Абсурд

всё это — глупая пародия без названия и трёх шажков по зубам, что в классику давно вошли. и не будет ни судов, ни просёлочных дорог бесконечной америки. россия — она ведь тоже бесконечная. пропитанная бензином с потёкших копеек, разбитыми стёклами белого дома и навсегда рухнувшим союзом, что выпустил из-под себя слово из семи букв. от него пахнет дешёвыми дискотеками, резиной палёных кед с черкизона и чем-то ещё, летне знойным. всё случается здесь — под обрывками плакатов и ядовито-зелёной вывеской, под рокот космодрома и проседающий звук колонок. Космос видит е-г-о. в дурацкой бумажной короне, застиранных фиолетовых носках, с пьяно-расслабленной улыбочкой. светлые волосы рукой поправляет, ржёт с чьей-то шутки, хлопает по плечу кого-то, кто на голову ниже. разговор, скорее всего, ни о чём, но прислушаться не даёт возможности фонящая громом музыка. наверное, это всего лишь глупое совпадение и должно оно закончиться ничем, разлучив навсегда колёса бмв и рельсы трамвайные. но он продолжает смотреть — невольно, заинтересованно чуть. тянет с бокала разящий спиртом коньяк, пуговицу верхнюю на рубашке расстёгивает, слушая вполуха зудящего мухой товарища. Космос в тусовку молодёжного разлива вписывается слабо, и вряд ли бы его дорогие туфли переступили грязный порог, если бы не судьба-злодейка в лице небритом. все ночные заведения оказываются слишком далеко от пошлых московских развалин, где меж гаражей даже вглядываться страшно. но разговор важный о вопросах денежных до утра терпеть не желал, и потому сидят они за липкой барной стойкой уже битый час. пропускают по третьей, когда суть диалога медленно утекает сквозь пальцы и мысли — и товарищ, жаль давно не комсомолец, с пиджака чёрного пыль невидимую стряхивает. оборачивается, усмешку не прячет, пожелав напоследок удачи и растворившись в бликах дискошара. Космос не уверен, что не забыл пожать руку, зацепившись взглядом за цветастую олимпийку. он танцует — под такую же глупую попсу, под слова о ветре и глянцевом солнце. от души, пропитой за копейки, и сжатой в руках стеклотары, смотрит на секунду потерянной в зрачках радужкой. девчонка, схожая с новогодней ёлкой, поблизости трётся, почти что вплотную и так обезнадёживающе. и ясно становится, с кем эта удача должна была столкнуться по версии чужой, такой волнующе неправдоподобной. Космос клянётся, что уйдёт, как только последняя капля во рту растает, а местная гопота скрутит все колёса и сдаст чёрное наполированное в металлолом. тогда у него, пожалуй, не останется вариантов, кроме как дождаться первого трамвайного рейса в компании низкосортного алкоголя. думает — пытается думать, — как о чём-то плохом, нежелательном. строит из себя пародию на идеал советский, пусть и знает, что нельзя винить человека в порывах, зудящих ниже сердца. и всё бы кончилось без кассет, чернеющей лесополосы и снятых неаккуратно кед, но въевшаяся под сетчатку олимпийка мелькает слева. Космос смаргивает — вечер перестаёт быть томным. — дядь, спички не будет? — его фантазия в покосившейся короне лыбится криво, смотрит исподлобья взглядом помутневшим. вертит в пальцах сигаретку одинокую, да так, что не прикурить кажется преступлением. Космос в себя приходит, лезет в карман не солидно торопливо. щёлкает колёсиком пару раз, ругает молчаливо предательский механизм. и подносит — уверенно так. Витя — так, по крайней мере, его окликнул друг, тут же посланный всем известным жестом, — немного теряется. но после плечами ведёт легкомысленно, и ладонь, протянутую в ожидании спичек, убирает. наклоняется, вгоняет дым в лёгкие намертво. щурится, глаза прикрыв, и видно, как дрожат ресницы светлые, рыжим отдающие в искре. — а у меня день рождения, — выдыхает дым практически в лицо — и всё это так открыто и радостно, будто и не напрашивается на поздравление материальное или хотя бы то, что словами через рот. — ну, тогда за исполнение желаний, — Космос приглашающе поднимает так и не опустевший до конца бокал, чокается с отзывчиво звякнувшей стеклотарой. Витя залпом допивает уже не ледяное пиво, затягивается до стлевшей почти наполовину сигареты. — и сколько же тебе, именинник? — девятнадцать, — заявляет гордо, без колебаний малейших и без зазрений совести явно накидывая лишний годик. так думается Космосу — вполне подходяще и в рамках приличия, что даёт зелёный свет на всё придуманное. и здесь вины ничьей нет, ведь не узнает никто, кроме стола паспортного, что Витя сверху накинул три. сквозь разноцветное, на рынке купленное, проглядывается чересчур узнаваемый постер. — классный фильм, — Космос кивает ненавязчиво, пытаясь удержать внимание и душу искренне распахивая. подбивает — невольно ли? — к распахнутой олимпийке и смертному греху, что зовётся гордыней. — я её спиздил, — извещает Витя с неподдельной радостью, словно спекулянт на секунду демонстрирует всё дефицитное. и есть нечто трогательное в этой чересчур объёмной футболке, с пятном от неосторожно опавшего пепла, белое замаравшего. отдающий фиолетовым Шварцнеггер из нашумевшего «терминатора» мутно светит малиновым глазом. — хреново, что на сеанс не попал. — так мы с тобою братья по несчастью, — Космос улыбается, что больше на ухмылку тянет. до мозга наконец окончательно доходит градус, придавая происходящему чуть меньше значимости. — на видике смотреть пришлось. — ахереть, так у тебя кассета есть? — Витя разве что дымом не давится, обжигая пальцы и спаливая всё дотла своими глазами, с восторгом смотрящими. окурок заканчивает свою быстротечную жизнь, разбившись о стеклянное дно бутылки. — типа того, — Космосу происходящее немного льстит, пусть и непривычно — по правде, никто из когда-то знакомых не вёлся на далеко не новый проигрыватель. но Витю это цепляет и без всяких дополнений в виде иномарок и украшений золотых. царапает коленку короткими ногтями — под край чёрных шорт не лезет в жесте неоднозначном, лишь носом шмыгает. задевает наскоро прилепленный пластырь, красующийся по соседству с синяком. — хочешь видик посмотреть? — хочу, — Витя соглашается, но будто смелость свою растеряв на пару процентов. и пусть мама говорила с незнакомыми не разговаривать и в машину не садиться — решает поступить по-своему, почувствовав все прелести нагнавшего взросления. — ты не сказал, как тебя зовут. — Космос, — надеется, что не последуют вопросы о греках, астрономии и прочем насущном. впрочем, они и не следуют, только кивок согласный, говорящий о принятии чужих странностей. — а я Пчёла, — представляется прозвищем то ли в отместку на имя непонятное, то ли по привычке. выискивает кого-то в толпе судорожно, ёрзает на стуле барном — и наконец замечает серую футболку и буквы, белым на кепке вышитые. — ты только не уходи, ладно? и звучат эти слова так, что Космос готов приклеиться к битому полу и этому заведению прогнившему и не двигаться даже под дулом пистолета. смотрит в толпу разномастную, и меркнет для него блеск пайеток и лиц размалёванных, выхватывается силуэт уже изученный. Витя корону бумажную на голову друга напяливает, отмахиваясь от таких ненужных расспросов. возвращает на родину кепку козырьком назад, из-под которой прядь волос так смешно выбивается. её поправить очень хочется жестом невинным, но Космос не решается спугнуть зародившееся доверие. Витя терпеливо ждёт, если так можно назвать его засунутые в карманы олимпийки руки, губу обкусанную и еле заметные пританцовывания под очередную попсу зарубежную. на циферблате стрелка близится к трём, а пьяная усталость зарождается в голове. потому на парковку — глухая подворотня с одним единственным фонарём и машины по краям бордюра — он идёт без задних мыслей. останавливается, взглядом изучающим всё окидывает и направляется к волге, дисками поблескивающей. — это твоя? — и спасибо, что хоть пальцами стекло боковое дёргает, на прочность проверяя, а не кедами грязными по двери молочной. — моя там, — и Космос понятия не имеет, с чего вдруг из всего разнообразия пестрящего ему это корыто подходит. Витя с интересом прослеживает за небрежным движением — в полутьме и жёлтом свете приветственно мигает фарами чёрный бумер. он останавливается перед капотом, слышит щелчок водительской, обдумывает мысли тревожные. знает ведь, что на бандитских машинах советские инженеры и прочие порядочные граждане не ездят, но какой-то детский восторг умело всё перекрывает. стёкла тонированные, дорогой салон, ночная злотоглавая — пацаны во дворе обзавидуются. просмотру видика, что так заманчиво лежит на витрине «берёзки», они наверняка тоже завидовать будут, если ничего дурного подумать не успеют. Вите этого дурного не хочется, его ещё немного и откровенно в сон клонить начнёт от вонючего освежителя. в салоне гаснет лампочка, и он откидывается на спинку кресла, ненароком сравнивая с соседской копейкой. мотор приятно гудит, а клуб медленно уплывает, теряясь за поворотом. унылые панельки тянутся следом, кажется, не планируя сменяться на фасады старых особняков. — а где ты живешь? — здравый вопрос, который должен был прозвучать с самого начала, наконец повисает в воздухе. Вите, по правде, особо разницы нет куда ехать — дома ближайшие сутки его ждать не будут, что как всегда объясняется ночёвкой у друга. и такого количества воображаемых друзей и несостоявшихся ночёвок, обязательно в деталях расписанных, нет даже у душевнобольных. — так-то у арбата, но сейчас на дачу перебрался — природа, воздух свежий, — Космос разве что в рассказы о картошке, которую обязательно надо брать с утра пораньше и у станции железнодорожной, не пускается. — тут недалеко. Витя кивает только, а после падает в нечто настольгическое — речка, шашлыки, ему когда-то пятнадцать было. то, что оно было вчера, он умалчивает, не упоминая года и числа. разговор цепляется, не виснет неловким молчанием, и Космос искренне смешок пропускает с тарзанок, дна илистого и пива, купленного по скидке в ближайшем ларьке. после — включают музыку, и Витя просит перелистнуть на любимую волну, продолжая аргументировать своим днём рождения. по этой же причине и желудку занывшему, на выезде из города, между бараками и поездами с окнами горящими, ест, не стесняясь, за чужой счёт. заведение оказывается дорогим, а шаурма слабо отличается от своего рижского товарища. салон замарать жалко, и Витя чуть ли не лицом утыкается в несчастный пакет, пытаясь слизать кетчуп раньше, чем тот на олимпийку свалится. когда это всё же происходит, кроет трехэтажным, оттирая смятой в ладони салфеткой. Космос за этим ненароком наблюдает, улыбается, руль двумя пальцами держит, что непременно будет высмеяно позже. их путь — не по всей америке и не похож на строки со страниц романа, порой пробирающие до чувств неприятных. Витя, говоря по-простому, пиздит без умолку, вскользь упоминая разного рода шабашки, дискотеки в домах культуры и потушенные о лавки бычки. курит он, надо признать, много — показывает жёлтую пачку с верблюдом и палочкой на конце пририсованной. гордо так, будто сам эту бескрайнюю америку и открыл. и где-то на третьей, когда автомобиль сворачивает на перекрёстке, теряя отблески города с лобового, из кармана олимпийки вываливается зажигалка. Витя последствия своей неловкости спрятать пытается, сминает пачку в нерешительности и смотрит с невозмутимым видом. думает, что Космос дурак, да и гори всё оно огнем — тихо просит прикурить. комедия должна быть доломана до конца, и поэтому, подавив смешок в темноте ночного пролеска, щёлкает колёсиком зажигалки. чуть опускает окно, позволяя прохладному воздуху коснуться торчащих из-под кепки прядей. делает музыку погромче, настраивая волну, пока Витя невольно вжимается в кожаное кресло. мрачные стволы деревьев стоят плотной чередой, опавшие ветки хрустят под колёсами, фары выхватывают серую крошку асфальта. алкоголь отпускает, воображение умело вояет всевозможные исходы — становится не по себе. натягивает рукава на костяшки пальцев, рискуя прожечь ткань стремительно тлеющей сигаретой. — ты ведь не хочешь меня убить? — и Витя спрашивает таким недовольным тоном, что будь у Космоса в руках пистолет, а в багажнике лопата — он бы напрочь забыл все преступные мысли. и пусть вся язвительность нарочно на показ выставлена, прикрывая чувства. — ты чего? — смотрит непонимающе и усмехается, задевая коробку передач в шаге от явно лишнего касания. кажется, что шутка всё, и он вопрос этот всерьёз не воспринимает ровно до того момента, как Витя брови светлые изгибает как-то грустно. — да не убью я тебя, успокойся. — а я и не беспокоился, — и не скажет ведь, что готов хоть с ногами на сиденье залезть и, обхватив колени, измазать обивку налипшей грязью с кед. но остатки совести и морали не позволяют повестись на такую дурость с нотками мнимой безопасности. да и не стали бы на него тратиться, цели нехорошие преследуя, правда ведь? Витя шмыгает носом, выкинув выкуренную до фильтра сигарету куда-то на дорогу. хочется повторить до внутренностей сгоревших — руки сами собой к пачке тянутся. но покосившийся чуть заборчик и отштукатуренный фасад дома заставляют забыть о намеченных планах. автомобиль плавно тормозит у калитки, чёрные проёмы окон в глаза голубые заглядывают. за дачей, видать, особо не ухаживали, вспоминая лишь на быстротечные три месяца. поросшая травой дорожка, жёлтые одуванчики пробиваются сквозь засохшие кусты роз, когда-то красных и шипами покрытых. замок на хлипкой калитке, ветки деревьев бьют в пыльные окна второго этажа, будто кто-то тихо просится внутрь. и будь ситуация при иных обстоятельствах — Витя бы обязательно пошутил про маньяков и закопанные во дворе трупы. фонарей, наверное, и не стоило ожидать в такой глуши, но в хмельной голове всё представлялось чуть более радостно, чем утопающие в темноте сосны. мотор глохнет, и Витя наконец отмирает, вылезая из автомобиля, — отступать некуда, позади москва. Космос уходит в свои мысли, что чувствуется так же некстати и неуютно совсем, как забирающаяся под футболку ночная прохлада. возится с сигналкой, после — с ключами и непреодолимой крепостью ржавого забора. тот не желает поддаваться, и остатки пафоса сыпятся вместе с вылетевшей железкой. Витю, как ни странно, эта ситуация успокаивает, будто происходящее служит гарантом сохранности внутренних органов и доказательством чужой человечности. — именинники вперед, — Космос распахивает ворота «замка», чуть ли не в поклоне приглашающем зазывая. закрывает на щеколду, оборачивается, откровенно веселясь с нетерпения гостя, что с ноги на ногу переминается у входной двери. заставлять морозить разбитые коленки особо желания нет, поэтому экскурсия по дому начинается крайне оперативно. — проходи, не стесняйся. Витя скидывает кеды в коридоре, попутно оттоптав чужие лакированные туфли. обстановка в лучших традициях советского союза греет детской теплотой и мягким жёлтым светом, ложащимся на кухонный уголок. серванты, книги заумные, глобусы, прячущие в себе водку с коньяком. но ни одна позолоченная статуэтка не сможет заглушить привезённую с клуба мысль, что предвкушением в голове зудит. — а где видик? — Витиной лёгкости позавидовать можно — и пусть все недобрые шутят про легкодоступность. — на втором, — Космос кивает в сторону лестницы, скрытой шторкой из бусин и бисера. и пусть такие можно на любом рынке купить, в этой проглядывается нечто кривовато-особенное. — располагайся, я скоро подойду. причина задержки приветственно звенит в свете распахнутого холодильника. хлопают дверцы шкафчиков, и запах алкоголя чувствуется уже на чём-то подсознательном. Витя почти что успевает забыть, что ему уже «девятнадцать» и пора бы прекратить так бурно реагировать на доступность пойла. деревянный паркет чуть холодит стопы, пусть и через плотные носки — неосознанно поджимает пальцы на ногах. лестница оказывается на редкость скрипучей, покрашенной в красный, словно дорожка ковровая. и Витя изображает из себя невесть что, разведя руки в стороны и напевая старое, советское, делает поворот на площадке. спотыкается о свою же ногу и ржёт так, что портреты царей смотрят осуждающе на этот импровизированный показ мод. манекенщик из него, мягко говоря, просто отвратительный, поэтому мечты о безоблачной жизни хоронятся где-то под плинтусом. Витя преодолевает череду в ещё десять таких же бесконечных ступеней, прежде чем перед ним во всех красках предстаёт спальня. закусывает губу, несмело проходя в центр комнаты — взгляд падает на то, что с придыханием называется «видик» и хранится за непреступной витриной. а теперь вон оно как — бери не хочу, только успевай на все разумные и не очень предложения соглашаться. Витя оглядывается воровато и всё же берёт дьявольское орудие в руки — вертит аккуратно, придерживая идущие к коробке телека проводки. красный огонёк приветственно светит, призывая кнопками пощёлкать, и он еле себя сдерживает, решив наконец перестать стоять столбом и сесть хоть куда-нибудь. но вариант оказывается всего один — двухспальная кровать с кучей подушек молчаливым монументом просит немедленно завалиться. Космос, возможно, не особо обрадуется или вовсе надумает себе невесть что. но будучи не в силах отказать себе в глупых детских хотелках — прыгает на скрипнувший пружинами матрас. кепка слетает, нога путается в ворохе пуховых одеял, по потолку плывут звёзды из комков побелки — Витя чувствует себя принцессой из русской сказки. часы мирно тикают на стене, приближаясь к пяти, пока сонливость теплится на границе сознания. потягивается, согнув ноги в коленях, за козырёк потерянное имущество наугад цепляет. где-то снизу слышатся шаги, и Витя подползает к спинке кровати, по-хозяйски разложив подушки и удобно развалившись. решает не накрываться, потому что это наверное чересчур будет, как и тщетные попытки поправить сбитое постельное. Космос, умело держа в одной руке два бокала с неизвестным содержимым, а в другой тарелку с закуской, по-доброму улыбается, завидев всю эту картину. и если бы Витя в тот момент узнал, что ему удалось смутить владельца бандитской тачки, то непременно бы собой возгордился. — видик ахуенный, — делает комплимент будто невзначай, принимая нечто, по цвету напоминающее коньяк. глазами жадными сверлит чипсы, тут же запустив в них руку. — извини, сыра и маслин не нашлось, — Космос выглядит виноватым — поправляет итак короткие волосы, отставив свой бокал на прикроватную тумбочку. — ничего страшного, — Витя понимающе кивает, хоть и в душе не чает, на кой хрен ему сдались маслины вместо зажаренной картошки. но до подозрительности гостеприимного хозяина это, кажется, успокаивает. проверяет диск в проигрывателе, что с приятным дребезжанием уезжает обратно, навек запечатлевшись в восторженных голубых глазах. пиксельное лицо Шварцнеггера раскручивается в своеобразной центрифуге, пока на телеке загораются огоньки светофора и жмутся кнопки на пульте. и даже немного завидно, что процесс этот на кого-то больше не производит крышесносного впечатления, ради которого не страшно и за мкад умчать. внезапно Витя ловит себя на мысли, что понятия не имеет где находится, но коньяк оказывается таким обжигающе терпким, а заставка чарующе красочной. Космос заваливается рядом, подложив подушку под голову и позволяя разглядеть в бледном свете греческий профиль. таким, по правде, он чудился скорее из-за имени и незнания, как выглядят те самые греки. информация эта чуть менее бессмысленна, чем правила закусывания коньяка, что так душевно вливается в желудок с неприличной скоростью. происходящее же на экране на грани шедевра и абсурда — бесконечные патроны в обойме и смачные перестрелки сменяются философскими мыслями и обнаженными некстати частями тела. Витя радостно лыбится с очередной шутки, заедая чипсами свое безграничное счастье. козырёк то и дело стукается о витиеватые узоры изголовья — Космос коротко косится, несмело дёрнув рукой. тянется, задев мизинцем завивающуюся прядку у виска, подцепляет осторожно ненужный сейчас элемент. владельцем кепки отсутствие её замечается лишь тогда, когда выстриженная ночью у зеркала пародия на чёлку спадает на лоб. Витя нервно сглатывает — чужие пальцы аккуратно заправляют волосы за ухо. — нравится фильм? — интересуется Космос, а во взгляде теплота с чем-то заискивающим плещется. делает глоток из бокала под грохот стрельбы с помехами. — мне так не идёт, — Витя внаглую игнорирует вопрос и поправляет последствия чужого бесцеремония, вернув завитушку в прежнее раздолбайское положение. кепку решает не надевать — всё же без неё удобнее. — подлецу всё к лицу, — Космос пытается выдать нечто заумное, подкрепляя свои слова поднятым к потолку пальцем. Витя на это пропускает смешок, как-то упустив тот момент, когда расстояние между ними сокращается на добрых пять сантиметров. — ты не против? на экране вновь начинает происходить нечто непонятное, и Витя кивает на автомате, особо не вдаваясь в подробности. терминатор зловеще светит красным глазом на фоне лавы, пока на плечо ложится ладонь, погладив большим пальцем фиолетовую ткань олимпийки. Космос осторожно приобнимает его, словно боится негативной реакции или обвинений в склонении к содомии. Витя эту самую садомию на себе не ощущал ни разу, хоть и хочется иногда. его максимум — слюнявый поцелуй с какой-то напористой девочкой под школьной лестницей. школу он, конечно же, давно закончил, перекрестившись раз двадцать и залив аттестат светлым нефильтрованным. — надеюсь, ты не женат и мне не придётся сбегать через балкон, — отшучивается Витя, пока сердце готовится разорвать грудную клетку, а щёки наверняка бесстыже краснеют. и не то что бы это от любви большой — просто волнение перед чем-то неизведанным. мама давно видит десятый сон, успокоенная тихой ночёвкой у Сашеньки, пока он, нерадивый, бог знает чем занимается. и ему, наверное, должно быть стыдно, но желание дотронуться до запретного берёт верх над нормами морали и прочим бредом. Витя залпом допивает коньяк, прижимаясь к тёплому боку. — не волнуйся, я трижды вдовец, — наигранно вздыхает, демонстрируя чувство юмора и морщинки в уголках глаз, когда в чужих мелькает недовольное непонимание. потому что неясно — сочувствовать в таких ситуациях или же умело игнорировать. — ещё хочешь? Витя неожиданно для самого себя отрицательно мотает головой — перед глазами летают звёзды и наконец возникает та самая поглощающая пустота. ему — всё можно. позволяет чужим рукам забрать бокал, а себе — сползти чуть ниже, устроившись поудобнее. свет от телевизора мягко ложится на комнату, на ворох одеял, бессмысленно запущенные в него пальцы. перебирает, комкает простыню в цветочек, не замечая, как Космос носом в светлые волосы на макушке утыкается. пахнет дешевым шампунем, въевшимся дымом сигарет и ещё чем-то ядерным, на одеколон смахивающим. наверняка у друзей одолжил или стащил в клубном туалете — остаётся только гадать. Витя косится на край своих шорт, думая о том, что, по-хорошему, надо бы их поправить после всех этих простодушных манипуляций. но какое-то блядство, лезущее наружу из стучащего органа чувств, так и просит на судьбу положиться. и он полагается, залюбовавшись стекляшками на люстре, поднимая к ним взор и сталкиваясь с бликами в серых глазах. и у Космоса оправданий не находится, кроме как смотреть в зрачки расширенные и улыбочку пьяную, не сходящую. Витя собирает растаявшую волю в кулак, зажмурив глаза и ткнувшись губами в чужие. поцелуем это назвать сложно — скорее попыткой вперемешку с пальцами, отчаянно цепляющимися за выглаженную рубашку. ему приходится практически лечь на новоявленного любовника, коему на прохождение всех стадий принятия понадобилось добрых пять секунд. и не то чтобы не хотелось — наоборот, при одном только взгляде на жесты в неоне в штанах задыхалась последняя совесть. Витю всё ещё хочется — в задравшихся шортах или вообще без всего, раскрасневшегося на подушках или же на столе бесстыдно разложенного. но от этих неумелых ласк, которые он так старательно пытается подарить, становится ясно — Космос станет первым. это заставляет сбавить обороты, потому что навряд ли ёрзающий у него на коленях Витя оценит смену позиций и прижатые к матрасу конечности. но за ответ на слюнявый поцелуй уж точно никто не наорёт и по носу не съездит. поэтому обнимает — ладони на лопатки подрагивающие кладёт, языком по чужому ведёт коротко. Витя шумно вдыхает и весь как-то сжимается, почувствовав скользнувшие на талию руки. те мягко давят, тянут на себя, заставляя лечь на грудь и плечи обхватить. и его бы размазало окончательно, если бы не профессиональная запись «терминатора» со взрывами похлеще, чем у белого дома. и по закону жанра Космос должен перевозбудиться до отключки мозгов от губы укушенной, но он только ржёт со взгляда испуганного. — харе угарать, — огрызается Витя, вытирая губы зацелованные, в голубом свете так маняще поблескивающие. строит из себя святую невинность, а у самого внутри колотит по легким прогнившим, гонит с кровью адреналин. и он, наверное, ничем не лучше тех девок — и не только, — продажных, готовых за коктейль в койку прыгнуть. да только ехал он за видиком и пьяными разговорами, а всё прочее — молодость простит с лихвой. фильм витает около логичного конца, а зевок подавить никак не выходит. Витю развозит окончательно от алкоголя, тёплых объятий и пережитых эмоций, что в другом сердце такие всплески навряд ли вызовут. рука на спине блуждает вдоль позвоночника, но под резинку с завязками не лезет, позволяя прикрыть глаза и окончательно расслабиться. Космос бездумно переходит вверх, гладит по волосам растрёпанным, аккуратно перебирая пряди. видик незаметно докручивает диск, прося наконец перестать его мучить и нажать кнопку паузы, что означает нарушить сложившийся покой. Витя что-то недовольно бурчит, переползая в угол кровати и путаясь в складках объёмной олимпийки. зажимает одеяло меж коленей и обнимает первую попавшуюся под голову подушку. ковёр на стене кажется слишком уютным, и он его ногтём коротким корябает, поджав губу. да так и засыпает, свернувшись в позе креветки, какие он видел разве что на бесплатных каталогах из почтового ящика. Космос щёлкает парой кнопок, погружая комнату в предрассветную темноту, где свидетель преступления — лишь одинокая луна. когда он оборачивается, то Витя уже сопит в выстиранную с кондиционером наволочку. картина эта все грешные мысли заставляет засунуть в ящик к презервативам и пуговицы на рубашке наощупь расстегнуть. звенит пряжка ремня, вещи ненужные на стул комом валятся, который потом вновь придётся гладить. и он бы так с радостью лёг, если бы не чужое, заранее предвиденное желание отбить всё ценное за отнятую честь. Космос с горем пополам напяливает спортивный костюм с гордыми тремя полосками, заваливаясь рядом со вполне состоявшимся любовником. заботливо делит второе одеяло, накрыв Витины голые ноги со сползшим фиолетовым носком. мысленно перекрестившись, перекидывает руку через талию поверх футболки. чувствует разящий запах одеколона и другой, приторно-коньячный. Космос — не герой романа пятидесятых, а Витя явно того стоит.