Абсурд

по голубой плитке, кое-где сколотой неосторожно, стекает осевшая влага, бежит каплями по запотевшему зеркалу. тёплый ветерок из незакрытой по забывчивости форточки приятно чувствуется на шее, лижет кончики пальцев. Витя потягивается до хруста в позвоночнике, зевая и протирая заспанные глаза. его окончательно развозит от горячей ванны «с утра пораньше» — и плевать, что на часах почти четыре дня. на натянутых верёвках одиноко покачивается футболка с Терминатором, постиранная ради Космоса, да трусы чёрные, именуемые парадными. их он демонстрировать не собирался, как, впрочем, и на парады ходить, но не в семейниках же красных ехать, в самом деле. а Космосу, возможно, и вовсе дела нет до того, в чем его любовник припрётся на шашлыки. Вите же хорошо одеться и отмыться до скрипа во всех местах кажется жизненно необходимым. но не поэтому, а по детству заигравшему тянется к цветастому флакончику. благоухающая соснами пена была в дефиците, да и он не из думы городской, чтобы так шиковать. в противовес собственным мыслям щедро льёт в воду шампунь, усевшись в ванне. напевает себе под нос песню про бухгалтера, который непременно бедный и милый. и Витю не цепляют больше кокетливые взгляды соседской девчонки-ровесницы, ему теперь подпольного бизнесмена на Бумере подавай. в мечтах своих неприличных не замечает, как образовавшаяся пена ещё немного и за край полезет. Витя сгребает её ближе к центру, строя подобие пирамидки — подносит на ладошке к лицу, вдыхая сладковатый запах малины. узнай кто об этом, наверняка сочли бы чем-то позорным, не пацанским, но есть ли дело до чужой ранимости, когда волосы пахнут так притягательно? надеется, что Космос заценит, а если нет, то гордость притупить придётся, напроситься на комплимент. при мысли о чужих руках, лезущих под футболку так неоправданно, кровь начинает приливать не в то место. и Витя уже порывается дыхательную гимнастику повторить, так безжалостно убивающую возбуждение, но отчего-то не хочется. время ещё есть — сглатывает шумно, откидываясь на бортик ванной и подкладывая под голову свёрнутое рулетиком полотенце. процесс хоть и не новый, обыденный в его пубертатные шестнадцать, но по обыкновению гормоны находили себе пристанище под одеялом с честно украденной с раскладушки низкосортной порнухой. сейчас же его повзрослевшее воображение рисует позолоченный толчок, поцелуй с привкусом коньяка и ладонь, что так грубо мацает за задницу. Витя тогда еле подавил в себе удивлённый стон без грамма возмущения. потому что это было бы слишком — и не то чтобы хочется казаться недоступным. по правде, он бы и на столе «Метрополя» себя разложить позволил, изображая блядь последнюю. но стоит без шуток представить себя раздетого и уязвимого, прижатого к стенке каким-то мужиком, так внутри всё тянет неприятно. мотает головой, отгоняя болезненный спазм — никто ведь не запретит помечтать через розовые стёкла, верно? раздвигает ноги, перекинув одну через бортик ванной, ведёт пальцами по внутренней стороне бедра. Витя прикрывает глаза, аккуратно обхватывая рукой свой член — губы облизывает, представляя чужую, до сих пор без кольца обручального. замытая от грибка побелка расцветает витиеватыми узорами, на двери скрипит стекло витража. по-другому никак — он ведь в элитной высотке на Арбате. чугунный котёл ещё со времен Брежнева превращается во влажную Витину мечту с пёстрых реклам, именнуемую «джакузи». левая рука скользит выше, размазывая пену по грудной клетке с сердцем взволнованным. оно помнит те тёплые объятия, запах дорогого одеколона, моросящий по стеклу дождик. Космос думал, что Витя спал — не чувствовал тяжести ладони на талии, мучаясь с позорным желанием прижаться поближе, порушив чужое благородство. и это вполне нормально, что его, пьяного в дрова, не стали брать силой. но стоит только представить на секунду мозолистые пальцы — от пупка, царапнув ногтём живот чувствительный, зажав между средним и указательным затвердевший сосок. Витя вздрагивает, издав довольный вздох на грани мазохизма. чуть оттягивает, второй рукой убыстряя темп — Космос бы не церемонился, сдёрнув с него шорты. без слов бы понял желания приземлённые, посмотрел бы из-под бровей тёмных, подхватив под коленку. и на Вите осталась бы одна лишь футболка сбившаяся, соблазнительно открывающая тонкие ключицы да носки фиолетовые под стать синякам. Космос прикусит выступающую косточку, мазнув языком по цепочке золотистой. и губы приоткрытые без внимания не оставит, проведя по ним пальцем, заставляя взять в рот и облизать несмело. обещает ему, такому распятому на простыне в цветочек, раскрасневшемуся, что больно не будет. вода льётся за борт — Витя выгибается, глухо заскулив. ранка обкусанная вновь трескается, но это неважно, и пусть хоть потечёт металлическим привкусом по подбородку. переводит дыхание сбившееся, обтирая перепачканную ладонь туалетной бумагой. конденсат всё так же стекает по плитке, мятая футболка просится обнять разгорячённое тело. /// на Рижском рынке — палящее солнце. необъятные тётки проталкиваются между рядами с челноками, лёгкий ветер колышет ткань синих зонтиков, стелются ковром товары на прилавках. — нахрена мы здесь? — Космос уворачивается от очередного потока галдящих детей. атмосфера родная, знакомая, отдающая закатом восьмидесятых. он когда-то так же начинал, как мелькающие в трёх полосках пацаны, метафорически вылизывая все нужные места старшакам. — мне нужны очки, — коротко поясняет Витя, невинно поправляя торчащие из-под кепки пшеничные завитушки. о том, что пару часов назад он бесстыдно дрочил, знать никому не обязательно. как и о том, что в новеньком паспорте, греющем карман олимпийки, чёрным по белому написано о его лихих шестнадцати. — тут с сердечками, — Космос хватает его за рукав, пальцем тыча в дешёвый розовый пластик. и сам не понимает, шутит он или же серьёзно, но сердце тепло ёкает, когда в Витиных глазах загорается искорка интереса. напяливает чересчур милую вещицу на себя под цепким взором продавщицы, всматриваясь в замыленное зеркало. его бы в клуб на дискотеку, чтоб с бумажной короной и льющимся в горло алкоголем. но сейчас он до странного трезвый — терпко несёт табаком. — подержи, — просит Витя, всовывая в протянутую ладонь розовые стёклышки. косится так до странного воровато, будто и не звенит мелочь в карманах, и не готовы молнией бумажника ради его хотелок вжикнуть. меряет дымчато-чёрные авиаторы в тонкой оправе, и плевать, что хит сезона стоит кругленькую сумму. из радио еле слышно играет шансон, бьётся где-то сзади ваза хрустальная под вскрики напуганные. торговка начинает причитать на разворачивающуюся драку между «крышами» — обязательно с выбитыми зубами и свистками миллицейскими. и пока Космос наблюдает за мордобоем, держа руку на пульсе, что зовётся ТТ в кармане пиджака — Витя смекает, что к чему. — бежим, — всего одно слово с губ соскользнувшее, и вот уже с прилавка неразборчиво сметаются украшения. Космос хочет вставить что-то о том, что готов купить ему хоть все эти безделушки разом, стоит только взгляд из-под ресниц светлых кинуть. но Вите не надо — у него адреналин по крови, слетающая на бегу олимпийка и пыль под подошвой кед. оглядывается на секунду, убеждаясь, что за ним не отстаёт уважаемый в узких кругах человек. пролетают мимо чьи-то спины, упавшие коробки со шмотьём турецким и петляющие лабиринтами ряды. Витя не понимает, куда сворачивает, и грозится упасть, поприветствуя носом железо постройки. — давай сюда, — Космос умело уводит его в сторону, такого податливого и разгорячённого, что не отдышаться. за поворот — и на колени упасть, рвано воздух хватая, морщась от ранок вновь разодранных. и не спасут тут не пластыри с пёстрыми картинками, ни тёплое дыхание с поцелуями влажными. вновь чуть не проваливается в фантазии постыдные, на деле же срывая подорожник. Витя харкает на несчастное растение вовсе не мило, а по-быдляцки чересчур, будто и не он только что украл плетёные фенечки. Космос за народной медициной наблюдает с неким пониманием — сам ведь таким беспечным был. и ему бы взгляда невинного не отводить от кожи обнажённой, но за запястье хватают в попытках надеть браслет из сине-белых ниточек. — тебе подходит, — поясняет Витя как ни в чем не бывало, а у самого руки трясутся от волнения. будто посмеются сейчас, выкинут к пока что не разбитому сердцу. но у Космоса и не возникает таких мыслей преступных — по венам разливается нечто приятное, заставляет мизинчик чужой задеть большим пальцем, чуть погладив. в знак благодарности, не более — Витя прячет покрасневшие щёки в лучах солнышка. и пусть не он должен смущаться от знаков внимания, а его бандит на Бэхе, у организма, кажется, свои мысли на этот счёт. шмыгает носом, скрывает все приторное, по-детски наивное, за чёрными стёклами очков, пряча сердечки в карман и под бегунок вжикнувшей молнии. — пойдём уже. /// закатный апельсин теряется за кружевом листьев, ловит последние вздохи на советских витражах чердака, на фасаде потресканном. и впору бы покрасить его, пока не успело завалить белым покрывалом, и не ворвалась зимняя вьюга под деревянную дверь. но кажется, будто лето бесконечное — свежее, юное, с тёплыми вечерами, цветастыми футболками и прохладным пивом. жизнь сняли с паузы, разогнали до бешеного ритма и стучащей по крови влюблённости в нечто такое же беззаботное, болтающее ногой с бисерным шнурком на кедах. Космос сам не понимает, какого хрена планы скоротать ночь в жарких объятиях и скулящих стонах переросло в желание запустить руку в пшеничные волосы. и не чтобы сжать, а лишь погладить осторожно, увидеть доверительно зажмуренные глаза. — значит, было мне пятнадцать, — затевает Витя очередной рассказ, вертя в руках шампур и вытирая рукой перепачканные кетчупом губы. — мы с пацанами во дворе квасили, ну там аля-улю, ёрш да пивко. культурно, в общем, понимаешь? а в итоге чё — четыре утра, а Санёк, бля, блюёт на памятник Ленину! — а ты? — Космос честно пытается не ржать и не размахивать белым флагом в этой битве пьяных выходок. его молодость неслась по заборам, прикрытая с тыла увесистым телефонным справочником заботливого отца. и хоть трупы в коврах вывози и по лесополосе раскидывай — важный дядя в душащем галстуке спишет уголовщину на баловство. — а я Санькиной олимпийкой пытался голубя словить, — отмахивается Витя, будто печень вечная, а это его типичный вторник. сейчас же кривая дорожка алкоголизма привела и усадила его на раскладной стульчик. всё та же дача, всё тот же дорогой коньяк и голые коленки в синяках и пластырях. на одном расползлась смешная рожица, нарисованная на подоконнике за очередным перекуром. огонь весело пляшет в мангале, прыгает весёлыми искрами по хворосту и лижет уже пустые шампуры. Вите хорошо до одури, и пусть искусают все ноги комары-партизаны, заставляя лезть под краешек шорт и расчесывать до красноты. градус чуть кружит голову, лёгкие бьются в нестерпимом желании почернеть — так билось сегодня в паху. совсем не по-пацански рисуя картинки, раскрывая стыдливо, сжимая слабеющими пальцами бортик ванной. снова вот-вот бросит в жар, и Витя цепляется за валяющуюся пачку сигарет. зажигалка в поле зрения не маячит, и он беспечно тянется к мангалу, рискуя подпалить ресницы светлые. Космос рывком сажает его обратно, вникая просьбе обшмонать все карманы на предмет «жёлтенькой такой, с машинкой». на землю по неосторожности вываливается паспорт и бумажный билет на автобус, криво оторванный кондуктором. Витя пьянючими глазами смотрит, хмыкает, порывается фотку показать — заспанную, с тремя полосками на плечах. сигнал ошибки красным светом мигает на чужих нахмуренных бровях, когда палец, должный будто невзначай прикрывать год рождения, отчего-то сползает на отчество. — да ладно, семьдесят восьмой? — Космос понимает не сразу — скорее впадает в некую настольгию по далёким школьным временам. но бледнеющее с каждой секундой Витино лицо и захлопнутый перед носом паспорт заставляют задуматься о том, что пока он невинно мацал свою первую девчонку, то имя Витьки Пчёлкина гордо вписывалось в свидетельство о рождении. и было это, ни больше, ни меньше, — и перекреститься стоит, — всего шестнадцать лет назад. Космос невольно отстраняется. — пиздец, так ты малолетка. — ну и чё? — Витя хочет сказать столько всего, написать сочинение, готовое поспорить с «Войной и миром» — он ведь не маленький для поцелуев, и сердце так счастливо стучит каждый раз, поискреннее всех его бывших вместе взятых, если таковые имеются. ведь наверняка имеются, главное чтоб в памяти только, а не на смятых простынях. но вырывается лишь это тупое «и чё?», и не хватает разве что плевка под ноги и кулька жареных семок. — а если б я тогда?.. — Космос проглатывает конец фразы, но слишком поздно — и так ясно, что в голове рисуются раздвинутые ноги, разбитая пацанская гордость и милицейские мигалки. Витя вспыхивает. — ты чё думаешь, я мусорнусь? — и если б мог так киношно шипеть сквозь зубы, то обязательно вывернул на свою первую любовь ведро желчи. от этого только горше становится, на языке саднит ожогом сигареты. хочется убежать, спрятаться за огромными лопухами, как тогда в детстве от задиристых старшаков. Витя ведь не трус, просто и у него есть предел натянутых нервов, а позорное желание разрыдаться так некстати застревает комом в горле. и пусть он уже не маленький, и не найти такого огромного лопуха, но сбежать через калитку никто не запретит. и лучше бы запретили, схватили за руку, извинились жарким поцелуем в губы — Витино сердечко не выдержит, сдастся на милость в тёплые ладони. но никто не просит остановиться и не устраивает сцен, проглотив драматичное: «да пошёл ты нахуй, уёба». калитка звучно хлопает за ним, шатает хлипкий заборчик, пока просёлочная дорога пылит под подошвой порванных кед. и Витя бы навряд ли это заметил, не пялься он на них от обиды и разочарования. заплатку поставить можно — не проблема — или вовсе новые купить. он уж как-нибудь бюджет свой маленький растянет, вот только изнутри рвущее волнует куда больше. любовное — оно сложнее, тут не поможет ни клей, ни купюры с президентами, разве что на чёрном рынке найти чужое, уже не бьющееся так трепетно. Витя задумывается о том, что его так же могут разобрать по частям, сядь он, к примеру, в пролетевшую мимо Волгу. от мысли этой передёргивает до коленок дрожащих, и он застёгивает олимпийку почти до конца, оставляя лишь цепочку на всеобщее обозрение. обозревать его цацки тут, по правде, некому — соловьям, заливающимся в сумеречных трелях, навряд ли интересны фенечки ворованные. Витя закуривает, бредя вдоль дороги и поминая свое утреннее возбуждение, которое теперь не скоро его настигнет. слова Космоса крутятся в голове, как на кассете заезженной, что судьба-злодейка вновь на карандаше крутит. хочется доказать, что готов, лечь назло под первого попавшегося мудака — так болезненно, до ненависти, мутнящей рассудок. не сможет ведь, подавится страхом и унижением, требуя прекратить. или чего хуже нос разобьёт, поломает рёбра фарфоровые, порезав чернеющие лёгкие. Витя мотает головой, оборачивается затравленно на светящую ему в спину тачку. облачко дыма растворяется в желтеющем зареве фар, улетая за очередной Копейкой. кроны деревьев лижут небосвод, пряча его от ветра в своём маленьком земном мирке. пугающем, тёмном, неизведанном, но отчего-то таком родном с советской остановкой. наивная юность тихо просит не задумываться ни о чём, кроме автобуса, что прибудет ровно в четыре двадцать. Витя прячет искру зажигалки, садясь на кирпичного цвета лавочку и натягивая рукава до костяшек. болтает ногами в попытках придумать более-менее сносное развлечение на ближайшие часов пять. последняя пластинка клубничной жвачки отправляется в рот, лопаясь розовым пузырём на губах. и в его возрасте, наверное, нет ничего постыдного в том, чтобы запить с местными алкашами, или же вовсе с бомжами и маргиналами скорешиться, жаря украденную тушёнку на костре. Витя не знает из какого фильма помнится такой бред обдолбанный, но на всякий случай оглядывается в поиске приключений. его облапанная в метрополе пятая точка, видимо, ещё недостаточно натерпелась, но маньяки с педофилами как назло не хотят вырисовываться чернеющими силуэтами. думается, что неплохой бы заголовок для местной газетёнки вышел: «шестнадцатилетний подросток, брошенный престарелым бандитом, был застрелен в пьяной драке за стакан Ерша». все мысли вновь сводятся к Космосу, и Витя горько вдыхает сигаретный дым, обжигая пальцы смятым фильтром. бычок летит под ноги с такой же злостью, с какой швыряется в догорающий мангал опустевшая пачка мальборо. краснеющие угольки лижут серебристую фольгу, просятся наружу, чтоб сожрать заживо всё деревянное. Космоса же жрёт изнутри чувство вины, которое так подло вылилось из агрессии и страха за бизнес подпольный. в какой-то момент он успевает дойти до невозвратной конечной, приписав пацана, так бодро спиздившего его сердце, к тайным агентам бывшего КГБ. но этот бред испаряется так же быстро, как градус коньячный, оставаясь правдой вычерченной. он признается — пусть запоздало, не вслух и лишь себе одному в чувствах уязвимых. понимает, что в Вите нет ничего загадочного и манящего, он прост как пять копеек. искренне непосредственный, с ещё не разбитыми очками-сердечками, через которые он на весь этот мир прогнивший смотрит так открыто и радостно. общепринятым идеалом тут явно не пахнет, и узнай отец о связи порочащей, то обязательно бы слег с инфарктом. и смешно — или же страшно, — должно стать с того, что сними он в том блядушнике девку на пару лет Витьки моложе, то только присвистнули бы коллеги по криминалу. быть может, чуть не одобряюще, а может с намеком на салфетку с неровным росчерком адреса. — Гумберт, блять, — цедит, роняет взгляд вниз в злости на придурка с именем греческим, а вовсе не на пацана с завитушками пшеничными. роняет, и горько становится — смотрит, трогает несмело фенечку плетёную. и пусть они не в Америке пятидесятых, но по закону жанра, Гумберт не должен бросать в одиночестве обиженную Лолиту.