Абсурд

скрежет металла, гнутые линии по кирпичной крыше, песок трещит под колёсами. невыносимо воняет хлоркой, кто-то тихо переговаривается на жемчужном русском. подвывает магнитофон, ровняется дрожащими руками порошок по красной папке. — на белом-белом покрывале января, — напевает себе под нос Космос. с усмешкой — не январь ведь, да и перед глазами всё скорее чёрное-чёрное. к дорогой итальянской коже дивана брюки не липнут, что странно, да и вообще он сюда не вписывается, как и мужик в пиджаке малиновом. подходит, смотрит с интересом на происходящее, жмёт руку от души, прежде чем уйти и забыть навсегда все телефоны. перегон тачек – оно же дело благородное, уважения заслуживающее. Космос в нетерпении, знает — он здесь в самый раз. — глянь-ка, Кос, сколько баблища хер отвалил, — всё тот же товарищ, свято хранивший в клубе чужое целомудрие, валится рядом, слюнявя пальцы и после купюры. видно, что мнётся чуть, от занятия увлекательного отрывать не хочет. но вскоре карточка — визитка их автосервиса — откладывается в сторону, а зелёная бумажка умело катается в трубочку. он толкает в плечо. — давай, колись, подцепил кого? ну, на той дискотеке для малолеток. — вроде того, — Космос плечами ведёт, помнит — завтра, три часа дня, окраина города. двери с жутким грохотом захлопываются, лишая их малое предприятие солнечных лучей. через ширму видно как скручивают номера, кряхтит домкрат и тащится хлорка. она у них нечто вроде ладана, чужие грехи замаливающего. правда требует огласки, кокаин ждёт внимания — надо бы и бумер протереть, ради глаз счастливых. — хотя знаешь, это скорее меня подцепили. /// узкая полоска летнего солнца ползёт по голой щиколотке, так неприятно нагревая даже сквозь задёрнутые шторы. Витя одёргивает ногу, ворочаясь и путаясь в простыне. пытается вернуть ускользающий сон про вишнёвый жигуль, майонез по скидке и спустившееся в поле колесо, на которое он так усердно орал, пачкая лакированные туфли. потому что по закону народному всё должно чиниться от пинка, а не в сервисах ремонтных. на нём, кажется, был зелёный плащ, который теперь идеей навязчивой застрянет в голове на ближайшую бесконечность, пока не будет куплен в комиссионке. под окном кто-то орёт, скрипят несмазанные качели, и один глаз всё же приходится открыть — стрелки мирно тикают в районе двух часов дня. Витя стонет болезненно, будто не спал большую часть суток, на спину переворачивается. Космос обещал приехать где-то к трём — на шикарном бумере в их задрипанном дворе, где все пацаны на зависть изойдутся, а девки будут слюни пускать. он не уверен —вовсе нет, — но у них, вроде как, отношения. и не потому что тачка дорогая или же дача покосившаяся, просто цепляет что-то в разговорах и льстит совсем чуть-чуть разница в возрасте. Витя хочет чувствовать себя извращенцем чуть меньше, чем думать о тупой влюблённости. это удел слабаков сопливых, что серенады под окнами поют и сыпятся громкими словами на лестницах подъездных. у него же сыпется разве что мозг, утомлённый жарой и недостатком табака. Витя лениво потягивается, наконец садясь на кровати и потирая глаза. трусы находятся на спинке деревянного стула, служащего вешалкой для всех его вещей разом. пошатывается, надевает, трясёт олимпийку в поисках пачки. будь дома родители, то надавали бы за такие выкрутасы — курить в комнате было недозволенно даже Пчёлкину-старшему. Витя ради приличия открывает окно нараспашку, позволяя тёплому ветру приятно коснуться обнажённой кожи. солнце заставляет жмуриться, и после такого вновь веснушки по всему телу пойдут, по итак усыпанным родинками плечам. подпаливает «Самца», затягиваясь и выдыхая через нос — он любит вот такие перекуры, когда не на бегу до остановки и не в спешке на складе, покуда начальство не прознало. смакует дым, что всё равно лезет в комнату предательски, путается под потолком. ещё немного и он сам запутается в мыслях чуть более глубоких, чем выбор футболки. но тряпки оказываются проблемой более насущной, чем оговорки в цифрах и чужое бандитское. жжёт пальцы — Витя целится, попадая бычком прямиком в палисадник. напечатанный в подвале Терминатор грустно пялит из кучи грязного белья, а потому шкаф со скрипом распахивается в поиске альтернативы. под ноги валятся носки и безразмерная футболка. принимает это за судьбу, за знак свыше, что велит ему наконец-то потрахаться на их почти-что-свидании. Вите хочется верить, что это свидание, и что будет оно, желательно, в «Метрополе» — довольно лыбится сам себе, расчёсывая шевелюру и фиксируя всё это кепкой. мелочь многообещающе звенит в карманах, ключ гремит в замке, грязные шнурки кед болтаются на уровне подошвы. завязывает их уже на лестнице, вдыхая свежепокрашенные зелёные стены и завидуя подросткам, оставившим горы стеклотары. парой этажей выше хлопает входная дверь, кто-то сбегает торопливо, и Витя решает ретироваться от непрошенной компании в духоту двора. вечером, вероятно, будет дождь. чёрного бумера среди пёстрых копеек не видно — прикрывает глаза ладонью, жалея о разбитых очках. дяди миллиционеры тогда не слишком оценили его пьяные крики в фонтане, вперемешку с жестами нецензурными. но, как гласит в широких кругах, — быстрые ноги пизды не получат. Витя, перемахивая через забор, на собственном опыте убеждается, что ноги у него достаточно быстрые и дыхалка как у космонавта. вот только купленные на базаре очки таких финтов не выдерживают, закончив свою жизнь на осколках бардюра. за них остаётся лишь свечку в церкви поставить и прикурить от неё обязательно, параллельно пометив в голове поездку на ближайший рынок. Витя, по правде, не оставлял надежд о красивой жизни, всё выжидая момента влиться в размеренный мордобой и крышевание ларьков. Саня обещал подсобить, загадочно козыряя известными ему одному связями — если, конечно, не умудрится залететь в институт. Витя пожелал ему поступить, но не от всего сердца и пальцы скрестив. кому институты, а ему дорога одна остаётся — через пять шагов повернуть и в дверь ларька пивного летящей походкой. но его полёт прерывает какой-то школяр малолетний, слёзно упрашивающий самый дешёвый «Жигуль». Вите десятилетку с разбитым носом становится жалко, потому цену за свои услуги вдвое не завышает, только купюру без права на сдачу из рук выдёргивает. — здрасьте, — колокольчик звенит, вентилятор приятно обдувает исцарапанные о кусты ноги. зачем он полез в темноте покорять лесопарк в соседнем районе знал только бог и высокоградусное. — дайте одно «Жигулёвское», два «Мартовского», стаканчик и фруктовый лёд. мелочь из карманов сыпется на узорчатую тарелочку, кроется сверху смятой купюрой. продавщица смеряет его взглядом, всем своим видом показывая безразличие к печени нынешней молодёжи. повязанная на бедрах олимпийка косится набок, и Витя её неловко поправляет, прижимая к груди звенящую стеклотару. у верно ждущего его пацана разве что слюни на пол не капают при виде запретного плода — прячет под майку, уносясь в глубь двора к валяющимся великам и небольшой компании. солнце припекает макушку, мороженое грозится превратиться в лужу, а гордость за свои маленькие связи приятно греет понтами. и не то чтобы Витя выделываться любит, просто элитные сигареты в жёлтой пачке так легко крутятся в пальцах. обратно идёт неспеша — размахивает бутылками, камешки пинает, слизывает с костяшек потёкший от жары сок. вкус до невозможного химозный, но именно в этом сахаре без капли полезного и есть что-то по-настоящему летнее, пахнущее свободой. хочется воткнуть наушники в плеер и напевать, не попадая в слова и задыхаясь сигаретным дымом. чтобы так же искренне и громко, как загудевшая ему вслед сигналка. Витя оборачивается, испытывая все неприятные чувства разом, но знакомый тонированный бумер приветливо машет дворниками. дождя не было — а значит спектакль этот для него одного, что не может не отпечататься улыбкой на лице. облизывает губы, выкидывая деревянную палочку в многострадальный палисадник. — здарова, — Витя падает на переднее пассажирское, без лишних комментариев и толики стеснения сваливая ванильный стаканчик и бутылку на чужие колени. — надеюсь, ты такое пьёшь. — куда ж я денусь, — Космосу приятно — от внимания, от романтики этой неумелой, купленной на честно заработанные. кладёт бутылку в бардачок, впервые жалея об отсутствии личного водителя. и нормы моральные тут ни при чем, просто навряд ли от ментов откупится, полезь они в багажник. берётся за руль, давит на педаль газа, перед глазами не мутит — отпустило. — ну рассказывай, как у тебя дела? — пока не родила, — Витя, потерявший всякую надежду на приветственный поцелуй, упорно ковыряет крышку ключами. не то чтобы ему сопли розовые нужны и прочая хрень для малолеток, но фантомное ощущение чужих губ позорно преследует его каждый раз перед сном. — работал вчера. — ты уже выпустился, выходит? — математические подсчёты в башке у Космоса прикидывают на вскидку сроки обучения в среднестатистической шараге. стаканчик напоминает о себе холодом по ноге и призывает перехватить управление в одну руку. — естественно. купола на спине показать? — лыбится Витька под звон отлетевшей ему под ноги крышки — тянется, выдавая мат трёхэтажный. и будь Космос хоть капельку интеллегентнее, то непременно бы пополнил словарный запас. железка прокручивается на пальце и вылетает в открытое окно. — куда едем? — увидишь, — заговорчески качает головой Космос, не желая портить задуманный ещё два дня назад сюрприз. мороженое откусывает скорее по привычке, нежели из-за неловкости перед незаметно поглядывающим в его сторону Вити. точнее — это он свято верит, что его пополнение ментальной коллекции недопорно осталось незамеченным. присасывается жадно к горлышку, чувствует, как прохлада бежит в желудок. Космос пялит на колени раздвинутые — недолго, правда, после вверх скользит до цепочки на шее и глаз прикрытых. вафельный стаканчик хрустит на зубах, пыльная подошва кед машинально чешет обнажённую лодыжку. утопающие в зелени панельки сменяются на оживлённые улицы и весь пестрящий безумием народ — мелькают ларьки, майки цветастые, кто-то толкает чудотворные мази и газеты с предсказаниями. Витя напевает песенки с радио, щурится от солнца и рта раскрыть не успевает, когда мимо проносятся солнцезащитные очки на картонке у перехода. поджимает губу, с тоской смотря им вслед в боковое зеркало. — я думал, мы на речку двинем, — Витя разворачивается вполоборота, недоверчиво поглядывая на вырисовывающееся из-за поворота здание гостиницы «Метрополь». дорогие автомобили, костюмы выглаженные в тридцатиградусную, охрана на входе. вся смелость и ощущение лёгкости теряются в собственной неуместности. — ты бы меня ещё в «Интурист» потащил. — а ты хочешь? — Космосу по чужой кислой мине кажется, что поняли его намерения неправильно. но как говорится — когда кажется, креститься надо. иконка вместо шашечек покачивается призывно. — тут так-то получше номера будут. — по номерам институток с ленинградки таскать будешь, — огрызается Витя, но из машины на проезжую часть предусмотрительно не лезет, только к окну отворачивается и пиво залпом хлещет. Космос же в свою очередь предусмотрительно не ржёт. — на первом этаже рестик — я нам столик забронировал, — заруливает на парковку, запрещая себе хоть на секунду обернуться туда, где медленно расцветает понимание происходящего и краснеют щёки. Вите не стыдно за собственные высказывания, просто жарко очень. — ну так что, идёшь, Пчёлка с Бирюлёво? Космос ответа не дожидается, покидая транспортное средство — и без того знает, что его успевший прибалдеть спутник вылезет следом, бросив пустую стеклотару прям на резиновом коврике и дверью хлопнув. «Метрополь» встречает их ковровой дорожкой, будто отксеренным на принтере персоналом с выверенными движениями и роскошью, что бьёт по глазам из каждой детали. живая музыка переплетается с тихими разговорами, светскими жестами и такой дворовой распальцовкой. незнакомых лично коллег по малому бизнесу видно издалека — и дело не только в малиновых пиджаках, что теперь на каждом базаре шьют. с одним Космос всё же пересекается взглядами, без труда узнавая и кивая в знак приветствия. товарищ, как назвали бы любого в бывшем государстве, со странной смесью эмоций на роже смотрит за развалившимся на позолоченном стуле Витей. тот снимает кепку, закидывает ногу на ногу, благодарит раз двадцать за меню, без прелюдий пролистывая к алкогольной карте. — это вообще цена или артикул? — а в голосе такое возмущение сквозит, будто Космос самолично печатал и должен немедленно бежать в типографию, дабы цифрами устрашающими не пугать. — хочу коньяк и стейк. Вите нельзя отказать — Витя, если захочет, закурит прямо здесь свой вонючий «Самец», измазав пеплом скатерти выбеленные. официант расшаркивается, оставляя на растерзание корзиночку с хлебом и воду с лимоном. девушка в чёрном платье мучает скрипку, мужик ослабляет галстук, дама у стены протирает кольцо с бриллиантом носовым платком. — кажется, мы не вписываемся, — изливает свои мысли Витя, почти что элегантным движением вылавливая несчастную дольку из стакана. на языке становится кисло, и он морщится, закусывая булками из какой-то там невъебенной муки. его родителям пришлось бы неделю горбатиться на такую. выискивает глазами свой заказ среди пестрящих подносов, чувствует мягкую ткань брюк по своей ноге. спадающая на колени скатерть позволяет прикрыть всё это непотребство, но ей не скрыть главного — Космос лыбится. и не по-простому дружелюбному, а как тогда на дискотеке под бликами дискошара, пляшущими на уголках губ. и тут догадаться несложно, что прикуривая подростку в дурацкой бумажной короне мысли были однобокие, ниже пояса застрявшие. сейчас же ниже пояса, не доходя коленки обнажённой, проводит ногой, как назло в обуви закрытой. Витя нервно сглатывает, не в силах отодвинуться, уйти или же намекнуть на продолжение. ведь Космос не знает, что возраст согласия только начал своё юридическое действие, но никак не моральное. положение спасают бокалы с янтарной жидкостью и интригующе торчащая из мяса веточка неизвестной травы, вероятно, розмарина. оформление блюда внезапно начинает казаться чуть более интересным, чем происходящее в округе. — там мужик на нас пялит, — замечает Витя, орудуя вилкой с ножом по прожаренному до идеала стейку. гурманы бы наверняка отметили, что в данной ситуации больше бы подошло красное вино. но, к счастью, в связи с отсутствием должного уровня интеллегенции коньяк без зазрений совести вливается в горло. — мы по работе пересекались. узнал, видимо, — отмазывается Космос, не желая портить атмосферу собственной расслабленности. труднопроизносимое блюдо из морепродуктов теплится в желудке вместе с алкоголем — не выдержал, всё-таки. — по работе, значит? — как-то непонятно усмехается Витя — и в этом так много, что лучше бы он на стол залез с громким «граждане, бандиты», чем вот так. подпирает щёку рукой, забыв про приличия, запивает прожёванное, прося подлить ещё. и Космосу не отдышаться от дурости этой, словно ему снова восемнадцать и весь мир вращается вокруг гормонов и поступков необдуманных. — прекрати на него смотреть, — шикает угрожающе, а самому смешно до чёртиков. хватает за запястье с тонким браслетом, немо просит отвернуться и не промахиваться больше вилкой мимо тарелки, на что тот лишь тихо ржёт — ещё чуть-чуть и до слёз. ведь молодость простит абсолютно всё, даже издевательство над криминальными элементами и по-прежнему слюнявые поцелуи. — пошли пососемся, — Витя перегибается через стол — от него разит спиртным, пока у Космоса из-под ног вышибает землю. дама смотрит на брюлики, мужик завязывает галстук и всему миру абсолютно плевать на то, что быдловатого вида парочка вливает в себя остатки с бокалов. Витя на будущее место преступления сбегает первым — облокачивается на раковину, дышит тяжело, волосы влажными руками назад зачёсывает. всё это какое-то неправильное, почти что преступное, и ему страшно до дрожи за затуманенный разум. и не потому, что последствий близости боится, просто контроль над речью неуловимо теряется, грозясь выдать его на серебрянном подносе с потрохами. делает глубокий вдох, поднимает руки над головой, после медленно опускает их. учительница по физкультуре наверняка гордилась бы тем, что показанное ею упражнение помогло угомонить назревающий стояк. и здесь, пожалуй, все оказывается не таким уж вычурным, как представлялось поначалу из кирпичной пятиэтажки в спальном районе. ясно одно — он лезет куда-то не туда, и взгляды те, и перстни на пальцах тому доказательство. и поздно уже давать заднюю, когда Космос просит принести счёт — пихает наличку в книжку с витиеватыми узорами, хлопает дверью туалета. они пересекаются взглядами через отполированное до блеска зеркало. и Витя готов сдать все нормы гто, и распластаться по мату, когда на талию ложатся ладони, прося развернуться. он поддаётся, вжимаясь бёдрами в раковину и отчего-то мерзко чувствовать себя таким зажатым, словно он выпускница школы для благородных девиц. неясный комок агрессии заплетается в желудке, подкатывает в горло и в кулаки на рукавах чужой футболки. Витя не даёт себе и шанса что-либо обдумать — целует, умело компенсируя напорством маленький опыт. заполняет собой всё пространство до духоты, до гудящего так по-небогатому кондиционера. Космос чувствует привкус алкоголя, приоткрывает глаза, видя светлые ресницы. в ушах — отзвуки далёкой музыки и гремящий оркестром смыв, заставляющий потерять упавшее на кафель сердце. репутация готова полететь к чертям, а Витя будто и рад якобы случайно чужие губы искусать и затащить в первую подвернувшуюся кабинку, неловко свалившись на унитаз. Космос закрывает дверь на щеколду, пока кто-то шаркает глухо, мылит руки и шумит водой по керамическому, где пару секунд назад обтирали влажную поверхность чёрные шорты. — у меня задница мокрая, — шепчет Витя с абсолютно счастливым ебальником. и приняв испуг недолюбовника за кощунственное неверие, пытается задрать футболку. но алкоголь кружит голову, сидушка оказывается чересчур скользкой, а законы гравитации отказываются ему посочувствовать. душевное и такое взрослое «твою мать» тонет в неконтролируемом смехе навернувшегося Вити. — ты чё, блять, творишь? — Космос хочет возмутиться и возможно даже наорать, но невинный взгляд голубых глаз в ореоле одуванчика волос сражает наповал. наповал и вниз — на пол, чтоб коленями о кеды и ладонью рот зажать. и себе заодно, ведь пробирает до спазмов от абсурдности происходящего. Космос Юрьевич Холмогоров, собственной персоной, ползает в позолоченном толчке самого дорогого ресторана столицы. и ладно бы с девкой разодетой — это почти что святое, это можно понять. но пьяного почти что в дрова гражданина Пчёлу объяснить сложно. поднять тоже сложно, проще дождаться сбежавшей аристократии и завершить начатое, порозовевшие щёки ладонями обхватив. и ниже падать некуда, но он готов пробиться до ядра, если потребуется, и сгореть со стыда от двусмысленности подуманного. вниз — задевая краешек шорт, под футболку лавандовую, мацнув за задницу как получится. получается ощутимо, даже немного больно, и хочется башку об сидушку разбить — потому что приятно. Витя под ним елозит, ногу под перегородку вытягивает, трётся коленкой о промежность — невзначай, разумеется. ему по-другому и не положено, он ведь комсомолка в третьем поколении.