Абсурд

красное — почти бордовое, выгоревшее веснушками, приклеенное намертво. тряпкой, воняющей хлоркой, стираться не хочет, будто мстит за свою гниющую юность. увидят ведь, почувствуют непременное желание скинуть висяк. и в самом деле висяк — вспоминается невольно что-то про Дамоклов меч из умных книжек. Космос драит сидушку с яростью немой, но не на себя самого, а на папочку, что непременно обзвонит все государственные инстанции в случае чего. его Линкольн, полыхающий огнём на крыльях серебристых, видел слишком многое. Майклу Джексону навряд ли снились перепачканные руки и размазанная по стеклу кровь, разве что растление малолеток на задворках. возможно, это всё вранье, честь порочащее, и он моргнёт под звук молотка судейского — когда-то нескоро или уже давно. прожекторы тусклых ламп, в носу зудит болезненно, ещё чуть-чуть и разъест до костей белёсых, под цвет носок. у Космоса они чёрные, и он не признается никогда, что на подкорку записал каждый вздох, облизанные губы с мелкой ранкой, развязанный шнурок. и он бы продал всё имущество за неимением души и на коленях приполз в КГБ, молясь выпустить его за бугор. ведь отечественный кинематограф такое не снимет, даже мысли не допустит, не нарисует картинку пострашнее нынешней власти. а он хочет — до боли в дёснах хочет пустить на плёнку эту улыбку, этот взгляд, алкоголем затуманенный, и пальцы подрагивающие. почти что не малолетний на вид пацан умело играл смущение, как играет небезразличность следак из мусарни. шилом по протоколу, за окном барабанит по каркасу вселенной — Пчёлкину Виктору Павловичу было восемнадцать лет. /// Витя языком по зубам мажет, царапает. сплевывает куда-то в траву, что из-под ног уплывает, заставляя оступиться. его цель — последний оплот цивилизации, он же ларёк круглосуточный — на горизонте ещё даже не маячит. на душе спокойно и совсем немного одиноко, но грех на это сетовать, сам ведь сбежал от орущей компании и битой посуды. и не из-за ссор это, просто одна из девчонок умело Сашку на слабо взяла, усомнившись уже неизвестно в чем. Витя за этим всем наблюдает, глотая жгучее залпом, ремень на джинсах застёгивает. ныряет в толпу, просит с ним пойти, а после шлёт всех нахер в привычном разговорном — ему ведь больше достанется. голос эхом бьётся об деревянные стены и ковры узорчатые, вызывая лишь пьяный смех. и размалёванные девчонки не были причиной, по которой Витя так быстро ретировался из гостиной, отважно вызвавшись сходить за добавкой. желание как можно скорее упиться до состояния бревна гнало в безлюдную ночь. в карманах мелочь звенит чересчур печально и поэтому прежде, чем дверью хлопнуть, стягивает под шумок пару купюр из олимпийки Белова — скидываться по-хорошему никто не хотел. заросшие со временем, плющом увитые дачи бесконечной чередой тянутся вдоль просёлочной дороги. смотрят пустыми глазницами, позволяя воображению силуэты искорёженные рисовать. белые кроссовки все в пыли — кажется, она и на светлых джинсах осесть успела, потому что Витя буквально везёт подошвой, наблюдая, как песок в воздух поднимается. и особо не ебёт уже, что проторчал тогда у рыночной точки два часа в ожидании завоза и клялся шмотки беречь как зеницу ока. и на кладбище, пожалуй, поживее будет, и не пугает гробовой тишиной, не веет пронизывающим холодом. а может, слабый ветер с него и дует — Витя вздрагивает инстинктивно, поправив на плече толстовку, будто это согреть его сможет. не понимает, смаргивает — облако пыли медленно расцветает в почти что кромешной тьме. и на глюки обдолбанные не спишешь, ведь блёклый свет, сопровождаемый нарастающим шумом, продолжает ползти дальше по дороге. песок трещит под колёсами. Витька на пятках разворачивается, прищуривается — фары слепят глаза. в жесте наивном, с толикой надежды, руку с пальцем вверх поднимает. но вычищенный до блеска серый Линкольн, заваливаясь на ухабах, скорость сбавлять не планирует, нагло игнорируя фигуру у обочины. — вот мудила, — Витя шикает, злясь то ли на мужика за рулем, то ли на судьбу эту дурацкую. о последствиях он не думает — автомобиль резко тормозит, чуть не протаранив выскочившего на дорогу пассажира. одобрительно хлопает ладонью по капоту, неровной походкой к двери направляется. — командир, до ларька не подкинешь? — Витя бесцеремонно локоть на опустившееся стекло кладёт, в салон заглядывая не без любопытства губительного. брови вскидывает непроизвольно — приправленный алкоголем мозг призывает давить на жалость. «командир» на вид оказывается ровесник его, разве что на тачке дорогой, и смотрит как-то странно. — ну садись. Витю дважды просить не надо — он от радости и в ладоши хлопнуть готов, и, если понадобится, вновь на стол влезть под брызги бенгальских огней. заваливается на кожаное кресло, такое же светлое, как и костюм водителя, что наверняка уже чувствует слабый запах перегара. дверь закрывается со стуком, за который и наругать могут — лампа на потолке гаснет автоматом. стекло поднимается почти до конца, оставив лишь щель узкую, через которую Вите в нос бьёт прохладный воздух летней ночи. мотор шумит тихо, песок вновь трещит под колёсами — автомобиль трогается неспешно, ползут за окном чьи-то дачи посреди заросших участков. и кажется, будто вымерло всё давно в подмосковной глуши, оставив лишь одинокий ларёк у железнодорожных путей да леса бесконечные, что чёрной стеной стоят по периметру. и только богу одному известно, где Фил ключи достал от дома — тот на все вопросы отмахивался только, вкинув лишь пару строк о старом друге. неприлично — Витя пялится. неприлично и долго пялится в зеркало заднего вида на завораживающий профиль водителя, что руль смешно двумя пальцами держит. что-то подавленное, рассказанное у барной стойки ёкает, напрашивается на статью. — ты местный, что ли? — молчать становится уже просто невыносимо, а от C.C.Catch, орущей из магнитолы, и вовсе блевать тянет. пусть обычно Витя и не против, чтобы она из каждого утюга играла, да и не блюёт он никогда, о чём гордо орёт каждый раз, стоя на коленях перед толчком. — можно и так сказать, родня тут живёт. Царёвых знаешь? — парень с ним решает в гляделки поиграть, поймав блеснувшие голубые глаза в отражении — на месте зрачка пристала пылинка. абсолютно спокойно и не моргая, отчего зрительный контакт поскорее прервать хочется. Витя носом шмыгает, плечами ведёт, отрицательно качнув головой. он, по правде, до станции-то дорогу помнит отрывками. — нет? ну дом у них двухэтажный, большой такой — жёлтый. — не, не знаю, — Пчёла отвечает неуверенно — парень смотрит так, словно отчитывать сейчас начнёт. видать, Царёвы эти, тут что-то сродни таблицы умножения. да оно и неудивительно, не Москва же, где в одном районе каждый день лица новые. разговор в тупик заходит, оставив после себя неловкое молчание. кассета крутит новую песню. — кстати, я Витя. молодец, Витя, нашёл тему. машину дёргает на очередной кочке. водитель чуть щурится, будто в свете фар есть что-то помимо всё той же пыльной дороги и деревянных заборов. Пчёла боком больно врезается в дверь, кажется, протрезвев на пару процентов. но его тут же вновь развозит бесформенным пятном по сиденью, заставляет ноги раздвинуть в пределах допустимого — атмосфера успокаивающая, с лёгким ароматом бензина, что так и подбивает лбом в стекло упереться и проспать до продуктового. становится жарко, и Витя толстовку с плеч скидывает, без намёков излишних. в рукавах путается, изворачивается в кожаном кресле в попытках снять её окончательно. лицом чуть о спинку не прикладывается, рискуя нос сломать. пальцами за рукав чужого светлого пиджака цепляется — парень нервно вздрагивает. а Пчёла только брови к переносице сводит, нос морщит, сдерживая порыв чихнуть — стойкий запах бытовой химии ударяет похлеще первой в жизни пачки «Самца». — ты тачку хлоркой, что ль, драишь? — Витя усмехается, весело так и искренне. полубоком к водителю разворачивается, оценивает невинно, нерешительно. думается, что тот довольно симпатичный — и неясно, виновато тут хреновое освещение или же алкоголизм. — меня Космос зовут. это греческое, — а взглядом неморгающим скользит по чужой коленке, в коробку передач уперевшейся. дорога прямая — Витя это точно знает, потому не говорит ничего про безопасность и резкие повороты. замечает губу закусанную, и от этого внутри какой-то интерес просыпается к происходящему. Космос явно не те девчонки — он под него не ляжет после прелюдий с метанием сервиза в палисадник. Витина фантазия сбивает дыхание и фантомным коленом давит между ног, хватает за бёдра мозолистыми пальцами. притуплённый инстинкт самосохранения призывает неумело пофлиртовать, в глупой улыбке расплыться. — ничё так звучит. Космос в ответ уголком губ дёргает, что больше на нервное походит — чужую шею так красиво обхватывает дешёвая цепочка. — выпить хочешь? у меня дома виски есть, — напряжённость в плечах резко спадает, длинные пальцы чуть сильнее сжимают руль. — развлечёмся. Витя брови вопросительно вскидывает, потому что неприкрытый намёк слышит, что не выйдет списать на белочку. смешок всё же вырывается — понимает ведь, что одним виски дело не ограничится. в голову Саня с Филом лезут, но он лишь мысленно отмахивается. они ведь поймут, простят и обойдутся как-нибудь. да и о друге навряд ли до утра вспомнят, смотря либо десятый сон, либо порно в прямом эфире и без телевизора. хочется — а внутри что-то давит неприятно, шепча, что идея не самая лучшая. и это чувство задушить необходимо, втереть обратно слабым теплом, что пониже солнечного сплетения отдаётся — он идёт на компромисс. — а давай прям тут? — молодец, Витя. лампа на потолке вспыхивает, режет светом глаза — морщится, смаргивает круги тёмные. автомобиль подскакивает, чуть заваливаясь набок. через стекло, что в разводах оказывается, почти ничего не видно — одни пятна построек да отблески жёлтые. — можешь тогда пиво взять, — Космос кивает в сторону бардачка, руль уже всей пятернёй сжимая. Витя не замечает, когда тот его перехватить успел — как и то, что Линкольн свернул с просёлочной дороги, и дачи с линиями электропередач оборвутся совсем скоро в чернеющем силуете леса. — не виски, но всё же. Витя плечами ведёт, соглашаясь — он сегодня, пожалуй, слишком часто это делает. с открывашкой долго возиться не приходится, и он голову закидывает, делая несколько глотков. блевать уже не тянет, а C.C.Catch, что по-прежнему воет из магнитолы, хочется подпевать. он слов не знает, потому только лыбится довольно. но при свете становится заметна и дёрнувшаяся губа, и чуть скачущие зрачки, будто наркоман на чужом теле дозу учуял. такое любого насторожит — и даже упившийся до лёгкой эйфории Витя голубыми глазами по лицу шарит, хмурится. но всё же расценивает по-своему, кинув в ответ двусмысленную ухмылку. Космоса не сорваться подбивает разве что разыгравшийся интерес, что в нервно постукивающих по рулю пальцах отражается. ветка скользит по крыше Линкольна, колёса проваливаются в землю, фары выхватают в темноте череду стволов, потухнув — мотор глохнет, скрипнув напоследок. магнитола крутит кассету, так издевательски играя «backseat of your Cadillac». — жаль у тебя не Кадиллак, — Витя качает головой, но дрогнувшие губы ломают всю серьёзность слов. допивает залпом, бутылку в чужую руку суёт, пальцами сжимает спинку кресла. особо не церемонясь, лезет назад, пачкая заляпанной подошвой кожу сидений. ему бы извиниться, но ударившие в голову гормоны волнуют куда больше, чем сидушка, воняющая хозяйственным мылом и ни граммом приличной автомойки. Витя ловит звёзды перед глазами, неаккуратно завалившись на спину. обдумывает что-то, теребит резиночку на запястье, уставившись в потолок. — пообжимаемся, но в задницу не дам. и мне потом всё равно в ларёк надо. Космос вливает в себя остатки пива, кинув бутылку на пассажирское, что всё равно потом драить придется. где-то под сердцем сводит чуть, отдаваясь через образовавшийся ком в горле кривым оскалом. нервозным, напугать способным, и он давит это в себе, хоть и нет особой необходимости — Витя терпеливо ждёт, разглядывая стеклянную лампу и пытаясь снять кроссовку, подцепив его носком другого. Космос это действие мельком в зеркале заднего вида ловит. крутит регулятор громкости вверх, пропускает пару ударов, пальцами по рулю постукивает — блокировка дверей щёлкает ровно в бит. — как скажешь, — вытирает рот ладонью, скидывает пиджак на толстовку снятую, нагретую от тела. ногу в плотной джинсе под колено хватает, отводя рывком в сторону, устраивается между. и этому оправдание есть, ведь не развернуться ему со своими без пяти минут двумя метрами. Витя отзывчиво реагирует, что даже немного забавно — руками рубашку на плечах мнёт, корябает ногтем воротник. Космос целовать его явно не планирует, ему до губ приоткрытых вообще дела нет никакого, разве что до мерно вздымающейся грудной клетки. кладёт ладонь на рёбра, сжимает до синяков болезненных, чувствует — стучит. гонит кровь по венам, щедро приливая в причинное место, на щеках покрасневших отпечатывается. завораживает, заставляет замереть, плавясь в знакомых ощущениях. таких знакомых, что помнятся ещё волосы пшеничные, такие же разметавшиеся. — ты чё завис? у меня третьего размера нет, — Витя отшутиться пытается, но в голосе проскальзывает — еле уловимое, непонимающее, почти что испуганное. у Космоса мутнит рассудок, но до ясности холодной, расчётливой. чужое замешательство, одна секунда и запястье обхватывают цепкие пальцы, заводят за голову. он бы и второе прижал с радостью, чтоб не пытались потрогать или по лицу заехать. но пряжка ремня так призывно поблёскивает, и отлагательств не требуется. дёргает с силой из шлёвок, толкается сквозь одежду — в штанах моментально каменеет от Витиной безуспешной попытки вырваться. суть происходящего доходит выстрелом в висок, а безобидный поначалу флирт стремится обернуться чем-то очень нехорошим. ветер царапает ветками по стеклу, подмосковная глушь, вонь чистящих средств и пониженный по ошибке градус. — Космос, подожди, — Витя порывается остановить — картинка перед глазами двоится, вжикает молния на вываренных джинсах. дышать становится тяжело, голова кружится центрифугой. напиться до беспамятства не было чем-то новым, как и доползти до кровати, цепляясь за границы сознания. и не хочется верить, что доигрался, но ни в одном заблёванном толчке чьей-то хаты с него не пытались стянуть штаны — Космосу же плевать, он хватает за промежность. беспомощность заводит, но ещё лучше ощутить сопротивление, заведомо обречённое. Витя дёргается под ним, пытается свести ноги, поцарапать короткими ногтями или же в глаз заехать. расстёгнутые джинсы болтаются в районе бёдер, голубая майка так позорно задирается, когда Космос наваливается сверху, прижимая всем весом и не давая сдвинуться. запястья ноют от грубой хватки, сердце колотится от всплеска адреналина, и так отчаянно не хочется трезветь. они вновь играют в гляделки, где растекающаяся агрессия так умело прикрывает нечто другое, такое же первобытное. Витя сдаётся первым, отворачиваясь — ждёт, что пацан просто-напросто потеряет к нему интерес. светлое кресло, пустая бутылка на резиновом коврике, чей-то розовый с багряным платок, присохшая коричневыми брызгами кровь. кто-то тщетно пытался затереть, только сильнее раззадоривая, размазывая пятернёй. — мать твою, — вылетает само по себе и кажется, будто ощущается фантомным запахом чего-то некогда прекрасного, пожираемоего временем среди зияющей черноты, испачканного налипшей землёй. Космос отпускает одно запястье, и знать бы, с какой это радости, или же избить затёкшей от неудобного положения ногой. Витя пользуется моментом — изворачивается, дёргает ручку двери, башкой об неё же нечаянно приложившись. та не поддаётся и он понимает, что заблокировано — под выступающими рёбрами холодит металлом лезвия. — если успокоишься, отвезу в ларёк, — обещает Космос, а у самого на лице написано, что от желания пырнуть удерживает лишь отсутствие склонности к некрофилии. Витя всё понимает, да и не целка он по натуре, вот только будь ситуация другой, может и не тряслись бы так предательски руки. сглатывает шумно, позволяя стянуть с себя джинсы вкупе с трусами, скинуть на коробку передач. на коленках красуются синяки фиолетовые — последствия неудачных трюков на скейте. Космос сплёвывает себе на ладонь, создавая видимость заботы. вызывает смешок с толикой иронии на ресницах светлых, прикрывающих все пьяное, напуганное. палец суёт бесцеремонно, а будь у того другой набор органов, то и вовсе бы не заморачивался. внутри слишком сухо, и каждое движение отдаётся спазмом в теле. Витя сжимает тонкую майку у себя на груди, в башке притупляюще кружится галактика — мир становится тише, когда вместе со слюной добавляется второй. девчонка, танцующая с ним пародию на вальс, была, пожалуй, не такой уж и бесячей. но пить перемешанную с вареньем воду из-под цветов было мерзко, а жизнь казалась такой по-юному беззаботной. непривычное чувство заполненности резко исчезает, заставляя поморщиться. сталь охотничьего ножа напоминает о себе скользнувшим до пупка холодом, расстегивается пуговица на дорогих брюках. Космос вновь наваливается, надавливает — нечаянно ли? — почти что до крови, стояком о бедро трётся. у Вити в душе раздрай, пальцы воняют стрельнутым «Беломором», а вознесённая на пьедестал гордость не желает снимать корону. и он не знает, переживет ли после, но сейчас до отчаянного хочет жить. не разрыдается — сам ведь захотел, поманил дешёвой провокацией, показал больше нужного. глубоко вдыхает, пытаясь унять боль внизу от слишком грубых толчков. вспоминает, как сминал чужие губы на первой дискотеке, словно в последний раз. Вите хочется думать, что всё хорошо, что не зовется происходящее насилием. тогда было приятно, и он порывается притянуть Космоса поближе ради чувства мнимой безопасности. но мозг не обманешь, и пусть хоть перо под сердце — не сможет себе простить, поцелуй он «командира», что втрахивает расплавленное тело в задние сидения Линкольна. ноги разъезжаются, болтаясь безвольными тряпками, и Вите кажется, что его сейчас вырвет. трясёт — от смешавшихся в кашу унижения, зудящей боли и полной разбитости. он не фарфор хозяйский, но внутри что-то сыпется блестящими, весёлыми осколками. хватают за цепочку на шее, выкручивают — дышать становится нечем, в глазах меркнет свет, а после вновь вспыхивает. дешёвка с рижского рвётся, и Космос отбрасывает её в сторону, потеряв на секунду бдительность. Вите мерещится, как течёт что-то по бёдрам, и его накрывает паника. бездумно хватается за нож, наугад, и кажется, что за рукоятку. тот отлетает в сторону — ладонь рассечена в кровь, до кости и порванных сухожилий. краска бежит полосами по запястью, в припадочных попытках зажать дерёт только сильнее. на рубашке цвета слоновой кости, ценою в весь его гардероб, распускаются уродливые гвоздики. Космосу думается — прекрасные, как и Витя, схожий с одуванчиком, задыхающийся от кольца рук на шее. раскрасневшийся, растрёпанный, так и не заплакавший, с ещё влажными от облизываний губами. череда родинок на плечах, сбитые лямки маечки, растянутая резинка на тонком запястье. доводит до оргазма неосознанно, хватает ртом воздух, когда костяшки белеют от напряжения, ударяет пяткой по спине, марает на бессмертие. и отпускает — израненная ладонь обрезанной марионеткой соскальзывает вниз. кассета крутит по новой, щебечут предрассветные птички за окном, пробивается розоватое зарево над кронами. тихо — чересчур тихо среди всего этого живого, свободного, кричащего на разные лады. у Вити больше не стучит и не бьётся, пустой взгляд бездумно пялит в потолок. Космос смотрит на него ещё с секунду, прежде чем застегнуть ширинку и перелезть на водительское. достаёт из бардачка сигареты, чиркает спичкой, сменяет попсу приевшуюся на шансон — кто же знал, что и пацаны на такое ведутся? закуривает, тушит свет в салоне, чтобы не заглядывало солнце тёплыми лучиками, будто непрошенное. мотор не гудит, в зеркале заднего вида виднеется разбитая коленка. так обидно щёлкает блокировка, и Космос вылезает из машины, потягиваясь — всё закончилось. лакированные туфли проваливаются в ещё влажную после вечернего дождя землю, задняя дверца легко распахивается. напевает незамысловатый мотивчик, хватая Витю за щиколотки и рывком подтаскивая к себе. стоит признать, что когда он не лыбится, то пялится довольно пугающе — закрывает чужие глаза от греха подальше, бегло перекрестившись. надеть обратно вываренные джинсы и застегнуть ремень оказывается намного проще без распаляющей возни. умом понимает, что если найдут, то наверняка возникнут вопросы о перемазанной в сперме заднице, но это можно списать на блядство незаконное или вовсе на проституцию. а таких, надо признать, распиленных да в чёрных багажниках, вывозят с изрядной стабильностью. завязывает шнурки белые наспех, шарит в карманах явно новенькой тёплой толстовки — брать с пацана нечего, разве что «Camel» с палочкой пририсованной, две клубничные жвачки и копейки на вонючее пойло. дотлевший окурок сплёвывает на землю, зубами вытягивая новоприобретённое, добытое некогда у фарцовщиков. на шее у Вити следы чужой силы, сжимающие в паху — Космос их отпечатает навсегда в памяти, вырежет кривым ножом и поставит в багряную рамку. чтоб помнить под судейским молотком и осуждающими взглядами, и прийти — однажды, когда все будущие и прошедшие сгинут, когда замылится образ зеленеющих деревьев. он уронит свой последний билет на свободу, именуемую следственным экспериментом. и отсмакует каждую деталь безразличному мусорскому следаку, что запишет на полях тетрадки похмельным почерком одно лишь слово. Витя.