Абсурд

— долго еще? — голос непривычно спокойный, без шутливой нотки и доли язвительности. Витя в зеркало заднего вида смотрит холодными голубыми глазами, будто стеклянными, ловит чужой взгляд с утонувшей в зрачках радужкой. нет прищура, улыбки до морщинок. нет того, за что он так цеплялся отчаянно, что он вернуть хотел, выдернуть из рук злосчастного кокса. Космос же решил сжечь все мосты, похоронить эту ненужную ему заботу. и за что ты, Витька, боролся? — не знаю, — Космос головой качает несильно, но и от этого уже перед глазами цветные звезды фейерверками взрываются. руль сжимает крепко, до побелевших костяшек, до боли в длинных мозолистых пальцах. кажется, что если отпустишь или отвлечешься, то потеряешь всякую связь с реальностью, — прямо как со всеми, кто был тебе дорог, да, Космос? — размажешь бесполезные мозги по трассе. откупишься от проклятой совести разбитой машиной, разлетевшимися обломками черного бмв, хрустящими под колесами проезжающих пестрых копеек, монохромных волг и бордовых джипов. водители будут орать, ругаться, хлопать дверьми своих, купленных на честно заработанные, автомобилей. да только Космосу дела до них не будет уже, он наконец сможет заткнуть пиздящего, как гребанное русское радио, Пчёлкина. он же с мертвыми разговаривать не станет, верно? не совсем еще крышкой поехал, в отличие от приправленного белой солью Космоса, улыбающегося широко так, что кажется, еще немного и рожа треснет, а следом за ней и черепушка об ближайший фонарный столб красными подтеками на бордюре оставшись. интересно, насколько сильно кокс за эти три дня смешался с его кровью? потому что Космос до дрожи в пальцах, до широко открытых глаз и нервно облизнувшего потрескавшуюся губу языка, хочет вылететь к чертовой матери через лобовое. потому что так оно лучше будет — правильнее, справедливее. Космосу от этого слова смешно становится до лопнувших капилляров. какая нахуй справедливость? он ее самолично закопал, дав в руки лопату и дуло к виску приставив. — помнишь, как могилу рыли? а ты меня за руку держал. что же люди подумали? — Витя улыбается грустно так, но все равно мерзкая издевка в голосе слышится. грязными, заляпанными по локоть в крови руками, в самую душу лезет. шарится там, выискивая нитки, за которые дернуть можно, да что б побольнее, до мутных слез перед глазами и сбившегося дыхания. чтобы почувствовал Космос хоть что-то: то самое, что так запрятал глубоко, присыпав кривой дорожкой и дорогими ботинками сверху потоптавшись. разобьется — это точно, потому что выкручивает его на порядок сильнее, чем того Пчёлкин хотел. не блюет разве что на кожаную обивку кресел, на Витины черные брюки и полы зеленого плаща. — сука ты, — усмехается, вспоминает, достает из черепной коробки тот лес, выстрелы над головой и перепачканное в крови лицо Вити. теплую чужую ладонь, переплетенные в отчаянном жесте пальцы. это у него от сердца ведь шло, впервые за долгое время не из холодного расчета, как при рукопожатии с очередным мерзким — таким же как он — бизнесменом, которых Саня к нему табунами таскал, заставляя с умным видом стоять и бумажки в руках держать. Космос их не читал, они ему нахуй не сдались. да Белому и не было до этого никакого дела, лишь бы не мешался да пистолетом в важные рожи не тыкал. он ведь тут умный самый — бригадир, начальник. рэкетир, дорвавшийся до большой гонки за место в думе. не тот это Саша, сидящий в беседке с бутылкой пива и мечтающий о вулканах — это что-то пострашнее того же извержения. почуявший власть и запах денег, Белый, того гляди свихнется, полетит прямиком с катушек. Космос уже полетел, стремительно и бесповоротно, когда ту, определенно мужскую, ладонь в своей держал. не из желания животные потребности удовлетворить, как шестью часами позже во время очередного черно-белого секса, когда хочется быстрее, ярче. и чтобы не только он это почувствовал, но и стонущая, как в американской порнухе, девушка под ним, переплетающая их пальцы. Космоса током бьет посильнее высоковольтных проводов, когда он по крупицам воспоминаний восстанавливает, заменяет женскую руку на Витину, которая хоть и была явно больше, чем у кареглазой брюнетки, но так легко помещалась в Космосову ладонь. так правильно и верно, что запретные, преступные мысли лезут из души, откуда-то из-под ребер. каково это, трахаться с Витей? — это другое, — качает головой, на вопрос все же отвечает. из башки светлую макушку, уткнувшуюся ему в плечо, вытряхнуть пытается. сбежать от этих воспоминаний, оставить их в той собственноручно вырытой могиле. потому что страшно тогда было, отвратительно от происходящего. но так тепло от того, что Пчёла в нем защиту ищет, спрятавшись от всего мира в складках черного пальто. потому что доверяет, потому что готов Космосу всего себя вручить, потому что сердце колет от прикосновений чужой руки. тот ему надежду дарит на что-то, что Витя уже перестрадать, пережить смог. сползти по стене на пол, залить дорогим коньяком обои, итальянский паркет, свою боль и безнадежную любовь, раздирающую изнутри все внутренности. и смирившись уже, почувствовать, поймать что-то такое во взгляде Космоса, во что он готов вцепиться, не выпускать ни за что, и биться об стену повыше кремлевской. потому что видит, чувствует, что внутри чужой души тоже горит что-то. потому что ему эта яма, эти сцепленные по инициативе Космоса руки, что ему бросили, как кость собаке, дарят надежду. такую болезненную, которую сейчас прострелят навылет, так неправильно и обидно до слез, что выть хочется. но выстрелы гремят над головами, ломают ветки, а не их, и так поломанные на части, судьбы. Космос его руку отпускает резко, даже не оглядывается на сползшего на грязный снег Витю, захлебывающегося собственными слезами. ему бы подойти, утешить, не выпускать больше никогда эту ладонь. видит же, что рвется тот до этой теплоты, этой близости. но что-то внутри Космоса кричит, давит эту проклятую сентиментальность. заставляет лезть прочь из этой ямы, клясться самому себе, — кроме тебя это никому не нужно, идиот, — что по-дружески все было, что похоронит он это вместо их тел. оставит навсегда в этом лесу, сбежит от самого себя. видит ведь, что Витя тянется к нему, лезет, липнет похлеще клубничной жвачки, какие они на парты в школе клеили. хочется сказать: «очнись, посмотри в какое время мы живем!» но что-то внутри, наверное давно забытый голос совести, хочет сказать, что завидует этой смелости. — знаешь, а мы могли бы пожениться, — Витя улыбается широко, с привычной, доводящей до скрипа челюсти, издевкой. что б белые зубы видно было. не улыбка — скорее оскал, с долей злости и измученности, того гляди, укусит. руку тянет, на ней перстень с черным камнем, надетый на безымянный палец. выглядит глупо, нелепо, сродни пародии на обручальное кольцо. Космос смеется охрипшим голосом — какая невеста, такие и кольца, с печатками и потертым золотом. сколько раз ты им на ебальниках следы оставлял, а потом отмывал под шипящим кипятком чужую кровь, а, Пчёлкин? Пчёлкин не скажет, он руку на чужое колено кладет, собственнически так, ведет чуть выше, но останавливается. брови вскидывает, будто спрашивая о продолжении. Космос с ним играть не хочет не по его правилам. потому что кажется, что где-то, да кроется наебка, подстава. что поржет Витька, дай только ему намек, подари эту власть. — ты меня тогда чуть не убил. не промахнулся бы, правда? — скалится, вновь лезет в разорванную на куски душу. не доковырял еще, сволочь, не добрался до самой сути, не вытянул еще все потаенные, припрятанные в темных коридорах больницы, воспоминания. Космос шумно сглатывает, понимает ведь, о чем тот говорит, на что надавить пытается. смотреть страшно, но еще страшнее чувствовать холодные пальцы, сжимающие ткань брюк. это неправильно, до дрожи неправильно, у Витьки они теплые всегда были, живые, даже тогда. по твоей вине они холодными могли стать, Космос Юрьевич. а Космос Юрьевич ненавидит предателей, готов на куски их рвать, шмалять, не думая, меж густых бровей, потому что правильно это, по чести все. но понимает, что сам становится предателем, когда видит в голубых глазах такую обиду, такую боль, что сердце щемит, что готов на колени упасть, разбить голову об стену, выйти в окно второго этажа. может тогда откупится, сидя в инвалидной коляске. может тогда Витя перестанет ему душу грызть, пытаться из него задушенные чувства к самому себе вытянуть. может тогда, больше не чувствуя тепла женского тела, — ведь кому он такой нужен, — он перестанет представлять кудрявые Витины волосы, прилизанные лаком. интересно, они у него растрепавшиеся после секса, после возни на белых простынях? Космос бежит. ему кажется, что если он сейчас на колени упадет, то сможет себя простить, сможет все-таки пулю в лоб пустить. но Витя не прострелит, хоть голос сорви в крике, хоть сожми чужое запястье, — такое теплое, — вложи в дрожащие пальцы пистолет. Космос смотрит всего секунду, и ему так страшно становится от округлившихся в испуге голубых глаз того, кто так всецело ему доверял. у Вити под ногтями синяя штукатурка, содранная в попытке защититься от человека, в котором потом он так отчаянно будет искать эту самую защиту. —мы могли бы пожениться, — издевательски тянет, отдаваясь эхом в голове, Витька, продолжая сжимать пальцы на ноге. и Космос оборачивается на мгновение, на пол секунды, чтоб посмотреть в эти глаза, поймать в них привычную издевку. лишь бы больше тот липкий страх не видеть — вычеркнуть его из памяти, засыпать новой порцией припрятанного в кармане пальто кокса. — достал таки, сука. ну что, доволен? — заорать хочется, выплюнуть прям в наглую рожу. но Космос дышать забывает, когда боковым зрением ловит зеленый плащ с черным меховым воротником, заляпанным отвратительными бордовыми подтеками. запекшаяся кровь почти коричневая, уродливыми ошметками прилипшая. это страшно, до ужаса страшно. и Космос не выдерживает, взгляд вниз переводит. голова кругом идет, и он заорать готов, скинуть вцепившиеся в его штанину пальцы. потому что весь рукав, закрывающий ладонь, — Вите они слишком длинными были, — перемазан все той же кровавой акварелью, будто неаккуратный художник кистью махнул, разбрызгал, залил всю картину уже грязной от краски водой. жмет по тормозам, когда впереди бордовый, — что за гребанная ирония? — жигули мелькает, мигнув фарами, предупреждая, что остановится сейчас, увеличит шансы все-таки не доехать, размазаться, как эта акварель. интересно, будет ли Саня плакать, когда придется еще и поломавшего ему половину сделок нарика хоронить? — не могли бы, — головой качает, усмехается нервно. пальцы мелкой дрожью бьет, продолжая сжимать руль. гнать не хочется. все уже выдохлось, вымерло. впереди пробка длинною в километр. да и некуда больше торопиться, потому что весь смысл там остался лежать — в сугробе у офиса. в глаза холодное зимнее солнце через лобовое стекло бьет так, что больно становится. опустить бы козырек, но Космос не хочет, как будто своим мазохизмом что-то исправить можно. — никому твои страдания нахуй не сдались уже, герой, — мерзко ржет молчавший все это время Пчёлкин, даже рта не открыв. а значит, кроет Космоса окончательно, так долгожданно и хорошо. — ты ссыкло, Космосила. думаешь, закинешься и все сразу нормально станет? или поцелуешь, а потом врежешь? — Витька лыбится, довольный такой. губами шевелит, а значит в реальности, — если это можно так назвать, — говорит, вываливает горькую правду без зазрений совести. от этой правды мерзко, словно его башкой в привокзальный унитаз сунули и тяжелым ботинком на спину наступили. на, Космос, жри собственное дерьмо, которое ты своими принципами называешь. знает ведь, хоть и бьет это похлеще удара между ног, что Витька смелее его был. что не стоит та показная стойкость перед дулами автоматов ни гроша, что героизм его размазался чужими слезами по черному пальто. и от этого смешно до перекосившегося лица. будто откидывает назад на пару лет, окончательно стирая ту человечность, что Пчёлкин в нем так сильно жаждал видеть. подавись, сука. — заткнись, — Космос разворачивается резко, слова выплевывает в такое родное лицо, которое он упорно старался сделать чужим. да только посыпалось все к чертям вместе с его самоконтролем. цепляется за чужую, расстегнутую на три пуговицы сверху, рубашку. сжимает руки в кулаки, дергает на себя. ткань не трещит и уж точно не порвется. Пчёлкин ведь все бабки только на шмотки и спускал, что б брендовые обязательно, с нулями на ценниках и по последней моде. Витя щурится, а на скуле след от чужого кулака проступает. красный такой, с разбитой губой, итак усеянной мелкими ранками. потому что не умеет по-другому свою злобу выплескивать. потому что Пчёлкин эмоционален — ему хоть стекла бить своими истериками, которые он так старательно пытался в обкусанной губе унять, подавить на корню. Космос смотрит в глаза с секунду, а потом дергается, выпускает перепачканную красным ткань. чувствует на собственных пальцах теплую кровь, не запекшуюся еще. Она с чужой, неприкрытой привычным шарфом шеи, вниз ползет подтеками, каплями на звеньях золотой массивной цепи повиснув, как наглядный пример расплаты за выбранный путь. Космоса безысходностью накрывает, словно медным тазом. хочется сбежать, застрелиться, вылететь на гребанном бмв с ближайшего моста. запереть все окна и двери, чтоб точно утонуть наверняка, чтоб не выбраться, даже если инстинкты заставят обивку царапать, чтоб не видеть больше никогда Витьку. ты его и так больше не увидишь. потому что не помогает больше ни бухло, ни кокс, хоть смешай из них коктейль. Космос пробовал. все эти три дня заливал в себя паленую водку, чтоб хоть она его вырубить смогла, помогла забыться. в квартире кумар стоит от сигарет, а у него уже звезды перед глазами, и ноги путаются. от себя самого мерзко, противно и блевать тянет. Витин голос в голове презрительно усмехается: «вот ты животное». пинает начищенным ботинком, упавшего на грязный ворсистый ковер, Космоса, у которого песок, принесенный с улицы и оставленный в прихожей, уже в волосах застрял. и Космос блюет, вцепившись в унитаз и все внутренности наизнанку выворачивая. вытирает рот тыльной стороной руки, а ее размотавшимся рулоном туалетной бумаги, волочащимся по полу. и снова заливает в себя водку, чтоб теперь уж наверняка вырубило и страдать пришлось лишь на следующее утро. потому что, в отличие от мерзкого спирта, не лезет больше в горло разбитый об стену дорогущий коньяк. — мстишь, сука? — орет тогда, вдохнувший уже три дорожки Космос, зажимая порезанную об осколки ладонь. Витя мстит. явно, неприкрыто издевается. только неясно за что — то ли за свое любимое пойло, то ли за то, что вновь он на кривую дорожку наркомании ступил, ведущую теперь уж точно либо в дурку, либо на кладбище. Космосу почему-то кажется, что все же второе, потому что за коньяк Витя совершенно точно раскроил бы ему башку. но гребанное утро все же наступает, блевотой и кругами перед глазами. а фигура, нахально развалившаяся на кухонном стуле, словно на троне, сидит, закинув ногу на ногу. усмехается злорадно так, потягивает коньяк из собранной по осколкам бутылки. бежевое пальто по грязному полу волочится, малиновый пиджак дополняет абсурдность происходящего. на фоне всего этого пиздеца, окрашенного в серо-желтый, словно красный сигнал светофора светит. стоп, Космос Юрьевич, приехали. а Космос Юрьевич и правда понимает, что приехал, когда после четвертой за день дорожки, перед глазами, как на кинопленке, как на зацикленной кассете из раздела низкобюджетных фильмов ужасов, целующий его Витька, отчаянно хватающийся за серый выглаженный пиджак. — нас никто не видит, Кось. дверь в кабинет заперта, ключ торчит из замочной скважины. жизнь будто остановилась, застопорилась, осталась за деревянной перегородкой. потому что Витя не может больше, потому что хочет этого. потому что чувствует, что его тоже хотят. руки на чужие плечи кладет, улыбается искренне, несмело как-то. и от этого странно так, непривычно, словно карнавал моральных уродов закончился, и он свою маску из помятых красно-оранжевых купюр снял. Витя тянется, глаза прикрыв. и у него внутри болит что-то, приятно так, волнительно, заставляя в гребанное чудо поверить. дорвался наконец, прилип, вцепился. а Космос стоит как вкопанный, рукой шевельнуть не может, словно она шарнирная, не сросшаяся с остальным телом суставами. его мутит жутко, да только не оправдать это алкоголем, которого в его организме было всего пару рюмок. и он отвечает. сминает теплые губы своими, чувствует привкус недавно выкуренных сигарет. потому что тоже хочется, потому что больше не нужно вместо большеглазой брюнетки кого-то представлять. вот он стоит — объект твоих мечтаний, Космос Юрьевич, реакции твоей ждет. бери не хочу, только руку подними, сожми в пальцах черную рубашку, притяни к себе поближе. и Космос протягивает руку, пока его трясет, как в лихорадке. кладет на чужую спину, чувствует, как Витя размякает будто. и от этого внезапно что-то мерзкое внутри просыпается, давит собой вырвавшиеся чувства, эту проклятую сентиментальность. потому что расслабившийся, чересчур нежно целующийся Пчёлкин был далеко не девушкой. Космос это чувствует кончиками пальцев через тонкую рубашку, и его эта мысль изнутри жрет, потому что неправильно это, почти что незаконно. и от этого так противно становится, будто Витя недоделанный какой-то. потому что не должен он себя так вести, не должен другого мужика хотеть. и что неправильно будет жить с ним, просыпаться в одной постели, целовать его по утрам. потому что так пидоры делают, которых по понятиям надо у стенки расстреливать. а Витя хочет всего этого: и поцелуев, и теплоты, и любви этой проклятой, и чтоб его по ночам обнимали. и понятия давят под собой что-то в душе Космоса, ломают пополам, заставляя себе на сердце наступить, разрушить собственноручно построенный мир, посмеяться в лицо Вите, который, колотя по стене повыше кремлевской, разбил руки в кровь. пидоров надо стрелять. и Космос стреляет, да только не в себя, и пострашнее пули в висок, сжав руку в кулак. отстраняется, ловит в глазах напротив немой вопрос. понимает, что так нечестно, но так правильно, до тупой боли и неясной, — будто чужой, — агрессии. правильно все: и саднящие костяшки, и хлопнувшая дверь, и упавший на пол Витя, приложившийся лицом об деревянный паркет. Космос не обернется, не даст себе хоть на секунду задуматься, нырнет в шумную толпу, в грохочущую музыку и пьяно танцующих людей. надо отвлечься на что-то, зацепиться, чтоб не было даже мыслей вернуться. по сторонам озирается, не глядя бутылку с алкоголем хватая. делает глоток — быстрый, решительный. морщится от мерзкого ликера. и кто эту дрянь уже наполовину вылакал? никто не спрашивает о том, где он был с Виктором Павловичем, не косится с подозрением, не тычет пальцем в грудь. Космосу же на подкорке сознания кажется, что всем дело есть, что все подрыть хотят и к стенке приставить. потому он находит, чем прикрыться, чем самому себе доказать, что нормальный он, подходящий под общие стандарты. к Людке подходит, давит из себя кривую улыбку, которая какого-то хуя, заставляет и ее уголки губ растянуть. протягивает руку, приглашая на танец — знает ведь уже заранее, что не откажут ему. интересно, а Витька бы вложил свою ладонь, позови его под крутящиеся в магнитофоне кассеты? Людка теплая и приятно пахнет французскими духами. но Витя тоже теплый и пахнет незамысловатым одеколоном. Космос кладет ей руку на талию, и не встретив возражений, притягивает к себе чуть ближе, чем нужно. несет какой-то бред, пропуская ее ответы мимо ушей, потому что не интересно ему, не хочется ничего знать. это так, для вида, для общей картины. танцевать он не умеет, выходит как-то нелепо и ужасно плохо. только не волнует это никого — все уже порядком подвыпившие и запутавшиеся в собственных конечностях. Космос чувствует чужие ладони на плече и в своей собственной. и никто не косится, не осуждает. Людку, если захочется очень, можно прям тут поцеловать, наклонившись чуть, притянув поближе к себе. для этого в пустой кабинет тащиться не надо, как будто они преступники в темной подворотне. можно ни запираться, ни бояться, что припрятанные во внутреннем кармане чувства раскроют, вызвав наряд ментов с автоматами. да только как не бейся головой об больничную стену, как не убеждай себя — все не так. и Космос понимает это, чувствует на подкорке. появившийся в дверном проеме Витя заставляет оступиться, оттоптав мысок чужой туфли. извиниться, неискренне так, что аж неловко становится, хоть и насрать на самом деле на Людкины обиды. встречается взглядом с затравленно смотрящими голубыми глазами. Витька не взбешен, он, кажется, застрелиться прям на месте готов, утопить всех в своей тоске к чертовой матери. на скуле синяк красуется, след оставленный страхом и принципами. Космос заржать готов ему прям в лицо, потому что неприкрытая чужая агрессия слишком смело и безрассудно выкинута на всеобщее обозрение. потому что уверен, что это лишь цирк ебучий, неясно кому брошенный вызов. Пчёлкина из затянувшихся переглядок вырвут, перетянут на себя внимание важные люди из серьезных организаций. Витя зеленый плащ натягивает, отвечает что-то, согласно кивает, не попытавшись даже понять сути диалога. руки новоприбывшим пожмет, со стола себе любимому самый дорогой коньяк выберет — да и кто бы сомневался. кидает что-то в толпу, кажется про то, что гостей встречать пойдет. Шмидт его за рукав тянет, палец вверх подняв. что-то с заговорческим видом говорит, в сторону Космоса взгляд кинув. это заставляет напрячься, покрепче сжать Людкину руку в своей, пропустить пару учащенных ударов сердца. узнали, заметили что-то? и уже неважно — запертый кабинет или красный след на скуле. Космос понимает, что действовать надо, что запишут его в одну пидорскую колонку вместе с Витей, заподозрят что-то, достанут из памяти все неоднозначные моменты. — я тебе сказать давно хотел. в общем, выходи за меня замуж? — с горящими глазами выплевывает в лицо ничего непонимающей Людке, скомкано так, будто не руку и сердце предлагает, а бутерброд с сыром. фальшиво настолько, что самому кажется, будто он это во сне сказал или вовсе придумал. но это не важно — главное ведь погромче, чтоб барабанные перепонки у всех полопались. чтоб Витька услышал. поверх Людкиной головы смотрит и понимает, что Витька, замерший на месте, все слышал. смотрит на него нечитаемым взглядом, голову запрокидывает, делая большой глоток коньяка, наверняка обжигающего горло. и направляется к новоявленным молодоженам, уверенно так, будто врежет сейчас. Людка говорит что-то про то, что согласна, и Космос решает ломать комедию до победной. чтоб всем доказать, что он не такой, что не надо его в один столбик с другом детства записывать. улыбается, в глаза посмотрев «невесте». кажется, впервые за весь вечер. — Кабан подарок прислал, большое че-то. поможешь разгрузить? — Витя из себя уверенность давит, но все равно чувствуется через голос, что побилось что-то внутри. стоит чуть сбоку, носом шмыгает, смотрит куда-то в район чужой щеки, хотя обычно предпочитает в душу через зеркало заглядывать. обычная просьба, дружеская, ничего не значащая, но Космоса до сбитого дыхания передергивает. словно шанс ему дают исправить все. не понимают ничего, вновь тянут на кривую дорожку, чтоб потом вцепиться в рукав пиджака под лестницей, вывести на разговор. Космос лыбится криво, приобнимая Людку за талию и не выпуская ее руки. — а че, сам не управишься? не видишь, что женюсь я? хоть бы поздравил, — и пытается дернуть за самое сокровенное, попасть, что б побольнее было — да только у самого с каждым словом все сильнее рвется душа на части. и понимает, что попал, когда Витька губу закусывает, усмехнувшись, обнажив белые зубы на секунду в кривой улыбке. — поздравляю, — отсалютовав бутылкой, разворачивается на месте, не взглянув даже в серые омуты. прорывается сквозь толпу и уходит, мелькнув напоследок зеленым плащом в дверном проеме. и Космос не узнает никогда, потому что не расскажет ему снег, покрытый красными брызгами крови. как пытающийся свой внутренний мир по кусочкам склеить, залить очередное предательство алкоголем, продрогший насквозь Витя, пожмет гостям руки, поблагодарит за то, что пришли. подошва чуть по снегу скользит, между искрящимися фейерверками так тихо и одиноко. огни красивые, успокаивающие, дарящие хоть каплю чего-то хорошего. надежду на то, что может, наладится оно все? Витя улыбается, нервно так, измученно, но все еще искреннее, чуть прищурившись от бьющих ярким светом фар, и помахав, заехавшему во двор бордовому джипу. — здарова, Макс! — кивает приветственно. запрокидывает голову, вновь приложившись к алкоголю. /// когда Космос будет кружить Людочку уже в третьем, таком же фальшивом, как и все остальные, танце, в офис влетит бледный, перепуганный до покрасневших глаз, Белов. схватится за ручку двери, загнанно дыша и беглым взглядом окидывая всех присутствующих. Космосу страшно становится, потому что боится он этой проклятой неизвестности. а глаза Саши сейчас — это настоящая неизведанная бездна, в которой такая боль плещется, такой ужас, что внутри все сжимается похолодев. потому что не смотрел он так никогда, даже когда бомба в машине подорвалась, забрав у них Валеру на долгие несколько лет. — Пчёла… он… — сглатывает, еле шевеля обсохшими губами. — его убили. тихо так, но четко, с твердой уверенностью. и этот слабо слышный голос в гробовой тишине звучит, как выстрел на марафоне. но Космос, еще не услышав этот сигнал, срывается раньше других фальстартом, отпихнув и мертвенно побелевшего, —словно это его убили, — Саню, и всех важных людей из серьезных организаций. лестничные пролеты вылетают из-под ног, чудом не переломав ему все ребра. битое стекло с янтарными каплями коньяка хрустит под ногами. дорога, освещаемая взрывами фейерверков, рассыпается на части перед глазами. на заднем фоне что-то кричит Оля, тянет к нему руку с зажатым в ней телефоном. а Космос падает, прям на колени, наплевав на то, куда его запишут и что люди подумают. на улице минусовая стоит, но жарко настолько, что кажется мозг расплавится сейчас, вытечет из пустой башки. трясущимися руками за зеленый плащ хватается, пальцами по пшеничным волосам проводит, сжимает чужое предплечье. рваными, неаккуратными движениями на спину переворачивает. кладет ладонь на чужую спину, сжимает ткань рубашки. и Витя размякает будто. Космос понимает, что его впервые накрывает по-серьезному — похлеще, пострашнее, чем от наркотиков. ими такого эффекта не сможешь добиться, хоть всю поставку вынюхай до клинической смерти. потому что смотрит на него Витька голубыми глазами, абсолютно стеклянными и больше неживыми, в самое зеркало его прогнившей насквозь души. руки на чужие плечи кладет, улыбается искренне, несмело как-то. Космос тянется, хочет до лица дотронуться, до губ. надеется, как-то до ужаса наивно, слабое дыхание почувствовать. ему бы еще один шанс, последний, чтобы все правильно сделать — по-настоящему правильно. потому что всех этих людей пережить можно, послать нахуй, порвать все договора. Сане, заподозрившему неладное, сказать, что показалось ему все. что живут они в разных квартирах, а связки ключей абсолютно идентичные, потому что лепят кирпичные коробки по одной схеме. потому что тоже хочется и поцелуев, и теплоты, и любви этой гребанной, и чтоб его по ночам обнимали. но Космос лишь отдергивает руку резко, потому что понимает, что не улыбнется больше ему Витька искренне, да и вообще никак не улыбнется — с уголка губ тонкая струйка крови течет. Космоса дергает, как в припадке, заставляя за все подряд хвататься, пачкая дрожащие пальцы в красной акварели, что под расстегнутую, на три пуговицы сверху, рубашку стекает. лежит уродливыми, уже впитавшимися, пятнами на меховом воротнике. последнее, что видит Космос в синих бликах мигалки скорой помощи, прежде чем его оттаскивает взявший себя в руки Шмидт — это покрасневший след от собственного кулака на застывшем испуганном лице. позади сигналит иномарка. — скажи, — Космос губы облизывает нервным движением. горло пересохло и першит жутко, до хрипоты в голосе. — если бы я не врезал, ты бы остался? не ушел презент этот ебучий выгружать? — то заткнись, то скажи. вы уж определитесь, Космос Юрьевич, — хмыкает, вальяжно развалившейся на переднем сиденье, Витька. затем наклоняется ближе, вцепившись в кожаную обивку, царапая ее короткими ногтями. чтоб горячим дыханием щеку опалить, чтоб полушепотом на ухо. — знаешь, я ведь планировал от тебя свою любовь получить наконец. все те поцелуи по утрам, от мысли о которых ты так показушно и старательно пытался сблевать мне под ноги. а в итоге что? — смешок. Витя внезапно мрачнеет, и проскальзывает в нем та безумная тоска, ставшая последней эмоцией в жизни. — да, Кось, если бы ты не зассал, я бы остался с тобой. и Космос шумно сглатывает, голову от руля отрывает, пытается вновь поймать голубые глаза в зеркале заднего вида, такие живые, такие издевательски щурившиеся, доводящие его до лопнувших канатов нервов все эти гребанные три дня. оборачивается, нервно бегает взглядом по салону, под передние сиденья заглянув и на задние перевесившись между спинками. смеется затравленно так, до надрыва, что кажется, еще немного, и упекут его в психбольницу, чтоб идущий на поправку Валера да постаревший лет на десять Саня ему передачки таскали. потому что нет никакого Витьки больше. впереди только бесконечная череда машин, долгая дорога до кладбища и заменивший совесть голос Пчёлкина, эхом отдающийся в больной голове.