Абсурд

снег белоснежными хлопьями цепляется за светлые ресницы, стирается чуть дрожащими пальцами и стекает каплями по щекам. оседает на грязный асфальт, превращаясь в месиво под колёсами пролетающих мимо машин. с фасада дома свисает гирлянда — весело мигают жёлтые лампочки, отражаются в витражах прозрачных стёкол. новый год похож на сказку, пусть немного и на полсекунды даже для тех, кто больше ни во что не верит. для Вити же сейчас нет никакой радости от приближающихся праздников, и виной тому — искра зажигалки. прячет её в ладони от ветра, прижавшись к потухшему фонарному столбу, словно воробей нахохлившись. ему свет не нужен — знает, что итак всё понятно ещё за километр. из заведения чуть выше по улице фонит музыка, тонкая олимпийка не греет, а сигарета тлеет на глазах, забиваясь табаком в лёгкие. он жалеет об оставленном пуховике, изображает из себя терпимость, выдохнув тёплый воздух вместе с дымом под воротник. в бесконечно пёстром потоке мигают огни поворотника — серебристый линкольн пачкает начищенные диски в слякоти, сворачивая к обочине. Витя отлипает от фонарного, тянет вниз бегунок молнии, оголяя плечо. и непонятно, откуда взяться веснушкам от спрятанного за горизонт апельсина, но это и неважно — потому что купятся наверняка, и купят после. стекло водительского опускается, белые кроссовки скользят по свежевыпавшему. — замёрз? — слишком явная ухмылка, чёрные волосы идут в контрасте с выглаженным пиджаком. красиво, вычерчено — всё как в кино, где страшно оказаться на месте того, кто не за рулем сидит. — может прокатимся? — денег то хватит? — Витя язвит в свойственной себе манере, но тут же затыкается, переводя всё на другой лад. чуть губу закусывает, чувствуя клубничный привкус помады — она бесцветная, хоть и мажутся так пошло блёстки за контур. прядь выбивается из-под кепки, въётся, спадая на лоб. — за это не волнуйся, ещё сосать устанешь, — и смотрит невозмутимо, только пляшет огонёк в глазах, что цветом под стать линкольну. Витя на секунду теряется, нервно сглотнув. соглашается молчаливо, позволяя стекло поднять и направляясь к переднему пассажирскому. он не гордый, может и джинсы замарать — ему, по хорошему, об этом чувстве и вовсе забыть надо. хлопает дверь, гаснет свет, пряча в темноте кожаную обивку салона — машина плавно трогается с места. — тебя как звать, красавица? — Витя, — «называй меня, как хочешь» подошло бы куда больше, но кажется, клиента устраивает и это — чуть наивное, приправленное козырьком назад. включает радио, крутит регулятор печки, и неясно, замёрз сам или же раздражает чужое желание согреть ладони в натянутых до костяшек рукавах. Витя замечает по неосторожности забытые права — наклоняется, вчитываясь, улыбку давит. — ты иностранец? — откидывается на спинку кресла, расстёгивает олимпийку до конца. и там, возможно, взгляду зацепиться не за что, но Космос Юрьевич замирает, неосознанно облизнув губы. жмёт тормоз — встают на светофоре. — может и так, — впереди всё так же горит красный, когда он отрывает руку от руля, сжав чужую коленку через плотную ткань джинсов. Витя инстинктивно дёргается, но крепкая хватка, прижимающая к коробке передач, не позволяет отстраниться. он замирает, дыша через раз и наблюдая, как Космос аккуратно поглаживает большим пальцем, а после соскальзывает на внутреннюю сторону бедра. ведёт вверх, заставляя развести ноги чуть шире приличий, пока сигналят недовольные образовавшейся пробкой. Вите совсем немного страшно, что их заметят — навязчивые прикосновения уже не пугают, ему ведь не положено. Космос задерживает руку у ширинки джинсов, устремляя взгляд на дорогу. будто ему глубоко безразлично происходящее, как и тело, неровно реагирующее. ногтями цепляется за ремень, но вопреки ожиданиям, к пряжке не тянется, события не торопит. — хочешь колы? — Витя кивает скорее неосознанно, хоть и в горле ужасно сохнет, а попытки не чувствовать себя дешёвкой последней трещат по швам — и хорошо, хоть не одежды. его размазывает по сиденью до невозможности пошевелиться и чуть приоткрытых губ, влажных от бесконечных облизываний. блёстки красиво мерцают в бликах фонарей и их поцеловать хочется до невозможного, а после руку на затылок положить, сжав светлую копну волос. кортеж из такси наконец трогается, где-то за поворотом помнится круглосуточный магазин. Космос выкручивает руль лёгким движением — таким же лёгким и бесцеремонным задирает тонкую ткань голубой майки, получив в ответ рваный вздох. сжимает грубовато пальцы на талии, кладёт ладонь на живот, чувствуя дыхание. касается ребёр слегка выступающих, клетки грудной, задевает сосок, затвердевший от всплеска неизвестно чего — и остаётся только догадываться по желанию отстраниться хоть на миллиметр о чувствах чужих, ничего не значащих. ловит на перефирии чуть покрасневшие от смущения щеки — так, по крайней мере, хочется думать, пока печка жарит сродни южного солнца. линкольн тормозит у обочины, Космос лезет в пиджак за увесистым бумажником, отсчитывая несколько купюр. суёт, не задумываясь, за пояс вываренных джинсов, под так и не опущенную майку. — жди здесь, — проводит по плечу в почти что нежном жесте, на деле же лишь спуская олимпийку и открывая череду родинок. Витя знает, что последует дальше — знает, что цепляет эта напускная невинность и взгляд из-под ресниц. клиент — почти что ровесник по виду, отчего ещё обиднее должно быть, — теряется за стеклянной дверью и пёстрыми плакатами магазина, предварительно щёлкнув сигнализацией. двери блокируются с характерным звуком, на что Витя брови изгибает непонимающе. думается, что лишнее это, ведь итак отступать некуда — пересчитывает «аванс» за немое согласие, в карман прячет. по оголённому животу неприятно ползёт закравшимся холодом, и он одёргивает майку, наспех заправив обратно под ремень. выходит сбито, неровно, и оттого как-то интригующе, будто он товар на рынке продать пытается. сейчас же рижский рынок сужается до размеров одного пассажирского, и что именно здесь товар — думать всерьёз неприятно. Витя ловит в зеркале свои небесно-голубые, и решение бьётся твёрдое, в какой-то мере отчаянное. арсенал из одной несчастной помады, без спроса одолженной, валится на колени. давит порыв чихнуть от едкого запаха клубники, на губах остающегося вперемешку с блёстками глиттерными. Космос Юричу, вроде как, понравилось, потому по щекам уверенным движением размазывается всё то же сверкающее блядство. мелкую звёздочку лепит в район скулы — не на переносицу же, в самом деле, да и не принцесса он из русских сказок. разве что из самых неприличных, что идут с пометкой строгой запрещёнки и скупаются у многочисленных спикулянтов. ему бы тоже, наверное, стоило к ним пойти, но сидеть как на выданье ведь проще в какой-то мере, хоть и нелегально за пределами узких кругов. из мыслей вырывает вернувшийся Космос, что протягивает стеклотару со сладкой газировкой. — а чё она открытая? — Витя свою искренность скрывать не умеет, хотя стоило бы — недовольный взгляд серых глаз натыкается на старательно размалёванное. и какая-то неуловимая эмоция проскальзывает на лице, в дрогнувших уголках губ. — а чего ты боишься? — вопросом на вопрос — грубо. Витя ответ знает, но не скажет никогда это ядовитое слово из шести букв, после которого впору гвозди в гроб вколачивать. но тот и без слов лишних понимает, что всё же нельзя так, пусть даже со шлюхой. — я туда не плевал. Витя усмехается, расслабившись и наблюдая, как машина заводится, трогаясь с места в полную неизвестность. и пусть про торговлю за бугор и отобранные паспорта говорят многие — верит, что его не коснётся. отпивает из бутылки доверчиво, убивая саднящую горечь табака. улыбается коротко, когда взглядами пересекаются — Космос на этот жест отвечать не станет, сворачивая в темноту двора. автомобиль заваливается на ухабах, а после тормозит в подворотне без единой души, потушив фары. ярко-красные буквы кафешки роняют себя неоном в салон, неиронично рисуя им ту самую знаменитую улицу. над этим, наверное, можно посмеяться, но не когда так недвусмысленно щёлкает пряжка ремня, а водительское чуть откидывается назад. — ну что, Витюш, порадуешь? — и лыбится так, словно весь мир у его ног, на запачканном слякотью коврике. Витюша же разве что колой не давится от такого обращения — слышит он его редко, только в какие-то особые, по чужим меркам, моменты. отставляет бутылку к лобовому, рот от смешавшегося сладко-блестящего не вытирает специально. лишь языком по губам искусанным ведёт, словно в дешёвом порно, ломая последние сомнения. его же сняли — так ведь? расстёгивает ширинку светлых брюк чересчур быстро, боясь забыться или передумать. потому что на трезвую голову это абсурд полнейший, что отпечатывается на бёдрах и руке, накрывшей пах. у Космоса — уже откровенно стоит на всё происходящее, и прикрывать это непотребство смысла не имеет, только вздохнуть неровно. прикосновения тёплые, печкой согретые, что продолжает всё так же жарить под незатейливые песни о любви. — деньги готовь, — и Витя, вопреки всем законам, не переходит на шёпот, подгибая ногу под себя — из-под джинсов виднеются фиолетовые носки, что в другой ситуации непременно бы вызвало смешок. но сейчас не до этого, и остаётся только пялиться в ожидании чего-то более существенного, чем пара лёгких касаний. и пусть Витя чуть теряется, но по специальности не положено — потому наклоняется через коробку передач, практически уткнувшись лицом в чужие бёдра. опаляет горячим дыханием, мажет на пробу языком по чувствительному. то, что оно чувствительное, понятно по умолчанию, но тихий вздох становится тому подтверждением. заставляет продолжить и так некстати поймать ассоциации с запёкшимся на ложке сахаром, леденцом советского разлива. дурость эта из головы выходить не желает, но зубы советует прятать предусмотрительно. Космосу, кажется, эта размеренность не нравится, или же фантазии окончательно идут в разгул. светлая прядь всё ещё заманчиво въётся из-под кепки, и он стягивает её, подцепив за козырек. Витя на это реагирует, с немой грустью проследив за упавшей на задние сиденья защитой. и ему к гадалке ходить не надо, чтоб догадаться — длинные пальцы, аккуратно перебирающие волосы, непременно сожмут у корней. не хочется этой настойчивости или хоть какой грубости, но отчего-то не поэтому, а по собственному, такому же искреннему, берёт в рот. двигается не спеша, глаза прикрыв — а Космосу и сказать нечего, только ноги развести поудобнее и распластаться по креслу. самообладание теплится на границе сознания, не позволяя на затылок надавить или же всё под свой контроль взять. думается, что не уверен в чужом рвотном рефлексе, боится замарать обшивку кожаную. перебирает пряди осторожно, зарывшись пальцами в копну пшеничных волос — они у Вити мягкие, приятные. да и сам Витя как фильтр сигаретный мнётся в руках, а после обжигает, давит тяжестью веса. сжимает нежно рукой у основания, и палит дотла, уперевшись в душу голубыми омутами. сравнение банальное, старое, как мир — лучше ему не придумать уже. но как бы не смотрел — духовное по обыкновению давят под собой животные инстинкты, требовательно брови смольные гнут, прося о продолжении. картина поистине потрясающая, когда весь мир на твоих коленях, пусть и за бутылку колы с купюрами помятыми — и никакие шлюхи с ленинградского даже близко не стояли, Космос в этом уверен. они и не могли, потому что идея эта дурная пришла в районе третьего кольца и не обдумывалась особо, полетев в исполнение мимолётом. и чужую шею по всем законам запрещено трогать в таких ситуациях строго-настрого, лишь цепочку золотую чуть потянуть, от раскалённого тела нагретую. Витя плечами дёргает еле заметно, остановившись на секунду и собирая в кучку все свои недовольства. Космос их умело опережает, переместив руку в район лопатки, мнёт край фиолетово-розовой олимпийки. хочет что-то сказать, потрогать за плечо оголённое, за лямку такой неуместной здесь голубой майки. но все слова тонут в тихом стоне, который почти что глушат биты из магнитолы. Витя слышит — глаза прикрывает, чтоб не видеть больше всё это через ресницы дрожащие. сглатывает бегло, по члену пару раз ещё ладонью ведёт. губы облизывает, прежде чем обратно в кресло пассажирское упасть, поймать ухмылку собственную в отражении. Космос застёгивает ширинку, многозначительно молча и не зная даже, что теперь со всем этим делать. — у тебя теперь хер в блёстках и клубникой несёт, — Витя правда пытается не ржать, глядя в глаза серые, отвечающие ему лишь непонимаем и расцветающей на лице тупой улыбкой. — да ну? — Космос зрительный контакт не прерывает, лыбится всё так же окрыто и довольно, нащупывая кнопку регулировки. жмёт, давит на сиденье, бьётся коленом о коробку передач. пусть больно, но всё это становится абсолютно неважным, когда Витя испуганно ойкает, придавленный чужим телом без возможности сбежать. желание сопротивляться умирает ещё в зародыше, и он только дышит тяжело, пока у виска стучит учащённый пульс. только не от страха за жизнь свою или же честь растерянную — Космос целует так, что сносит башню. ногой меж чужих и без того раздвинутых опирается, прикусывает губу без капли брезгливости или же отвращения. слизывает клубничное послевкусие, размазывая блёстки по щекам покрасневшим. касается со всё той же нежностью безграничной виска, морщинки у брови. спускается мягко на переносицу и в кончик носа чмокает напоследок. Вите порой кажется, что он расплавится или вовсе умрёт от разрыва сердца, не выдержав таких чувств необъятных. но вредность природная, генетически заложенная, берёт своё. — ты чё так долго разворачивался? я чуть не околел, — кладёт руки на плечи, сжимая ткань пиджака, смотрит недовольно с улыбкой сквозящей. и непонятно, как в нём умещается вся эта бесконечность противоречий. — на светофоре встрял. думал, тебя там снять уже успели, — и ржёт ведь бесстыже, норовя раздавить под собой — но Витю так просто не напугать, он локтём умудряется в бок заехать несильно, для профилактики скорее. Космос слезает с него, позволяя наконец нормально вздохнуть и укоризненно покачав головой. — шлюхи вреднее тебя я не встречал. — а тебе есть с чем сравнить? — знает, что не с чем, потому чувствует себя на порядок выше, а Космос же ему не скажет никогда, что лучше Вити не было и не будет больше. не придумала ещё вселенная второго такого, да и не надо — не выдержит. его мечта, на манер борделей с дядьками в пиджаках розовых размалёванная, шуршит обёрткой сигарет. — ты мне мою же долю с рижского сунул, интурист хренов. — могу свою сунуть, раз ты так в роль вжился, — щёлкает колёсиком зажигалки, поднося к лицу Витиному — тот чуть вперёд наклоняется, прикуривает, глаза прикрыв и не видя, как в отсвете оранжевых бликов давится на корню ухмылка от понимания подтекстов. — я в том магазе пирожные с хуевой тучей крема видел. Витя затягивается, выдыхая дым через нос, — и как только не сжёг своими крепкими, по-настоящему табачными? соглашается без лишних разговоров, как и на игру ролевую, идея которой родилась между третьим кольцом и шоссе ленинградским. и пусть было холодно без пуховика, оставленного на задних сиденьях — с Космосом теплее. — а их тоже отрабатывать придётся?