Абсурд

музыка давит, бьёт с размаху по ушам, падает откуда-то сверху ледяным градом по чёрным пятнам зрачков. те в свою очередь, подобно дискошару из «трех обезьян», скачут в миллиметровых движениях в бликах проезжающих под окном машин. не то чтобы это трасса оживлённая на межгород или же шоссе ленинградское, не затухающее даже на ночь, — напротив, оно разгорается до электрических звезд, повисших на удавке переплетающихся проводов. зрачки также виснут, душат, перехватывают дыхание и по сердцу режут скользнувшим лезвием. оно острое и наверняка ядом пропитанное посильнее тех едких слов, что выводят из себя до скрипнувших зубов и челюсти перекошенной. Космос его не бьёт, он ведь не мудак, у него самого хрустит до мерзкого скрипа. машины продолжают ехать по тихому двору, отражаются фарами в советских сервантах, стоящих ещё со времен Ленина. они держатся лакированным деревом, переступая через бомбёжку белого дома и воодушевлённых переворотом чудиков, что палатки у его ворот ставили и пели под гитару. Витя, к счастью, не поёт, — он наконец заткнулся уже минут как десять, перестав орать и разве что посуду не бить, как последняя истеричка из дурацкого сериала. от его криков с матом отборным ещё немного и лопнули бы стёкла, посыпались за батарею, откуда их не вымести хоть пополам сломайся. Космос не помнит, послал он его нахуй или же они вцепились друг в друга, как тогда в песке на полу самодельного тира. он, по правде, сейчас вообще ничего не вспомнит, кроме бледных пальцев на фоне светлого до боли потолка. потому что это всё, что у него осталось, — рука от которой уже оттекла кровь из-за неудобной позы, болтающаяся в воздухе липкая тишина и глухой стук, схожий с хлопком двери. агрессивный, зудящий в ноздрях и раздражающий ровно так же, как и заебавший до ломящих суставов Витя, что кажется, свалил, напоследок демонстративно пнув дверь начищенным ботинком. с них, в общем-то, с этих самых проклятых ботинок, в жирном блеске воска которых отражается глобус-бар, все и начинается, упав на голову пластом снега. у Космоса снег не сыпется, только недавно открытая для себя отрава, что заманчиво мешается рассыпчатым песком в зип-пакете, так неаккуратно порванном. они поставляют кокаин — пока что только в ближайших планах, где-то через европу и по дыхательным путям столицы. но сейчас лишь под ноги чужие, попортив всю картину и сопроводив сдавленным смешком, вырвавшимся так некстати. Космосу смешно, правда, но не до колких спазмов под желудком и блестящих капель на глазах. Витя далеко не америка, он ругается совершенно точно на чистом русском, крутя бледный глобус — игрушку, купленную где-то у перехода между зелёной веткой и тем самым ленинградским. у него там коньяк излюбленный стоит, к которому он прикладывается с самого утра и чуть чаще положенного. Витя не европа, но на ногах у него кокаин, а перстень с чёрным камнем звонко бьётся о стекло martell. и он бы взбесился наверняка, не будь у них провалов в разговорах и криво-слепленной совместной жизни, что на это понятие тянет с трудом, оставшись знаком вопроса на ивановском трикотаже. он помят был ещё в старой хрущёвке, адрес которой Космос зачем-то пишет на салфетке, без слов позвав на новоселье и оставив под пустой рюмкой, что стекает на стол янтарными каплями. Витя тогда приезжает уже под вечер, по-хозяйски в кресло усевшись и с интересом разглядывая ремонт, который в силу сложившихся обстоятельств отсутствовал, оставшись старыми обоями от предыдущих хозяев. ему такое должно быть не по душе, но почему-то цепляет, пробивая на улыбку и хоть какой-то диалог, плавно перетекающий на кухню. в этом определённо точно есть толика русской романтики, такой непонятной многим, обшарпанной, задекорированной под ветхость. на подоконнике тлеют сигареты в их импровизированном отеле «челси» с орущими этажом ниже соседями, заплёванными лестницами и погнутыми железными ящиками. лампа у них перегоревшая, и можно было бы выкрутить с подъезда, да только нет её там уже лет сто. Витя на столешницу садится, наплевав на санитарию и хлебные крошки. морщится, когда Космос, очевидно специально, включает кран настолько, что вода от алюминия отскакивает, попадая на розовые щёки и светлые волосы. они у него — пшеничные, чуть золотым отдают, и ржёт он так заразительно до морщинок. им вместе весело и, быть может, совсем немного хорошо танцевать под неумело перепетые слова шансона. и проблемы тогда никакой и не было, лишь слишком частые встречи с ночёвками под трещащий выкрученной антенной телек и беспорядочная возня, после ничего не значащих пары банок пива. Космос фыркает тогда на полу-шутку о том, что свой же товар пробовать не стоит, кинув в курящего прямо в кровати Витю зажигалкой. не обещает ничего, только отчего-то всё равно позорно прячет под ворохом одежды пакетик. и затеянный эксперимент был таким же ничего не меняющим, скорее минутное развлечение для богатых. потому что в жизни нужно попробовать всё, ощутить на себе и прыгнуть наконец с парашютом, исполнив никому не нужную мечту детства о лётчиках и космонавтах. Космос, как бы то не банально, в космонавты никогда не просился, но уносит его похлеще, чем новичков на центрифуге. Витя в тот день не приходит, по случайности нелепой залив свой дорогущий паркет в сталинке кипятком из-под крана. звонил ведь, даже извинился, кажется, расписав всё про нерадивых соседей, заметивших подтёки на навесном потолке, и непременно требующийся ему отпуск. Космос с ним согласен целиком и полностью, хоть ему и неудобно одной рукой крутить листок записной книжки. потому что не дело это — засыпать на неразобранном диване, пока из ванны все переливается через край, забираясь под половик в прихожей и упавшее с вешалки бежевое пальто. с него, с этого чересчур объёмного в плечах пальто, тоже что-то начинается, или же тогда на пол валится зелёный плащ — не вспомнить. но замерший в коридоре Витя с каким-то ужасом в округлившихся глазах и дрогнувших в отвращении губах смотрит на весь этот нарко-уголок, развернувшийся прямо на кухонном столе. его не было неделю, может, две — и тут оправдание есть веское с нарядом коммунальных служб и забытыми обещаниями позвонить. у Космоса оправданий нет, да он и не видит в них смысла, отрываясь от купюры и пытаясь отыскать в перемолотой памяти, когда и кому он успел раздать запасные ключи направо и налево. и правым и левым оказывается один только Витя в малиновом пиджаке, что не стесняясь разводов на линолеуме, сплёвывает прямо на них, даже не удосужившись закрыть за собой входную. смазанные возмущения и невнятные крики по этому поводу догоняют его где-то на лестничной клетке, когда желание пристрелить хоть кого ощущается гораздо сильнее, чем потребность в коньяке или же попытках понять и принять. всё катится вниз по ступенькам, сминая чувства и пачкая в пыли недавно купленный плащ. он, уже у себя, садится между первым и вторым, привалившись плечом к свежей штукатурке и смерив ненавистным взглядом заебавшего до кругов перед глазами мужика, что тащится который раз в овощной ларёк перед домом. Витя считает, что правильное питание херня полнейшая, как и правильно насыпанные белые дорожки, так любовно выровненные бледными пальцами и картой банковской. Космос же считает, что все проблемы начинаются не с него, нет, а с въедливого, похуже рака головного мозга, Вити Пчёлкина, что кислой рожей портит ему всю малину, и лучше бы бухлом своим горьким на пиджак. он сам такой же горчащий на языке, разве что нахуй не шлёт и не отсаживается в тесной машине куда подальше, будто от заразы какой. от этого саднит неприятно, но даже почти не больно, потому что под собой всё давит бетонной плитой одно единственное чувство — раздражение. оно горячим воском разливается изнутри, идёт по ушам и на лице остаётся ожогами, пятнами на холодеющих руках, что мурашками бегут, как чёрно-белая рябь по ящику. шипит в ушах брошенным: «да пошёл ты, козёл», в сжатых кулаках покалывает так, когда он хватается за чёрную рубашку, роняя в песок и жмурясь от колящей пыли в глазах. у Вити они — всё такие же голубые, яркие, выворачивающие все внутренности наизнанку до блевоты, что настигает его где-то под утро хлопнувшей крышкой унитаза. всё вываливается, разве что, не вместе с кишечником, но стирает из памяти ту горячую кожу, раскалённую до придела — или же он просто замёрз, — по которой он мажет так неправильно и абсурдно после всего, что было между ними. всё это такое мимолётное и сверху присыпанное пеплом, будто сожжённое в крематории души. не заживо же хоронить, проще сначала задушить было всё и оставить вот так — дистанцией, раздельными кабинетами и забытыми прикосновениями. Витя, возможно, дурак, но не подходит скорее из принципа, из-за неприязни этой и дёрнувшихся нервов от чужой агрессии. но ключ запасной всё же хранит, небрежно, правда, кинув на письменный стол, за которым не написано ни строчки. он же не поэт, в самом деле, ему привычнее вид сделать, что Космоса знать не знает и пересекались они только в курилке чьего-то подъезда, деля одну сигарету «самца» на двоих. Витя по лестницам и банкам из-под консерв больше не тащится, но исправно курит искорёженный под свою картину мира camel в дальнем углу модного клуба с важным контингентом. в «метелице» он бывает почаще всех, пожимая руку каждому второму и запоминая бесцветные имена, что вряд ли пригодятся хоть когда-то. в «метелице» его знают, пожалуй, все и даже меню не дают, сразу ставя рюмку и подливая излюбленное пойло. оно всё также на языке горчило приятно — ему одному — только уже не под мягкую обивку кресел и восполняющие нехватку воздуха разговоры ни о чем, а под бьющую по ушам музыку, переплетающуюся с танцующими невпопад людьми и розово-фиолетовыми бликами. эта попса зарубежная непременно взбесила бы Космоса — он такой бред слушать не станет даже за деньги, ему от одного упоминания c.c.catch уже неприятно становится. в этом тоже виноват Витя, что если не на зло ему пропадает каждый четверг в злосчастном клубе на новом арбате, то совершенно точно теряется из виду и с телефонных проводов по пятницам. про это не знает никто, про это даже думать страшно, и остаётся только смутно догадываться, что в «трёх обезьянах» за тёмной подворотней его знает, пожалуй, большинство. новыми знакомствами с важными людьми оттуда хвастаться навряд ли стоит, потому что эти самые люди не особо-то и важные, а из поэтического в них только посиделки у большого театра. Космос не поехавший, он сам себе доказать готов, что ему всё равно абсолютно и на Витю, и на жизнь его, — съехавшую в янтарное болото по полному бездорожью. внутренний голос что-то несёт назидательно, что незаменимых нет и что променяет его тот человек из протёкшей сталинки на зелёные бумажки с помятой рожей. несёт, продолжая давить до хруста костей, льётся через край ванной, топит дурацкие шмотки из бутиков с тверской. слухи о специфичном для большинства «бизнесменов» отдыхе не ходят, но Космос бы их распространил с радостью — тоже назло. чтобы оставить после себя целое ничего и алюминиевый вагон проблем, подбить тупое самолюбие и взгляд прожигающий, что раздражает до невозможности, доводя до критической точки и направленного пистолета. Витя в чёрное дуло смотрит и только глаза закатывает, не ставя его ни во что, и словно у тупого ребенка выдернуть пытается, начищенным ботинком в обивку кресла уперевшись. это глупость, поступок неоправданный и построенный на одной лишь злобе, вот только Космос не маленький, и отнять игрушку оказывается чуть сложнее до прокатившихся по полу колёсиков. думается, что после снега недолго и до этих самых колёсиков, обязательно сопровождаемых ложкой над огнём зажигалки и медицинскими шприцами по полу. у Витя сегодня — пятница, и его это гнетёт неприятными мыслями в жёлтом такси с шахматной клеткой. во что всё превратилось, он не знает, но почему-то едет домой, где виснет перед холодильником на несколько минут, бесцельно в него пялясь. там протухший сыр лежит, что в каком-нибудь элитном ларьке ушёл бы как хрень иностранная с плесенью. в этом же — эстетического нет ни на грош, его только в мусорное ведро и нос пальцами зажать, чтоб не воняло так сильно. Витя выгорает. сродни лампочке в коридоре, дотлевшей спички или же печальных пациентов психиатрической больницы. он больше никуда не девается, ему внезапно тоскливо до жути становится и остаётся только чипсы жрать, пялясь в новенький телек. он ведь прав по всем негласным статьям и писанным законам о распространении и хранении, хоть второе его волнует чуть больше. он прав, но почему-то все равно достает пыльный ключ от зелёной двери. потому что Космос явно ему мстит, вдобавок ко всему исчезнув без звонков и записок уже как неделю, что тянется липкой жвачкой по асфальту. зеркало у Вити — чистое, и в нём отражается весь спектр невесёлых эмоций вперемешку со злостью на себя самого и недавно стиранную рубашку, что никак не желает нормально смотреться и сбивается увесистым пальто. уныло думается, что Космосу наверняка насрать глубоко на его внешний вид и, дай бог, он ещё на шнурках не успел повеситься и различит его кислую рожу в мутном ореоле обоев в цветочек. Витя эти обои помнит слишком хорошо и отчётливо, словно они единственное, что стоило отпечатать на сетчатке глаза. он сам не понимает зачем, но лезет пальцами в кофейного-коричневую банку, мажет гелем по волосам. мог бы ведь хоть в мешке из-под картошки ехать и дверь с петель снимать, забив на все приличия и прочую ерунду. в попутке, пойманной на пересечении многочисленных улиц центра, играет что-то неизвестное ему. слова разобрать или перевести невозможно, но палец невольно постукивает в такт бита по колену, по брюкам чёрным. он такое ни на одной дискотеке в «метелице» не слышал, будто те оставили все самое лучшее одним лишь стоящим в пробках машинам. по крыше барабанит меланхолично падающий сверху дождь — он грозится заляпать грязью всё чистое образовавшимися в ямах лужами. дорога сигналит, стучит по неприкрученным люкам и не слепит солнцем через лобовое. его, по правде, сейчас не хватает, и не заткнуть дыру апельсинами и аскорбинками в блестящей фольге. хрущёвка застревает комом в горле и сглатывается, проваливаясь в желудок и сверля внутри окнами с разноцветными занавесками и перфоратором по кирпичам. Витя себе на подкорке записывает название той бренчащей гитарными струнами песни, бормочет её под нос, забив на больше неначищенные ботинки и смахивая капли с лица. бредёт по лестнице через окурки и пивные бутылки — и спасибо хоть не спит никто, случайно завалившийся не в тот подъезд не в том городе. он понимает, почему Космос здесь так обжился, влившись в общее течение и облетевшую побелку. а раньше им обоим было здесь уютно и тепло так, несмотря на слабо греющее центральное отопление. Витя стучит в дверь и разве что к ней ухом не прислоняется в попытках уловить хоть какие-то движения. но там, ожидаемо, гудит лишь тишина кровью в висках, давая полное разрешение на ключ в замок и вскрытие без взлома. он же, в конце концов, возможно жизнь чужую спасает, на которую все как-то быстро забили, списав на «сам разберётся». Витя знает ведь, что не разберётся, что расшибётся скорее об стенку или же снюхается до потери сознания. дверь хлопает за ним, отрезая все пути назад, ненужную возможность последовать примеру других и пустить всё на произвол судьбы, что последнее время была редкостной сукой. Космос тоже был той ещё сукой и тем ещё мудаком, что высохшей спичкой вспыхивал каждый раз, губу поджимая и прожигая взглядом. Витя этот взгляд видеть не хочет, скидывая пальто на камод в коридоре, но по факту не видит никакой — в квартире пусто, если не считать новостей по телеку и упавшего с дивана клетчатого пледа. обои в этот идиотский настольгический цветочек по-прежнему висят на своем законном месте, заляпаные чем-то неясным. впрочем, это очень даже неплохо вписывается в легко созданную атмосферу загаженного притона для одного. шторы плотно задёрнуты, не пропускают даже лучик фантомного солнца, что светит ультрафиолетом даже через затянувшие все небо тучи и проступает веснушками на щеках. Витя их отодвигает в сторону, чтобы проезжающие под окнами машины могли бликовать своими фарами в стёклах советского серванта. от политики становится внезапно тошно, будто ненастоящее это всё и такое несущественное по сравнению с этой пропитавшейся затхлым воздухом комнатой, куда воздух просачивается через открытую форточку. его кассеты Космос не выкинул — это совсем немного и так осторожно греет душу. пальцы щёлкают кнопкой проигрывателя, сменяя трибуны на мутную запись какого-то концерта, будто снятого на покадровый полароид и неумело сложенного в слайд шоу. Витя себе позволяет совсем немного залипнуть на экран — на такую старую в сравнении и пережившую вместе с ними полжизни попсу. дышать становится нечем до тяжести в лёгких, воняющих сигарет и расстёгнутой на несколько пуговиц рубашки. нарко-уголок находится быстро, между поворотами извилистого коридора, в проблеске света из-под тюли на кухонном столе, словно и не поменялось ничего с того времени. оно, видно, и не поменялось, раз Витя опять здесь стоит памятником здравому смыслу, не решаясь сделать хоть что-то. ведь, на самом-то деле, начинается все далеко не с благородства и бескорыстия, а с Космоса, что заявляется с кулаками и без благих намерений под блестящую вывеску подпольного заведения. требует чего-то и грозится перестрелять всех к чертовой матери, когда ему не выдают всё на блюдечке и мягко бьют по рукам, прерывая любые попытки влезть в частную жизнь дорогих и любимых посетителей. он этого не вспомнит, зато ужравшемуся за ночь Вите перед охраной будет совсем немножко стыдно и ещё больше непонятно происходящее, подбивая забыть про испорченную малину и пиджаки в её цвет. ему было тогда немножко не до Космоса, его возмущений и всего прочего бреда, что после трёх рюмок и полбутылки вызывают одно лишь чувство — раздражение. и все происходящее там очевидно, как дни недели или же вечные пробки на перекрестках у кремля, только оседает мерзким осадком. решиться на разговор оказывается чуть сложнее, чем считать незаконные деньги и вести вместе с тем всю бухгалтерию. Витя почти что герой, только без медали и с зажатыми в руке зип-пакетиками, содержимое которых с характерным звуком утягивается потоком воды в канализацию. он лишь надеется, что туда никто не полезет делать экспертизу и тест на наркотики, оставив в покое несчастную хрущёвку со всеми алкашами и битой под крики посудой этажом ниже. ему по-прежнему нравится музыка на забытых им же кассетах, но совсем не нравится и тревожит чуть дёрнувшаяся ручка двери и ввалившийся в прихожую тёмный силует, непременно споткнувшийся о чужую обувь. Витя всё замечает, и надежда непонятно на что засыхает и обваливается ещё в зародыше, оставив лишь сухие факты и суровую реальность. эта самая реальность смотрит, шарит чёрными пятнами в покрасневшем белке по столу, даже не цепляясь за пуговицы и светлые волосы, старательно зачёсанные назад. — где? — не кивает, и так все понятно без лишних слов и условных вежливостей. и за это очень-очень обидно, будто Вите не стоило никаких усилий сесть в грёбаную машину и проехать эти несчастные улицы, что распилили напополам их отношения и то неровно-расплывчатое. будто он данность, магнитик на холодильнике, присохший клей-моментом к табуретке и веса никакого не имеет, не говоря уже о ценности и прочих чувствах. а их у него много, даже чересчур, и они выливаются в эмоции, взрываясь посильнее гранат под колёсами чьих-то бмв. — не знаю, — выплёвывает так наигранно и не по-настоящему, что чувствуется через спёртый воздух и мутную плёнку перед глазами, которые никак найти не могут нужные пути дорог, сплетающиеся порой в перекрёстки. Космос всё понимает, ему по двадцать раз объяснять не стоит, и эта игра на нервы давит, перемалывая психику в крошку. она плавится под кассетами, тонет в забытом линкольне, остаётся липким пивным пятном на сиденье и белыми кроссовками на приборной панели. — сука. у Вити сейчас белого нет ничего, только пшеничное, чёрное да янтарное где-то в желудке. у него — весь спектр эмоций, когда на чужом, уже чужом, лице проскакивает та мерзкая злоба и дёрнувшаяся рука выхватывает из-за ремня далеко не игрушечный пистолет. Космос ловит смазанно на прицел грудную клетку насмехающегося над ним человека-друга-любовника, что совершенно точно смыл всё под чистую или же ментам сдал. с него станется — это же Витя, готовый продать всех и вся, который пришёл только чтобы жизнь подпортить и за решётку упечь, дабы не мешался больше на лестницах сомнительных заведений. именно эта мысль цепляется, удерживается в размытом сознании, развиваясь с бешеной скоростью, словно шар снежный накатывается до размера старой хрущёвки. Витя на этот дешёвый трюк не ведётся, только зубы в горестной усмешке обнажает, прислонившись к столешнице и давя в себе обиду вперемешку с саднящей болью, что сродни коленке по асфальту. хочется пальто схватить, а лучше швырнуть что потяжелее прямо в лицо и ругать себя ещё с месяц. потому что дурак полнейший и сам не знает, зачем пришёл и что сказать собирался, — всё это внезапно кажется очень бессмысленным и никому не нужным, как все те моменты и помятый ивановский трикотаж, тоскливо отдающий рассветом девяностых. — да пошёл ты, — Витя свой раздрай в душе прикрывать не хочет, ему бы сейчас уйти самому, забрав такие ненавистные другому плёнки — тоже назло, как и протянутая к пистолету рука в желании выбить тот и в окно вышвырнуть. и пусть прохожие думают что угодно на огнестрельное без резиновых пулек и вызывают наряд хоть из думы городской. Вите теперь тоже плевать, и он думает только о том, что сегодня четверг и его, как обычно, большой счёт очень ждут и наверняка ценят. здесь же его не ценит никто, и это пугает на порядок сильнее, чем когда с оглушительным треском и под глупый смех на пол в фиолетово-красных огнях валится задетая кем-то новогодняя елка. пальцы скользят по металлу, такому холодному и не согретому чужим шерстяным, когда Космос реагирует наконец, в который раз беспокоясь лишь о собственном оружии. дёргает его на себя, завязывая новую, такую же нелепую драку, вместе с тем вперед подавшись и болезненно впечатав Витю в столешницу. тот что-то выкрикивает несвязное, так громко и оглущающе продолжая ругать его всеми нецензурными выражениями. цепляется за чужое запястье, такое горячее сейчас, сжимающее ствол и, кажется, не воспринимает всё всерьёз. это отдаёт кабинетом, лимоном на стопке и пренебрежением по отношению ко всему, что не вертится вокруг Вити, подобно глобусу или дискошару из «трёх обезьян». у него, почему-то, внезапно оказываются губы в малиново-красном и он шипит от боли, бьёт в плечо и под коленку пяткой. и это, наверняка, едет куда-то ненавистный пол, когда Витя чуть ли не заваливается на столешницу под оглушающий грохот попадавших жестяных банок, с которых подобно кокаину на пол сыпется обычный сахар. Космос просыпается. хотя, сном это назвать весьма проблематично, скорее он вновь отрубился не в самом лучшем виде на продавленном диване. на лицо падает из-за незадёрнутых штор, что смотрятся слишком неуместно и непривычно, белым пятном среди всей этой черноты. блевать не тянет, только пальто давит тяжестью на плечи, и он скидывает его на пол. щурится, пытаясь сфокусироваться на подписанной каким-то криворуким придурком кассете — ярко-розовые буквы кое-как собираются в предложение, являя собой нечто чужое. она без сомнения Витина, когда-то забытая на сбитых пледах и подушках, да так и оставленная на потом. Космос тогда пошутил, что тот к нему все вещи так перетащит, не всерьёз конечно, только сейчас это саднит рассудок, возвращая вырванный кусок воспоминаний. они, кажется, подрались или же просто разошлись, будто и не было ничего между ними, пусты все разговоры и остаётся разве что дверью хлопнуть, как нерадивые дети петардами под окном. какого хрена они фитильки в ливень поджигали, Космос не знает, но ударивший посильнее битов звук больше не на что списать — он слишком отчётливый, явный по сравнению со всем происходящим. звёзды пляшут, танцуют повеселее вчерашних неясных силуетов на экране ящика, отражаются на застывших статическим объектом зрачках. он на негнущихся ногах плетётся через проемы, где бежевое пальто продолжает лежать высохшей уже тряпкой на камоде, заставляя брови съехаться к переносице. Витя, по всей видимости, полный дурак и сбежал в колеблющуюся между нулем и пятью температуру, оставив напоследок ещё и ботинки, слякотью заляпанные. Космос когда-то просыпал на них кокаин. это вызывает смешок, смешанный с недоумением и перетекающий в скользнувшие по обоям пальцы, царапающие ногтями. правда, действие это мимолётное и смахивает на месть несдержавшей свои порывы жизни, что уже порядком утомила коридор застывающими в нем людьми. свет бьёт из-под тюлевой занавески, легко развивающейся на сквозняке, и в нём, совершенно точно, виднеется нога. её не получается ни сморгнуть, ни растереть по векам, только постараться понять — причём тут грязный линолеум и чёрные брюки. Витя тогда по ним невольно постукивал, стоя у столешницы и не попадая в бит, словно что-то свое из головы наигрывая. ответ на зависший вопрос никак не желает находиться, оставшись в забытом участке памяти пустым пятном — таким же, каким сейчас вырисовываются расстёгнутые пуговицы на рубашке и волосы светлые. они у Вити золотистым отдают, таким приятным, и гелем из кофейно-коричневой банки для красоты замазанным. — ты чё тут? — Космос не знает, что сказать человеку, проспавшему всю ночь на холодном полу, он только к косяку дверному приваливается и плечами ведёт нелепо. смотрит на будто приклееный перстень на пальце, руку, что лежит в районе солнечного сплетения, ползёт выше по шее, по бордово-красному, по бледному лицу. интересно, оно всегда таким было? — Пчёл? не всегда. он отшатывается, теряясь в непонимании и накрывающем, словно ебучее цунами, испуге. он липнет холодным потом и очередным, но чуть громче: «Пчёл», что перетекает в обледеневшее на губах: «Вить». он его имя помнит, только сглатывает всё равно, потеряв ускользнувшую из-под пальцев опору. равновесие удержать не удаётся и он валится на колени, подползая чуть ближе. выходит слишком болезненно и бьёт по суставам — в этом романтики никакой, только за окном весело кричат дети, скрипя качелями на площадке, а кто-то упорно старается завести мотоцикл, гудя мотором. мир куда-то двигается, катится с бешеной скоростью, звенит бутылками по железу мусорных баков, пока на втором этаже старой хрущёвки, под белой штукатуркой на потолке и попадавшими табуретками, Космос, так и не принявший привычную дозу, трясёт за чужие плечи, неся полнейшую чушь. Вите его слова не помогут — у него нос и разбитые губы в запёкшейся крови, а рука соскальзывает с глухим стуком, щёлкая камнем. было бы громче на порядок, будь это кафель или же бетон, но Космосу по ушам режет слишком отчётливо и даже чересчур, словно те петарды или же откатившийся к стене пистолет. но разве новогодняя взрывчатка стреляет свинцом и падает с глухим стуком, сползая по столешнице, с которой они вчера опрокинули жестяные банки? это заставляет вернуться в реальность, посмотреть на окна без дырок и на другую, слишком явную и такую же неприкрытую, как остаток выжатых без остатка эмоций. Витя, возможно, просто затылком приложился слишком сильно, а холодно от того, что сквозняки гуляют похлеще, чем на северном урале. из крана вновь льётся оглушающим потоком об алюминий, разбрызгивая ценные ресурсы и выливаясь из ладоней на чужой лоб, размазываясь по волосам. под окном кто-то, протрезвевший под утро, орёт в домофон, требуя открыть неприступную крепость пятиэтажки. Космосу глубоко насрать, у него — сюжет похуже романов Агаты Кристи и перекрывшее всё остальное отчаяние, придавившее его к полу и отдёрнувшее влажную руку. у Вити в кармане пальто гудит телефон уже в который раз, вибрируя и угрожая выпасть на когда-то полосатый коврик. сегодня пятница — ясная, протухшая бычками на подоконнике и с запахом бесцветного порошка в кармане брюк. Космос его нащупывает, и все мешается с ужасом и привычным раздражением. он не может до конца осознать, пометить себе это красным крестиком, что Витя совершенно точно не дышит и ладони у него в размазанном бордовом. они, кажется, вчера всё же подрались и следы этого остались у него на губах — у него одного. Космос ведёт по собственному лицу, по щекам, убеждаясь в этом и смотря недоверчиво на валяющийся ствол. он его узнаёт, хоть таких у них был целый багажник на каждого первого и даже чуть больше. и сейчас бы вспомнить, кому он повторно направо и налево раздавал запасные ключи, и почему дверь входная изнутри закрыта на щеколду. проверяет ванную, туалет, пинает дверцу советского шкафа, испугавшись сбитых ботинок — чужих, Витиных. прислушивается, но в квартире стоит тишина, и только качели продолжают мерзко скрипеть, а мотоцикл наконец заводится, унося с собой запах вонючего бензина. он здесь совершенно один, когда ещё вчера их было двое. Космос стоит в коридоре, а телефон в кармане продолжает вибрировать, требуя наконец ответить на звонок-неизвестно-от-кого. у Вити сегодня — пятница. он сжимает в руках воротник бежевого пальто, мнёт тёплую ткань в нерешительности и смотрит боязливо на свет из-под тюли. стоит ответить, а лучше набрать хоть кому, обрисовав все чёрным квадратом о покушении, что в итоге переросло во что-то очень и очень страшное. но тихо закрадывающееся понимание останавливает, потому что ключ был у одного только Вити, напевающего попсу с кассеты и закидывающего ноги в белых кроссовках, бессовестно пачкая приборную панель. это — безвыходность, полный и однозначный конец, мигающий таким же красным на груди: «стоп». руки трясутся мелкой дрожью, жмут на тормоз улетевшего в кювет автомобиля жизни, что оказывается бесполезным и опаздавшим на несколько часов. и во всем, как и всегда, виноват несомненно лишь Витя Пчёлкин — он въедается похуже раковой опухоли, которую так и не выходит вытравить и похоронить заживо под дорогой пыли, ведь проще сначала пристрелить.