом мире — то же самое с эльфами… и не только со стариками Dol Blathanna.       Лиэнн посмотрела куда-то в глубину сада и закончила:       — Я думаю, каждый мир просто сделал выбор, вот и всё. Для этого есть удобное слово — Предназначение.       Аниах согласно закивал головой. О северной концепции предназначения, он, повоевав в Темерии, не мог не знать.       — Госпожа Ра Риен, — сказал он задумчиво — Я думаю, вы правы. Подобные мысли не раз приходили и мне… Жаль, что ни я, ни вы за эту грань так и не заглянем.       Он вздохнул.       — Но вернёмся к нашей проблеме. Предложите бывшему Цветку не только жизнь, но и гарантированное благополучие. Если правильно распорядиться желанием, горя можно не знать до гробовой доски. Эгоизм и желание лёгкой жизни у нас, людей, не перебить ничем.       Лиэнн, в том что Повелитель Джиннов — человек, крепко сомневалась.       Очень крепко.       Хотя, если рассуждать логически, а не так, как это делает Эредин Бреак Гласс, то значения это не имеет совершенно никакого.       — Ваш план, — она снова замялась, — более чем разумен. Спасибо. Один вопрос: как я найду ваш потерявшийся Цветок? Дайте мне хоть что-нибудь — имя, примету, хоть малость…       Аниах провел пальцами по напомаженной золочёной бороде.       — Имя — конечно же нет! — сказал он, непонятно пожав плечами. — Но я покажу вам кое-что…       И поднялся из-за стола.       Они прошли через сад, ночью поражающий своей красотой ещё больше, чем днём.       Узорные ирисы, величавые георгины и игривые астранции, казалось, светились в темноте мягким золотистым светом.       Золотые сокровища в сказочной пещере дракона.       Через несколько шагов послышалось журчание воды, и Лиэнн увидела тропинку, ведущую на явно искусственно созданное, аккуратно выложенное камнями возвышение: насыпной холм, широкий и плоский.       Она подошла ближе, и стало видно, для чего была сделана эта насыпь.       Насыпь окружала запруду, природное полукруглое озерцо.       Сквозь розовые с прожилками камни росли, переплетаясь листьями, роскошные, огромные, сияющие плавленым золотом, лилии. Величавые цветы приветливо покачивались в такт их тихих, осторожных шагов.       Светящаяся чистым золотом вода в озере бурлила и вздымалась, как готовящийся в котле суп.       Лиэнн на минуту показалось, что это и не вода вовсе.       — Вот она, — брешь между мирами, — голос Аниаха был тихим и торжественным. — Вот он, — Источник джиннов.       Повелитель джиннов сделал сложный жест рукой, и вода перестала бурлить, разгладилась.        — Подойди и увидишь…       Лиэнн неловко забралась по насыпи, страшась своим грубым вторжением испортить безупречный узор прихотливых лилий. Каблуки остроносых сапог нещадно скользили по розовому камню.       Встав на самый краешек, опустилась на одно колено и заглянула внутрь.       Водная гладь приветливо засверкала, отливая позолотой, и Лиэнн…       …к немалому своему удивлению увидела в ней Киарана аэп Эасниллена…       Он скакал на огромном, караковом, неожиданно знакомом Лиэнн жеребце, и за ним явно кто-то гнался.       Вокруг были ветки, листья, сучья, трава и сухостой. Лес принимал эльфа в свои объятия, защищал его.       И того, кто сидел, съёжившись, боком перед ним в седле. Маленькая по сравнению с Киараном фигурка, завернутая в эльфийскую стеганку. Было видно так хорошо, что Лиэнн разглядела даже пятна от крови, пропитавшей стеганку насквозь.       Лиэнн напряженно вглядывалась в воду, надеясь увидеть хоть какую-то подсказку и отчаянно недоумевая, какое отношение правая рука Грозы Севера имеет ко всему этому…       Но видно ничего не было, одни хлещущие ветки и вздымающиеся конские бока.       По воде прошла рябь и картина изменилась.       И снова там был Киаран.       Заклинило Источник на нем, что ли?       На этот раз он был в чем мать родила и страстно обнимал какую-то девицу.       Брови Лиэнн взлетели.       Неожиданно…       Любовников было видно очень четко, Лиэнн могла различить даже шрам на напряженной ягодице Киарана, который держал сидящую на его бёдрах женщину практически на весу.       Ого! С пылом и с жаром!       Глаза эльфа были закрыты, губы что-то шептали. Он ритмично вколачивал свою любовницу спиной то ли в стену, то ли в дерево, то ли во что ещё — не разобрать.       Девушка тряхнула богатыми, но короткими волосами, мягко и не до конца отстраняясь и охотно позволяя Киарану целовать её шею и ключицы.       И открыла взгляду Лиэнн абсолютно круглые дхойновские уши.       Но на насилие над пленницей это похоже явно не было.       Человечка получала от процесса явно не меньшее удовольствие, чем сам Киаран.       Скрестила какие-то слишком уж изящные для d'hoine лодыжки на эльфской талии, чувственно обнимала его за шею.       Тело d'hoine с удовольствием вторило каждому толчку эльфа, девица сладко изгибалась, ловила фрикции бедрами. Нижняя губа у неё была закушена, на лице — нега.       Они танцевали в едином ритме и, наверное, это было более чем приятно.       И тут до Лиэнн начало медленно доходить.       Она хотела увидеть Цветок — Источник Джиннов ей Цветок и показал.       С ума сойти.       Вот Иорвет-то удивится!       Киаран в видении Лиэнн с протяжным, низким стоном толкнулся в последний раз и замер, тяжело дыша.       Девица в его руках тоже обмякла.       Затем медленно, очень медленно Киаран опустился сначала на колени, а потом — так же медленно сел, опираясь спиной на невидимую преграду и крепко прижимая свою любовницу к себе.       И улыбнулся.       Лиэнн четко видела, как черные, густые, похожие на крылья бабочки ресницы щекочут эльфскую скулу. Как человечка к Киарану льнет.       И какая смуглая, не по-северному смуглая кожа у этой красивой d'hoine.       Которая на самом деле, как Лиэнн теперь догадалась, вовсе и не d'hoine.       Девушка вдруг отстранилась от эльфа, по-птичьи склонила голову, прислушиваясь. В огромных, черных глазах отразилось беспокойное внимание, как будто вопреки всякой логике она вдруг почувствовала, что за ними наблюдают.       Но тут Киаран поймал человечкину руку, прижался к костяшкам пальцев губами.       Ласково погладил девушку по щеке, поцеловал в висок. Та, улыбаясь, снова склонилась к нему, что-то быстро зашептала в острое ухо.       Вечно сдержанный и корректный аэп Эасниллен задорно, по-мальчишески рассмеялся, откинув голову. Лиэнн удивлённо вскинула брови: она и представить себе не могла, что он может так смеяться.       Просто таким счастливым она его не видела никогда.       Стыдно было это признавать, но Лиэнн стало до чёртиков завидно.       Ей уже давно сравнялось семьдесят, Киаран был всего-то на пару-тройку лет старше, но подобного, что греха таить, не было никогда.       Одни политически целесообразные потрахушки, да вот в последнее время — дурацкая безответная влюблённость.       Которая только раздражала, как наполовину сломанный ноготь.       А как хотелось бы узнать, каково такое, именно такое счастье на вкус…       Если это, конечно, то, чем кажется.       Аниах терпеливо поджидал свою гостью, любуясь на золотой, раскидистый лилейник, изящно перемежающийся игривыми настурциями и прочим весело золотящимся разноцветом. Настоящие цветы в отличие от прекрасных цветочных женщин правителю не надоедали никогда.       — Я не совсем уверена, в том что видела … — Лиэнн всё ещё не могла отойти от реалистичности картины.       Странное чувство, как будто любовники остались в соседней комнате.       — И не знаю, зачем…       Аниах в задумчивости гладил лепестки огромной рудбекии, любуясь тем, как на каждом из них золото переходит в чёрное, образуя четкую грань.        — Если источник показал это вам, значит, на то была причина… Знаете ли, уважаемая госпожа Ра Риен, джинны не ошибаются. Не ошибаются никогда.

* * *

      Трисс проснулась резко, в один момент, будто от толчка, от резкого окрика.       Её прошибла магическая, острая, неконтролируемая волна чужой, отчаянной, мечущейся боли.       Мысленный вопль, который не слышит никто.       Где-то что-то происходило, что-то страшное, но Меригольд никак не могла пока понять, что и где.       Она поднялась с лежанки, радуясь, в порядке исключения радуясь, что сегодня ночует одна. Ведьмак её обществом в последнее время, скажем так, пренебрегал.       Быстро натянув первое попавшееся платье, Трисс выбралась из шатра.       Летняя, цветущая, наполненная сочным травяным запахом ночь казалась безмятежной.       Но это только казалось.       Чутье гнало Трисс направо от костров, к тому шатру, рядом с командирским, где жили Лютик и Ирис. Когда-то здесь был ещё Геральт, потом переместился к ней (чародейский шатер отличался повышенным комфортом), а следующее за этим додумывать не хотелось.       Оставалось надеяться, что Геральт коротает ночи за пьянкой с кем-то из отряда.       Лютик же с Ирис, кажется, прекрасно ладили друг с другом, жизнь в одном шатре их совершенно не смущала: на войне многие условности становятся излишни. Их проживание вместе было даже логичным, так как они были единственными, не имевшими в лагере Полосок более-менее определенного статуса.       Часто с ними сиживал и Тринадцатый: Ирис вроде у него во внештатных ученицах ходила.       Их всех, может и с натяжкой, но можно было считать друзьями.       Мерзкий голосок внутри немедленно подсказал Трисс, что, вот, дескать, Ирис, несмотря на коровьи очи, упругий, как орех, зад и вопиюще неопределенные перспективы в будущем, куском мяса на подносе перед мужчиной не ложится, а она, Трисс…       Трисс горестно вздохнула и откинула навес.       И с первого взгляда ей стало понятно, что все плохо.       Тело Ирис выгибалось струной от внутренней, яркой, магической боли, рот был раскрыт в немом крике. Именно этот беззвучный вопль и разбудил Меригольд. Чародейка осторожно подошла, откинула края одеяла, и… едва устояла на ногах, почти отброшенная турбулентной магической волной.       На зерриканке была свободная безрукавка, бывшая когда-то мужской рубашкой, руки и ноги полностью оголены и чародейка зачарованно наблюдала как под гладкой смуглой кожей пляшут то исчезая, то появляясь вновь, золотые светящиеся всполохи.       Ирис задыхалась во власти магического сна.       Позже, когда Трисс поведает эту историю Ложе, Шеала де Тансервилль недоуменно спросит, как могла она, столь опытная и прошедшая полный курс обучения в Аретузе чародейка, пренебречь простым, известным даже глупым первокурсницам правилом.       Видишь неизвестную тебе магию — не приближайся.       Шкуру береги.       Тем более, магия предупреждала, пыталась оттолкнуть.       А Трисс станет, подняв подбородок и избегая взгляда Йеннифер, вещать про Предназначение, которое не скупится выкладывать себе дорогу неразумными поступками.       Шеала же будет немерено злиться — из-за этого она потеряла место придворной чародейки. Шеала де Тансервилль, несмотря на одаренность и прекрасную разносторонность этого необходимого Ложе дара, была самовлюбленной, с прибабахом на всю свою голову, истеричкой.       Поэтому остальные члены Ложи будут лишь сухо кивать.       Поддержать Шэалу не поспешит никто.       Коснувшись плеча Ирис, Трисс сразу же оказалась в её сне.       Вот так мгновенно, без зелий, без заклинаний, без впадения в транс — так просто, как не бывает: всё-таки магия джиннов — самая сильная.       Они с Ирис стояли на небольшом холмике, в военном лагере, но это был не тот лагерь, в котором они уснули.       Лагерь был больше, многолюднее, а шатры — куда богаче. Тут и там виднелось изображение единорога.       — Герб Каэдвена, — припомнила Трисс.       И в этом лагере бесновалось чудовище.       Чудовище убивало.       Всех, без разбору.       Смерть танцевала и хохотала рядом с этим человеком.       Он двигался быстрее, жёстче, чище, экономнее, чем любой из окружавших его солдат.       Успевал всегда на долю секунды до.       Клинок его пел, напившись крови, а он ещё успевал метать ножи, неизменно попадавшие в цель.       Жал кровавую беспощадную жатву.       Каэдвенские горе-вояки отправлялись один за одним к праотцам, но безумцу всё было мало. С липким, сковавшим душу ужасом Трисс увидела, как человек хладнокровно и чётко всадил очередному противнику кинжал прямо в глаз.       В этот момент Меригольд почти вырвало.       А потом, через долю секунды, она узнала синий полосатый мундир и шаперон на голове безумца.       От этого узнавания Трисс закричала так, что голосовые связки, казалось, порвутся, лопнут — не выдержат напряжения. И с отчаянием поняла, что не издает ни звука.       Тьма затопила Трисс и приготовилась сожрать.       И вдруг всё кончилось.       Она упиралась лбом в чьи-то колени, а потом чьи-то руки аккуратно подняли её за плечи.       Руки были мягкие, нежные и приятно пахли.       Вокруг снова была непроницаемая спокойная, тихая ночь, а звуки сражения постепенно умолкали в ушах.       Трисс, рвано хватая воздух, огляделась по сторонам.       Лютик даже не проснулся.       Ирис сидела напротив неё, держа её за плечи, и черные глаза зерриканки показались Трисс бездонными озёрами, в которых плескался страх, помноженный на боль.       — Этого ещё не произошло, — сказала Ирис. — Этого ещё не случилось.       А потом прибавила совсем отчаянно:       — Помоги мне. Помоги мне, чтобы этого не было, Трисс.