Абсурд

Витя шутит. брови светлые ведет к переносице насмешливо, губами дергает, выпуская дым и не взатяг куря. говорит что-то о том, что впору им стоять у «интуриста» и сниматься у снявших номера. это нежные чувства не задевает, хоть Космосу в глубине души очень обидеться хочется — для разнообразия, и чтоб хотя бы один раз по-настоящему. знает ведь, что с Витей так не получится, хоть разложись на атомы — бухгалтер местного разлива только у виска покрутит пальцем с увесистым перстнем. потому что ему дела нет до химии, он ее прогуливал с завидной наглостью за железными ракушками гаражей или же на квартире чужой, пропахшей им самим до основания и стен несущих. Космосу сейчас, наверное, должно быть не до смеха, но смотреть спокойно на чужое возмущение уже сил нет никаких. Витя на пальцах своих окольцованных что-то популярно таксисту разъяснить пытается, лезет через коробку передач, цепляется за руль в кожаной обшивке. по рукам и на сомнительном русском в ответ получает, — ведь, как оказывается, плевать тому глубоко на пиджаки малиновые и неверно понятый адрес. Витя оглядывается, чужую улыбку замечает и так неправильно чувствует себя преданным. дверью машины картинно хлопает, послав в далекое пешее мужика с накрученным вдвое счетчиком. Космос было думает не платить, но после неловко как-то становится, и падают, не глядя, смятые банкноты на переднее пассажирское. в голове сквозит вопрос резонный, пока машина мигает им на прощание красными огнями фар, а дорогие ботинки хлюпают по лужам. — и чего мы здесь? — помнишь, ты сниматься хотел? — Витя носом шмыгает, держит кулаки сжатые в карманах — потому что ветер дует нещадно из темных подворотен, развевая полы чересчур длинного плаща. — ну, помню, — Космос примеру чужому следует, хмуро оглядываясь по сторонам и взглядом непонимающим приковывая. — я думал в «космосе» номер снять. улавливаешь шутку? на монументальное здание гостиницы сомнительно мерцающая вывеска с идентичным названием не тянет ни разу, разве что под приходом или же после баклажки чистого спирта. и тут сказать спасибо стоит, что Витя голову задирает обыденно, лишь бы глазами пересечься, а не заносит Космоса в один столбик с фантазией архитектора. — а это тебе чем не «космос»? — вопросом на вопрос отвечает, до конца не разобравшись в такой жизненно важной теме про обиды и задетое самолюбие. и тут стоит кулаком по носу до вишневого потекшего, чтобы на костяшках саднило, а не внутри. но оно, к удивлению, отзываться и не собирается. и в этом всем, в который раз замешан один лишь Виктор Пчёлкин, что успевает незаметно и так незаконно наладить связи с душой напрямую, минуя разум и все прилегающее, приземленное. — это блядушник, — назидательно поясняет Витя. а сам все руки в карманах держит боязливо, смотрит по сторонам на хрущевки кирпичные и темноту непроглядную, что ладонями ледяными под рубашку лезет. отступать некуда — позади пробоина в асфальте и сомнительного вида «чебуреки», к коим без отсутствующего пистолета соваться и вовсе не хочется. и Витя решает брать все в свои руки, включая чужое предплечье и распахнутую дверь «блядушника», на деле оказавшимся обыкновенным мотелем без звезд. Космос бы пошутил, что они здесь ни к чему, как и наряды в погонах, но отчего-то промолчать решает под бдительным взглядом вахтерши и посыпавшуюся на пол мелочь. Витя ту подбирает непривередливо, даже «спасибо» бурчит на английском — пожалуй, единственное, что он может без словаря выдать, — и тихо так, чтобы уж точно не расслышал никто. ключом в расшатанной замочной скважине ковыряется, матом ее кроет, открыв коротко скрипнувшую дверь. обстановка люкса — в том, что это люкс, их заверили крайне неубедительно — встречает постояльцев на одну ночь дешевым плафоном на побеленном неумело потолке. Космос все же решается взглядом к столу соскользнуть намекающе, минуя покрывало в цветочек и подушки с перьями. — даже не думай, — Витя головой качает, в противовес своим же словам на письменный садится — ноги до пола не достают, и он ими болтает непринужденно в воздухе. — я и не думаю, — Космос ближе подходит, ведет рукой по бедру, по ткани черных брюк. не пиздит ведь, по глазам светлым заметно, да вот только искрит там заинтригованность. — ты прям как из кино. — какого? — Вите интересно — он ближе двигается и самовольно так плащ с чужих плеч скидывает, в отместку за раздвинутые чересчур легко колени. верхняя одежда печально-страстно повисает на деревянном стуле, подметая разводы линолеума. — неприличного. — да уж прям? — и вся суть Витина наружу лезет в обнаженных в улыбке зубах и прочих частях тела, доступных по строгому обоюдному. Космос таким условиям рад несомненно, ладонями шершавыми и губами обветренными на коже следы оставляет. не везде, конечно, и может на утро получит по волосам смольным за пятна на шее и за ключицы зацелованные. не спорит — оно ведь бесполезно, и остается только все невысказанное себе на память сохранить, получая пальцы на местах чувствительных, и губы с терпким привкусом табака. он въевшийся уже, приклеившийся намертво изолентой, и такой по-родному знакомый. и все это, несомненно, звучит, как бред полнейший, как советские марки на конвертах эпохи перестройки — свои, уютные и ценные до ужаса, что потерять порой кажется страшнее смерти. — ну вот, а ты говорил, что блядушник, — Космос своей невнятной победе радуется, ремень расстегивая и роняя остатки целомудрия, пока до чужого серого вещества пытается информация дойти ошметками. Вите же, кажется, целомудрие не являлось и в страшных снах — ему и не надо, ему достаточно спиной на холодное дерево упасть, изображая терпеливость. — а ты меня блядью не называй, — выдыхает насмешливо, на локте приподнимается, чтобы в лицо заглянуть, такое открытое для него одного — ведь против Вити, как и лома, приема еще не придумали. или же Космосу, что может выбить из него лишь стоны пальцами, перемазанными в прохладном, сказать не удосужились. — я этого не говорил, — уверяет железобетонно, чего никак нельзя сказать о покачнувшихся столе и ногах, чужое тело обхвативших в поиске опоры. Космос не монумент архитектурный, он на бедро ладонь кладет нежно чересчур — придерживает, плавит огнем зажигалки, заткнуться заставляет хоть на секунд несколько. и Витя затыкается — рубашку черную нарочно с плеча одного стягивает, целует в сердце самое через губы. и это, пожалуй, сносит собой все искусство зарубежной порнографии, потому что куклы они все пластиковые, а Витя – он один такой — настоящий. тлеет, осыпается сигаретным пеплом, стоит Космосу на живот надавить несильно — не заставляя, а прося скорее обратно улечься на поверхность жесткую. сопротивления не встречает, но сам как-то спохватывается молчаливо и под голову сует давно снятый пиджак. по волосам мягко проводит, прядь на палец накручивает коротко и в лоб целует успокаивающе, лишь бы не так чувствительно все внизу ощущалось. толкаться резко не спешит, как и Витя не торопится, язык прикусывая и оставляя все слова о покойниках, которых непременно нужно целовать в лоб и на день третий. он, по правде, расплакаться порой готов от этих приступов необъятной нежности, вот только это будет уже слишком по-пидорски. — привык? — Витя на это кивает и не понять ему, откуда в Космосе столько терпения берется, и как оно умещается со всем остальным. но оно, может, так и должно быть — Космос же большой, как и вселенная, в нем всего должно быть чересчур. Витя же просить не умеет, ему потребовать проще, поймав чужую ладонь, пальцы переплетая и позволяя опору найти на своем запястье, что обхватывают цепко и вжимают намертво в стол. ощутимо, но не больно, и от этого чуть интригующе до скользнувшего языка по губам и вздоха неровного. голову на мягкий подплечник запрокидывает, портит в конец укладку старательно зализанную. и Витя решает пустить все на самотек, на волю чужую, разве что потребовав напоследок и вторую ладонь с пальцами переплетенными и последующим ритуалом. стол нещадно скрипит и ножками елозит по линолеуму, оповещая вахтершу о личной жизни странноватых постояльцев. не хватает только криков недовольных за стеной, мигающей желтоватым лампы и слов, слезами приправленных с картинно потекшим советским карандашом, чтоб уж наверняка до мелодрамы дотянуть. у Вити карандаша никакого и в помине нет, да и плакать уже не хочется, поэтому смотреть продолжает на белый потолок и брови темные, чуть нахмуренные, будто задачку непосильную по программе пятого класса решает. Витю это немного забавляет, хоть и сам он навряд ли сильно лучше выглядит — знает, помнит ведь в случайно упавшем отражении зеркала и щеки розовые, и губу закусанную по привычке. Космосу же для этого и зеркало не нужно, он в веснушки на носу вздернутом всматривается, в зрачки расширенные, в ресницы светлые и моментально исчезающие следы от зубов на губе, обкусанной кое-где до ранок маленьких. Витя коленками непроизвольно сжимает сильнее, стоит остановиться на секунду и толкнуться, чтобы до конца. Космосу хорошо до одурения, но он же не эгоист последний — чужие неприкрытые потребности осознает уже на уровне интуитивном. отпускает запястье, второе лишь перехватывая поудобнее и заводя за голову, искорки интереса в голубой радужке уловив. надеется, что простит Витя нежелание подбирать с пола упавший тюбик и плевок на ладонь, обхватившую аккуратно его член. потому что ему то сухо, то ветер дует не юго-западный, а в такой-то момент не поцеловать в изгиб шеи и вовсе преступление самое страшное. и Космос целует, точнее — носом трется, выдохнув горячо и мурашки вызывая на светлой коже. прикусывает несильно под воротом рубашки, чувствует запах въевшегося в ткань одеколона или же парфюма какого. Вите же непременно у каждого встречного ларька понюхать надо сомнительные разноцветные флакончики, блестящие так заманчиво. и только попробуй в этот момент за рукав бежевого пальто потянуть в сторону ресторана, где их ждут давно важные люди, и пробурчать тихое: «не позорься». Витя на это рассердится, забьет и отмахнется, у него ведь «шанель-номер-пять», — Космос, по правде, из названий лишь это знает, — а все остальные подождут, не денутся никуда без контрактов на цифры многозначные. сейчас же деваться некуда Вите, да и не хочется от рук чужих отказываться, которых слишком и чересчур. Космоса тоже чересчур — он огромным черным пятном галактики накрывает и чувствуется между сдвинутых в пределах возможного ног, на запястье, теплотой на пальцах сквозь волосы темные и движениями на члене, уже поглаживающими. Витю по столу размазывает до приятного, и не хочется думать о том, насколько же у него глупое и крайне довольное выражение на лице. и портить все недовольствами о наверняка хреновой душевой как-то жалко, но Космос и без него все понимает прекрасно, заканчивая все самостоятельно и наклонившись за сразу же полученным поцелуем. под стеклянными окнами мотеля кто-то смачно выругивается, и машина сигналит пронзительно, светит вывеской круглосуточный магазин. обходится, к счастью, без заноз и досок поломанных, только черная рубашка все еще картинно свисает с плеча, а Витя садится нога на ногу, рукой проверяет золотую цепь на шее — не горит особо желание оставлять подарки последующим гостям. — знаешь, не такой уж и плохой этот блядушник, — Витя пытается изобразить то ли сарказм, то ли улыбку натянутую, но все выходит из рук вон плохо и по-душевному как-то. взгляд за кровать цепляется, так и не опробованную, и он до нее пару шагов делает, заваливаясь на скрипучие пружины. белье чистое, — и на том спасибо, — потому надоевшую рубашку стягивает и прикрывается одеялом в дурацкий цветочек, к груди прижав и смяв в пальцах. — а я о чем? схожу за жрачкой, на первом этаже автомат видел, — Космос брюки натягивает, не удосужившись даже ремень нормально застегнуть — не встреча же на цветном, в самом деле. хлопает по карманам, брови чуть хмурит и последнюю пластинку банановой жвачки достает, завернутую в дешевую фольгу. задумывается, смотрит на нее оценивающе, а после ничего непонимающему Вите протягивает. тот берет на автомате, не собираясь размениваться на благодарности никому ненужные. — было приятно, Пчёл. и ведь лыбится бесстыдно и оттого так раздражающе, ретируясь за дверь быстрее, чем полетят выражения матерные. Витя возмущен до глубины души и все же шлет на три веселые, чем бьет по собственным перепонкам и нервам вахтерши. но так подло и нечестно выбранную Космосом жвачку в рот все же закидывает — потому что любимая его.