Чувство ритма

      Джисон спотыкаясь бежал по лестнице, потому что ждать лифт показалось слишком долгим, слишком спокойным, слишком похожим на возможность передумать. Мокрые кеды неприятно шлёпали по ступеням, чехол бил по спине, дыхание срывалось в неровный ритм. В груди было пусто, будто оттуда вынули что-то важное и забыли положить обратно, оставив только холодную полость, в которой теперь гулял сквозняк.

Он не должен был уходить.

Эта мысль догнала его уже у выхода из подъезда и вцепилась в затылок.

Не должен был.

      Минхо возился с котёнком, пошёл за зарядкой, потому что телефон у Хана почти сел. Минхо не спросил лишнего. Не давил. Не заставлял объяснять, куда тот так рвётся. Просто дал полотенце, еду, тепло, место, где можно было пару минут посидеть на полу и не делать вид, что всё под контролем. И именно поэтому Джисон ушёл. Потому что в той квартире было слишком легко остаться.              На улице дождь ударил по лицу так резко, будто решил напомнить, что реальность терпеливо ждала его у подъезда, мокрая, злая. Джисон зажмурился, втянул голову в плечи и побежал к метро, почти не разбирая дороги. Вода тут же просочилась в кеды с новой силой. Где-то в кармане лежали банановое молоко, кимбап и токпокки, купленные человеком, который три раза успел сказать, что ничего ему не покупал. От этого становилось только хуже. Он мог бы остаться и поесть своё любимое блюдо. Мог бы посидеть рядом с котёнком. Мог бы, наверное, впервые за несколько дней не бежать. Но Хан Джисон, как выяснилось, был человеком выдающихся талантов: мог играть сложнейшие риффы, импровизировать на сцене, врать маме бодрым голосом, спорить с Минхо и сбегать из мест, где чувствовал себя в безопасности.              До станции он добрался мокрый насквозь. На платформе людей стало меньше, чем раньше, но всё равно достаточно, чтобы каждый взгляд казался подозрительным. Джисон прислонился плечом к колонне, сжимая ремень гитарного чехла. В голове ужасно неприятно звенело.       Поезд пришёл быстро. Джисон вошёл в вагон, сел у двери и тут же почувствовал, как тело предательски расслабилось. Нельзя. Если расслабиться, можно отключиться прямо здесь, уткнувшись лбом в мокрый чехол, а потом проснуться где-нибудь на конечной, в компании уборщика, двух голубей и позора. Он достал телефон. Два процента. Экран осветился на секунду, показывая время, потом молчаливо потух. — Предатель, — выдохнул Джисон. Пассажир напротив поднял глаза. — Не Вам, — торопливо пояснил Хан и тут же уставился в пол.       Станции тянулись одна за другой. В тёмном стекле напротив отражался он сам: мокрый, бледный, с глазами, под которыми усталость расползлась мутными кругами. Выглядел он так, будто его вынули из стиральной машины после нескольких стирок подряд.       На своей станции он вышел почти механически. Тело знало маршрут лучше головы. Лестница, длинный переход, знакомый гул, продавец у маленького киоска, запах влажной плитки, кофе из автомата и чужих спешащих шагов. Здесь всегда было шумно, даже поздно вечером. Люди проходили мимо плотным потоком: кто-то с пакетами, кто-то с зонтом, кто-то с лицом, на котором уже заранее написано «не подходите, я сам еле иду».       Джисон нашёл место у стены, недалеко от выхода. Там поток людей двигался медленнее, а акустика была не такой мерзкой. Он поставил чехол на пол, раскрыл его, вытащил гитару и на секунду задержал ладонь на корпусе. — Ну что, родная, — тихо сказал он, — опять работаем сверхурочно.       Гитара холодила пальцы.Первый аккорд вышел грязным. Джисон поморщился, встряхнул кистью и попробовал снова. На третий раз звук лёг ровнее, на четвёртый уже стал похож на музыку. Он начал с чего-то простого, знакомого, такого, где руки могли двигаться почти без участия головы. Голос сначала не слушался, цеплялся за горло, хрипел. Потом разогрелся. Или просто понял, что от него всё равно не отстанут. Люди проходили. Монеты звякали редко. Кто-то бросил мелочь, не замедляя шаг. Кто-то остановился на полминуты, дослушал припев и ушёл, даже не посмотрев в чехол. Девушка в длинном пальто положила купюру и улыбнулась, но Джисон был настолько усталым, что не смог улыбнуться в ответ нормально. Получилось что-то среднее между благодарностью и просьбой не спрашивать, как он. В какой-то момент он сбился на бридже, хотя знал песню наизусть. Пальцы будто на секунду забыли, куда должны идти. Джисон замер, быстро подхватил ритм и сделал вид, что это была импровизация. Несколько прохожих даже не заметили. А он заметил. И это застряло под кожей занозой.       После третьей песни живот сжался так резко, что он едва не пропустил вступление. Джисон доиграл куплет, резко оборвал мелодию и встал рядом с чехлом, облокотившись о стену. Монет было немного. Пара купюр. Недостаточно. Смешно мало, если сравнивать с суммой, которая висела над ним, как слишком низкий потолок в маленькой комнате. Он достал из кармана банановое молоко. Пачка была тёплой от тела, чуть помятой. Джисон покрутил её в руке. Перед глазами всплыл Минхо, с таким лицом сунувший ему еду, будто совершал правонарушение.

«Это чтобы твой желудок не издавал странных звуков».

      Джисон тихо усмехнулся, но смешок вышел ломким. Он проткнул трубочкой упаковку и сделал несколько глотков. Сладкое молоко оказалось болезненно вкусным. Слишком мягким для этого перехода, слишком домашним для мокрой плитки и чужих подошв. Потом он съел кимбап. Сначала торопливо, стоя у стены, потому что боялся, что, если сядет, уже не поднимется. Потом медленнее. Рис, водоросли, яйцо, овощи. Простая еда, но желудок встретил её так, будто ему наконец прислали гуманитарную помощь. Токпокки, конечно же, остыли, соус стал гуще. Джисон открыл упаковку и тут же вспомнил, как Минхо с каменным лицом заявил, что взял их себе. Себе. Человек, который сам сказал, что не любит острое. Великая легенда кулинарного самообмана. — Себе, как же, — пробормотал Джисон и отправил кусочек в рот.       Остро. Не убийственно, но ощутимо. Он зажмурился, шумно вдохнул носом. Желудок возмутился, но не так яростно, как мог бы. Кажется, кимбап немного смягчил удар. Но, кажется, острота не собиралась оставлять организм музыканта в покое. — Ничего, — сказал он сам себе. — Мы с тобой многое пережили. Мужчина, проходивший мимо, посмотрел на него с осторожностью. Джисон сделал вид, что разговаривал с гитарой. Так даже звучало правдоподобнее, но не менее странно.       Он играл ещё долго. Пока пальцы не начали ныть, пока голос не стал садиться, пока спина не заболела от ремня и мокрой одежды, пока последние люди в переходе не стали редкими и сонными. Когда поток совсем истончился, Джисон собрал мелочь, пересчитал купюры и записал сумму в заметки на телефоне, который успел ненадолго ожить. Число выглядело жалко. Слишком мало.       Дом встретил его темнотой, скрипом двери и запахом сырости, который он принёс на себе, как трофей сомнительной ценности. Джисон поставил гитару у стены, снял кеды и сразу понял, что один из них издаёт звук даже в неподвижном состоянии. Это было уже не обувь, а маленький болотный организм. — Завтра разберёмся, — пообещал он без энтузиазма. Квартира была холодной. Тумба в коридоре стояла на своём месте, подозрительно тихая, будто выжидала подходящий момент для драматичного падения. Джисон бросил на неё усталый взгляд. — Только попробуй.       Тумба промолчала, но как-то неубедительно. Он стянул с себя куртку, мокрую футболку, повесил всё на спинку стула, который давно перестал сопротивляться судьбе. Потом хотел размотать шарф и замер. Шарфа не было. Джисон хлопнул себя по шее. По плечам. По куртке. Заглянул в рукав, будто шарф мог от стыда спрятаться там. Потом в сумку. Потом в чехол. Нет.       Внутри что-то неприятно ёкнуло. Шарф остался у Минхо. На полу чужой квартиры. Рядом с котами, которые смотрели на него как экзаменационная комиссия. Джисон медленно прикрыл лицо ладонями. — Отлично, Хан. Браво. Слов нет.       Нужно было написать Минхо. Нужно было хотя бы извиниться. Но телефон лежал на столе мёртвым кирпичом, а в груди от одной мысли о сообщении становилось тесно. Что написать?       «Прости, что сбежал»?       «Прости, что использовал твою квартиру как перевалочный пункт»?       «Как котёнок?»       Нет. Последнее было уже слишком. Потому что правда хотелось узнать. Джисон поставил телефон на зарядку, не открывая чат. Часы показывали 4:26. Будильник стоял на 8:00.

Три с половиной часа.

      Если лечь прямо сейчас, можно успеть поспать три с половиной часа. Если не думать. Если не прокручивать лицо Минхо, когда он вытирал котёнка. Если не вспоминать запах омурайсу. Если не считать деньги. Если не думать о бридже, который всё ещё не сходился. Джисон сел на край кровати. Посмотрел на ноутбук. Посмотрел на гитару. Посмотрел на кровать. Сейчас она выглядела как райское предложение, оформленное серым мятым покрывалом. Но на столе лежали ноты, чужие партии, которые всё ещё надо было восстановить, сверить, переписать, подогнать под Минхо, под группу, под выступление, под реальность, которая не собиралась становиться мягче только потому, что у Хана болели глаза. — Только бридж, — сказал он в пустоту, будто серые стены умеют слышать. — Разберусь с бриджем и спать.       Комната, к счастью, не умела смеяться. Он включил ноутбук. Экран вспыхнул слишком ярко, резанув по глазам. Джисон поморщился, нащупал очки и надел их, потому что линзы давно стали вязкими и мешающими. В отражении тёмного экрана мелькнуло лицо: бледное, измученное, с ещё мокрыми волосами, в очках, которые он всё ещё не любил. — Красавец, — пробормотал он без выражения.       Файл с партитурой открывался медленно. Аудиозапись оригинальной репетиции шипела, как и фон, Чонсу в нужном месте играл не так чисто, как хотелось бы, и из-за этого разобрать партию было особенно трудно. Джисон поставил фрагмент на повтор.

Бридж.

Снова.

Снова.

Снова.

      Клавиши в записи уходили под гитару, потом выныривали короткой фразой, затем снова терялись за ударными. Джисон останавливал, отматывал, прислушивался, пытался подобрать аккорд, записывал, стирал, снова слушал. Нет. Не то. Ещё раз. Пальцы сами отбивали ритм по столу. Глаза слипались. В какой-то момент он поймал себя на том, что смотрит в одну точку уже несколько минут, а запись давно закончилась. Он ударил себя ладонями по щекам. — Соберись.       Снова запись. Бридж. Оригинал. Его версия. Опять оригинал. Он слышал, что не сходится. Не мог понять где. Будто вся песня была замком, а у него в руках ключ, похожий на правильный, но не входящий в скважину до конца. В 5:38 Джисон разобрал один блок. В 6:12 понял, что разобрал неправильно. В 6:47 наконец поймал мелодию, но не был в ней уверен. В 7:03 у него затекла шея. В 7:19 он случайно открыл чат с Минхо.       Последнее сообщение было старое, про котов. Суни и Дуни. Фото, на котором два пушистых владельца чужой квартиры смотрели в камеру с разной степенью снисходительности. Джисон посмотрел на экран слишком долго. Пальцы сами набрали: «Как Дори?» Стёр. Набрал: «Шарф у тебя?» Снова стёр. Набрал: «Прости, что ушёл». Стереть оказалось труднее. Но всё равно стёр.       Будильник заорал в восемь ровно, когда Джисон сидел за столом, уронив подбородок на руку. От резкого звука он дёрнулся так сильно, что чуть не снёс кружку, стоявшую рядом с ноутбуком. В ушах неприятно шумело. — Я не спал, — сказал он будильнику с обидой. — Технически, ты опоздал.       Будильник, не проникнувшись этими словами, продолжил орать. Через час Джисон уже бежал к студии. Слово «бежал» было щедрым. Скорее двигался вперёд с усилием злости и врождённым упрямством. Перед входом в здание он резко свернул к автомату с кофе, который стоял в углу холла, освещённый холодной лампой, и выглядел как единственный объект, который мог ему помочь. — Ну давай, дружище, — пробормотал Джисон, засовывая купюру. — Только не подведи. Автомат задумался. Слишком долго. — Не смей… Внутри что-то щёлкнуло, загудело, пластиковый стаканчик упал в отсек. Кофе полился тонкой струёй. Запах был такой, будто кто-то попытался объяснить слову «кофе» его обязанности, но оно отказалось их принимать. Джисон забрал стаканчик, сделал глоток и скривился. Горько. Водянисто. Горячо. Прекрасно. — То, что надо, — прохрипел он и сделал ещё один глоток.              Когда он вошёл в студию, все уже были на месте. Чан настраивал гитару, Чанбин копался в усилителе, Хёнджин сидел за установкой и крутил палочку между пальцами с видом человека, который ещё не решил, будет он сегодня творить искусство или жаловаться на жизнь. Минхо стоял у синтезатора, раскладывая листы. Слишком аккуратно. Слишком спокойно. Джисон почти сразу заметил: на спинке стула рядом с ним лежал шарф. Его собственный. Сухой, чистый, аккуратно сложенный. Сердце по какой-то дурацкой причине пропустило удар. Минхо поднял глаза. Взгляд скользнул по лицу Хана, по стаканчику кофе, по слишком бодрой улыбке. — Доброе утро, — входя в зал, громко произнёс гитарист с интонацией ведущего, у которого перед эфиром загорелась студия, но он всё равно обязан разыграть призы. — Кто готов страдать во имя искусства? Хёнджин медленно поднял руку. — Я готов отказаться от искусства во имя сна. — Ты всегда был слабым звеном, — Джисон махнул на него стаканчиком. — У тебя кофе из автомата? — Чанбин обернулся и прищурился. — Ты же говорил, что после прошлого раза больше не будешь это пить. — Люди меняются. — К худшему, судя по цвету твоего лица, — заметил Хёнджин, опираясь локтями на барабан. — Ты спал вообще? Джисон усмехнулся слишком быстро. — Конечно. Минхо посмотрел на него поверх листов. — Сколько? — голос прозвучал строго, как у того самого учителя из начальной школы, который пытался выяснить, почему отсутствует домашнее задание. — В пределах нормы, — совершенно буднично и в своей шутливой манере ответил Джисон, проходя ближе к сцене. — Для кого? Для летучей мыши? — этот холодный и укоризненный взгляд проследовал за гитаристом вплоть до усилителя. Чан тихо кашлянул, явно пытаясь не улыбаться, но взгляд у него всё же был тревожный. — Джисон-а, ты правда выглядишь уставшим, — произнес Чан, поправляя ремень гитары на плече. — Я выгляжу вдохновлённым, — парировал тот, ставя кофе на усилитель. — Не ставь туда, — одновременно воскликнули Чанбин и Минхо. Джисон замер, медленно убрал стаканчик и поставил на пол. — Вот видите, командная работа уже есть. Репетируем!       Сынмин сегодня не пришёл, и из-за его отсутствия студия будто лишилась одной строгой вертикали: никто не сидел у стены с планшетом, не фиксировал каждую ошибку, не смотрел так, что даже усилитель начинал звучать дисциплинированнее.       Студия была маленькой и давно обжитой: потёртый ковёр под барабанной установкой, провода, собранные в неравные кольца у стены, стойки с микрофонами, облезлый подоконник, на котором Чанбин уже третий раз забывал бутылку воды, и старый диван у входа, покрытый пледом непонятного происхождения. Утренний свет пробивался через мутное окно, ложился на тарелки Хёнджина бледными пятнами и отражался в белых клавишах синтезатора, за которым Минхо сидел чуть отстранённо, ровно, с тем самым сосредоточенным лицом. Первые десять минут прошли почти спокойно. Они разогрелись, прогнали вступление, потом первый куплет, но дальше все пошло под откос.        — Стоп, — бросил Джисон, когда дело дошло до бриджа, резко подняв ладонь от струн. Чанбин тут же приглушил бас ребром ладони, Хёнджин замер с поднятой палочкой над хай-хэтом, а Чан, который уже начал было входить в следующую фразу, повернулся к Джисону, не убирая пальцев с грифа. — Что не так? — спокойно уточнил он, хотя по лёгкому напряжению в плечах было видно, что ответ он уже примерно представлял. Джисон провёл языком по треснувшей губе, посмотрел в листы, потом на Минхо, слишком быстро и слишком резко. — Переход, — выдохнул он. — Он… рваный. Минхо снял пальцы с клавиш и слегка развернул к себе лист с партией, где аккуратные пометки уже покрывали половину полей. — Он и должен быть рваным, если смотреть на то, что ты написал, — отозвался он негромко, кивнув на ноты. — Там нет нормальной связки между куплетом и бриджем. Чанбин медленно поднял брови, Хёнджин перестал крутить палочку между пальцами, а Чан едва заметно выдохнул, будто мысленно поставил ладонь между этими двумя ещё до того, как они успели сделать шаг навстречу. — Спасибо за утреннюю поддержку, хён. Очень вдохновляет, — Джисон усмехнулся, но улыбка вышла ядовито угрожающей. — Я не поддерживаю. Я разбираю аранжировку, — Минхо поднял на него глаза, спокойные, тёмные, неприятно внимательные. — Прекрасно. У нас сегодня день прямоты? Я должен был подготовиться? — Джисон чуть склонил голову. — Было бы неплохо, — Минхо не повысил голоса, но от этого фраза прозвучала ещё острее. — Если оставить всё как есть, бридж выпадает по тонике. — Это называется контраст, — возразил Джисон, уже быстрее, чем требовалось, слегка подавшись вперёд. — Это называется халтура, — парировал Минхо, опуская кулак на бортик синтезатора. — Давайте не будем развязывать войну, — Чан поднял руку, вклиниваясь мягко. — Сыграем еще разок и послушаем, где не звучит. — Отлично, — сразу согласился Джисон, будто боялся, что кто-то успеет вставить ещё одно замечание. — Начали.       Хёнджин тяжело вздохнул, но поднял палочки, а Чанбин кинул на него взгляд, в котором так и читалось, мол, держись, брат по ритм-секции, сегодня нас будут жарить на медленном огне. Хёнджин в ответ чуть скривил губы, но вслух ничего не сказал.       Они начали снова. Партия Джисона действительно звучала ярко: гитара красиво врезалась в пространство, атака была дерзкой, почти сценической, а сам переход имел ту самую грубую выразительность, которую Джисон так любил, потому что она заставляла песню не идти, а бросаться вперёд. Но стоило вступить синтезатору, как всё действительно начинало расходиться по швам. Джисон понял это и от того упрямо расправил плечи. — Нормально, — заявил он, едва отзвучала последняя нота. Хёнджин почесал затылок палочкой, глядя куда-то в район малого барабана. — Ну-у… Джисон резко повернулся к нему. — Что? — Ничего, — Хёнджин натянул улыбку, но глаза остались честными и немного усталыми. — Просто я немного подвисаю в начале и вообще не особо понимаю, куда ставить сбивку, чтобы не звучало криво. — Ты подвисаешь, потому что вчера пил соджу в девять вечера и жаловался в чат, что слышишь цвета, — недовольно отрезал гитарист. — На ми бемоль я слышал красный, — барабанщик оживился на секунду, ткнув палочкой в воздух. — И это, между прочим, значит, что я против этого бриджа! Чанбин прыснул, но быстро спрятал улыбку, увидев обозлённое лицо Джисона. — Давай твой вариант, — Чан мягко повернулся к Минхо.       Джисон пожал плечами. Минхо не стал ничего объяснять и не стал смотреть на него, словно любое лишнее слово могло превратить рабочую правку в личную победу. Он просто положил пальцы на клавиши, подождал, пока Чан отсчитает, и сыграл. Его вариант был менее эффектным. В нём не было резкого броска, той вспышки, зато песня не ломалась: гитара входила чуть мягче, оставляя хвост фразы короче, синтезатор подхватывал её не сверху и не в лоб, а почти сбоку, барабаны получали пространство для перехода, бас Чанбина не конфликтовал с основной линией, а припев, вместо того чтобы вывалиться из бриджа, наконец выходил из него естественно. Всё звучало ещё сыро, ещё требовало правки и общего дыхания, но уже не резало слух, не спорило само с собой, не заставляло каждого музыканта отдельно спасать собственную партию.       Когда они закончили, в студии снова стало тихо. Чан первым посмотрел на Джисона, но ничего не сказал. Чанбин медленно провёл пальцами по струнам, не извлекая звука, Хёнджин опустил палочки на колени, а Минхо снял руки с клавиш и выпрямился, всё ещё не позволяя себе ни намёка на торжество. Джисон стоял у микрофона, стиснув медиатор между пальцами. Он злился. Не потому, что Минхо оказался прав, а потому что все услышали: он облажался. — Ну… этот вариант проще, — Чанбин первым прервал молчание и потянулся к бутылке воды. — Проще не значит лучше, — тут же бросил Джисон, то сжимая, то разжимая кулаки. — Я не сказал, что лучше, — Чанбин примирительно поднял ладони. — Я сказал, что проще играть. Не бей басиста, он говорит как умеет. Хёнджин, постукивая палочкой по колену, осторожно добавил: — Но он правда звучит лучше. Джисон посмотрел на него. — И ты туда же? Хёнджин поморщился. — Джисон-а, я не «туда же». Я пытаюсь склеить партию, которую ты переписал часа в четыре ночи на коленке. Джисон замер на полсекунды, руки слегка дрогнули. Хёнджин понял, что сболтнул лишнего, хотя технически ничего не знал. — Я образно, — быстро сказал он, но было уже поздно.       Минхо перевел взгляд на Джисона. Тот взял стаканчик с кофе и сделал большой глоток, будто мог утопиться в нем. — Мы теряем время, — сказал он, ставя стакан обратно, на этот раз специально на усилитель. — До выступления неделя. У нас нет времени сидеть и обсуждать каждую ноту. — А у нас есть время играть криво? — тихо уточнил Минхо, не повысив голоса, но именно эта спокойная, почти будничная интонация резала воздух в студии как ножом.       Чанбин медленно выдохнул через нос, пальцами приглушая открытую струну, чтобы случайный гул не лез в и без того натянутое молчание, Хёнджин отвёл взгляд к тарелкам и постучал палочкой по бедру, будто проверял, не проще ли сегодня разговаривать с полом, а Чан сделал шаг вперёд, поднимая ладонь в мягком, но вполне решительном жесте. — Стоп, — вмешался он, переводя взгляд с Джисона на Минхо и обратно. — Мы сейчас обсуждаем музыку, а не то, кто здесь больше всех прав. Давайте по делу. Джисон усмехнулся, снова подхватив стаканчик с кофе, но пальцы вокруг картона сжались чуть сильнее обычного. — Я как раз по делу, — отозвался он слишком бодро, чтобы это звучало естественно. — Просто мне кажется, мы уже десять минут разбираем одно и то же без малейшего намёка на прогресс. — Ты сам всё слышал, — устало произнёс Хёнджин из-за барабанной установки. — Мы сыграли как ты хотел и всё развалилось на бридже, который писал ты. — Да ничего не развалилось, — Джисон нахмурился и сжал стаканчик настолько сильно, что остатки кофе полились через смятую крышку. — Я не виноват, что вы не можете под меня подстроиться, — процедил он, стараясь снять лишнюю грубость, что у него не вышло. Чанбин тихо цокнул языком и посмотрел в сторону, Хёнджин замер с палочкой у колена, а Чан снова поднял ладонь, не давая фразе пойти дальше. — Перерыв десять минут, — произнёс он. — Хён, да мы же только начали, — возразил Джисон почти автоматически, но в голосе прозвучало не столько недовольство, сколько тревожная попытка удержать темп, потому что стоило остановиться, как в голову лезло сразу всё: недописанный бридж, ночь без сна, горящие дедлайны. — Именно поэтому перерыв, — Чан посмотрел на него без нажима, но так твёрдо, что спорить дальше становилось бессмысленно. — Десять минут. Воды попить, проветриться, перестать давить друг на друга.       Рука Джисона с кофе едва заметно дрогнула, смятая крышка съехала, несколько капель упали на пол, и эта глупая мелочь почти добила его: хотелось швырнуть несчастный стакан о стену, сказать всем, что он и так делает больше, чем может, что если бы в сутках появился лишний час, он бы всё равно занял его партитурами, долгом, работой, репетицией и снова было бы недостаточно. — Класс, — Джисон поджал губы и стремительно вышел из помещения, громко хлопнув за собой тяжелой дверью.       Хёнджин поднялся из-за установки, размял запястья и негромко, но вполне отчётливо бросил: — Если мы каждую мелочь будем так разбирать, я к выступлению выучу не песню, а сколько раз Джисон вынесет мне мозг.