Абсурд

ненависть. глупая, жгучая, отравляющая всё, гребущая под себя руками чёрными. и ладно бы другому предназначенная — делов-то на пять минут, и останутся лишь кулаки зудящие да выбитые зубы в красной краске. хрустит по асфальту, по дорогам и тропинкам, белым снегом припорошенным. Космос вдыхает морозный воздух, позволяя тому ворваться в комнату и разогнать бумажных птиц из купюр забугорных. и пусть винят в неуважении к деньгам те, кто за пределом прожиточного минимума. ему плевать и на них, и на других, и на весь мир прогнивший. пальто кашемировое согреет лишь тело, но не то больное, покрывшееся давно корочкой, а после в кровь растерзанное ледоколом солнечной улыбки. курит уже третью, не в силах остановиться или подумать о здоровье — стоп, хватит. уже додумался, смыл всё страшное, притягательное, забыл номера телефонов и разбил навороченную Моторолу об стену. до звона, до ненависти по вечному кругу жизни, и ему бы разбиться вместо сердца чужого. так будет проще, понятнее. ведь куда легче похоронить кого-то под еловыми ветками и крестами позолоченными, чем погладить чёртову рубашку. Космос уже прожёг одну, когда-то им любимую. синюю такую, местами нелепую, с её этими тёмными на контрасте пуговицами, провонявшую сладковатым парфюмом. и он костьми лечь готов, а если надо — на колени и лбом об ботинки лакированные. лишь бы не называть больше чужим, не видеть глаз разочарованных, голубых, бездонных. словно он поэт грёбаный, а Витя — незаконченная трагикомедия. кричал ведь, бил кулаками, марал в песке самодельного тира, а потом простил. вот так просто, будто и не было этого бесконечного молчания и сухости деловой в телефонных разговорах. Космосу иногда страшно становится оттого, насколько Витька сильный — и имеет ли право называть его так по-свойски? когда плачет под автоматной очередью, сползает на снег, молится неверяще богам и шлёт всех нахуй. и пускай когда-то позволял себя уронить на простыни советские, принимая грубость рук, потопленную в нежности духовной. сильнее его, но не морально, а значит — пустое. Космос тогда предал, променял на наркоту хрупкое доверие и свою душу, что пришлось выменивать обратно срывами и выблеванными лёгкими. он не гордится, тут ведь нечем, но тихо брошенное им: «прошу позволь мне», всколыхнуло что-то в переклеенном алкоголем сердце. и Витька позвонил — неожиданно, всего с пару часов назад. назвал лишь адрес и время, да неловкое, с каплей уязвимой надежды: «приходи если захочешь». Космос хочет, подрывается, прожигает последнюю нормальную рубашку, годную для блядушника безымянного. название у него, конечно же, было, но какое-то неброское, странное, вроде караоке «Клубничка». для июньских ягод и ночных бабочек ещё слишком рано. или уже очень поздно — не разобрать в мелькающих огнях центра. таких ярких, что хочется за пульс схватиться, убедиться в собственной вменяемости. Космос бросает бычок в урну, сворачивая с многолюдной Тверской за стайкой шумных подростков. они тоже такими были когда-то давно, быть может, в другой, беззаботной жизни. а потом разбились, погибли под обстрелами на чьей-то даче, размазались по трассе. и больше ничего, лишь зима вечная и иглы в замерзших пальцах, так трепетно жаждущих тепла. не от шлюх продажных, и не от кофе с градусами, а ласкового, человеческого. точнее, одного из семи миллиардов сплошного мусора. и убить готов, скажи так кто-то про Витю. безликие номера домов уводят в подворотню через арку и в колодец, на манер Питерских, разве что в масштабности выигрывающий. ярко-малиновая клубничка бликует неоном на выпавшем снеге, слабо фонит музыка из полуподвального заведения. у Космоса внутри все замирает, скручивает, будто он на первом свидании, а девчонка как минимум королева школы. но не девчонка и уже даже не мальчишка, не тот пацанчик с невинно хлопающими светлыми ресничками базарит о чём-то с охраной, громко смеясь. бежевое пальто с массивными подплечниками слабо развевается на ветру. пальцы, перстнями окольцованные, что-то активно разъясняют. Космос не смеет подойти, вторгнуться так нагло в жизнь, им же самолично разрушенную. но Витя словно чувствует, оборачиваясь и расцветая в улыбке — адресат ранен и убит. — здарова, Кос, — жмёт руку, обнимая по-братски почти что. а больному, измотанному разуму кажется, что на долю секунды подольше. не размениваясь на формальности, тащит за собой знакомиться к мужику бритому, в дешёвой кожанке. и так жалко до одури перебивать отпечаток тёплой ладошки этой грубой, ненужной. но Космос не может иначе — податливо перекидывается парой слов с охранником под одобрительной лыбой своей угасшей звёздочки. — твой новый друг? — без ревности, лишь с любопытством искренним, как только они по лестнице спускаются, по дорожке ковровой. и больно понимать, что не помнит он ни шарфика шёлкового с краснотой огурцов, ни клуба этого, изученного вдоль и поперёк чужими шагами. неровными, пьяными, и страшно думать, что дрожащими после скорого удовольствия в толчке. — Васька-то? да по пивку пропускаем иногда. у него одна история другой хуёвей, и всё никак они не кончаются, — Витя поправляет зализанные волосы, скидывает гардеробщице своё пальто дорогущее, прося вместе с чёрным повесить. у Космоса щемит мимолётно — когда-то зелёный плащ так же уютно прятался под его кожаным в прихожей. — знаешь, порой кажется, что он уже откровенный пиздёж мне в уши ссыт. давай к бару, а? думается, что Витя сам ведь схож с наркоманом, стоит в поле зрения стекляшкам с янтарным содержимым блеснуть. динамики звенят в перепонках, а розово-фиолетовые софиты падают на полупрозрачную ткань чёрной рубашки. и пусть хоть разденутся догола танцовщицы в клетках — Космосу плевать. он готов отдаться прям здесь от одного лишь осознания, что через это тонкое непотребство видны очертания аккуратных сосков. — я тебя угощу, — попытки не пялиться терпят крах, прикрываются дорогим бумажником. Витя просит у бармена нечто неизведанное и, слава Богу, хоть не «Голубую лагуну». лицо прячет — ему приятно, трепетно. и даже обидно, в какой-то степени страшно от осознания, что сколько ни искал тепла в объятиях других, всё не то было. Космоса ни выдернуть, ни выжить из души болеющей дорогим шёлком мятых простыней. и так просто было поддаться соблазну, манящему сесть в Мерс с прямым рейсом до квартиры на Арбате. Витя тогда играл в скромность, задёргивая шторы и глуша свет, лишь бы не помнить, не видеть те же пейзажи, что расцветали в далеком союзе. тогда на нём была кепка козырьком назад и ни копейки в кармане, лишь леденцы лимонные — тогда он был счастлив. не хочется чувствовать, и лучше забыться в случайных связях, чем позорно утирать слёзы на полу в прихожей. и плевать уже, у кого Марс в Венере, а кому зима вечная на судьбе написана. тоскливая, тленная, жгучая, как водка в стакане. Витя отпивает коктейль, роняя каплю на барную стойку, а следом в неё своё разбитое амплуа. «как дела? чем живёшь? под чем был?» — виделись уже сегодня. — хочешь потанцевать? — приходится орать лишь ради музыки крышесносной, ведь ради чувств возвышенных голос уже давно сорван и избит деревянный шкаф в порыве злости. сейчас Вите легко, разве что волнительно чуть, но алкоголь умело притупляет всё нежелательное, земное. — с тобой — да, — Космос выпаливает это прежде, чем разум хватает сердце в железные тиски. но поздно уж, когда в голубых глазах растекается сожаление. не о настоящем, а о прошлом, таком ярком и ещё не остывшим. жжётся на ладонях мягкая ткань белого джемпера — Витя обещает простить себя за глупое желание прикоснуться, будто Космос сам не в состоянии на танцпол выйти, его под локоть вести надо. диджей сваривает музыку воедино, а свет ложится покрывалом, вспыхивает красной краской на щеках, меняясь на сине-зелёный, бордовый, розовый. им не пятнадцать, и это больше не приставучая C.C.Catch, а мир стёр в прах юную наивность и веру в светлое будущее. теперь — рэкет, алюминий, крошка на фасаде белого дома и белые дороги песка под колёсами. а на судьбе кривым росчерком подписан смертный приговор. Космос вдруг мимолётно осознаёт, что больше нет никакого: «всё впереди». пройдены уже перекрёстки, а их летнее солнце превратилось в холодный февральский закат. земной шар неумолимо катит дальше, и как не цепляйся — не выйдет. Витя поднимает руки вверх, прыгая под орущие колонки, будто ему снова девятнадцать. и нет бригады, машины, как у Майкла Джексона, заляпанных кровью рук. есть только он, Космос, и малиновый рассвет на крыше панельной девятиэтажки. но реальность продолжает зудеть над ухом излюбленной попсой из заграничных дискотек, а мальчика под порошком больше нельзя любить, просто противопоказано. Вите плевать на это, как и на все предупреждения о вреде алкоголя и сигарет — он-то знает, разгадал уже загадку. что бы ты не делал, как бы не старался быть хорошим, правильным, вычеркнуть из жизни все блестящее и заманчивое, судьба найдёт, чем проколоть хрупкий шарик непоколебимости. и это ёбаная русская рулетка, так кстати и патриотично названая — в неё невозможно выиграть. когда-то придёт конец им, бесконечным отчётам, чёрной бухгалтерии и целой эпохе длинною в десятилетие. на ней поставят крест, как на рухнувшем союзе, снимут шляпы и узаконят малиновые пиджаки за красными стенами. а на их могилах поставят кресты и гранитные памятники, что б больше никогда не принести цветов. и когда Витя понимает эту простую истину, то с плеч валится груз за всё содеянное и только предстоящее. нет смысла сдерживать рвущееся в тёплые объятия сердце, ведь они сами закончатся так скоротечно, как водка с соком в гранёных стаканах. и если душе суждено разорваться на части — пускай. ночная Москва в ритме вечного праздника играет музыкой, пляшет огоньками на диско-шаре, пока пол чуть липнет под подошвой лакированных ботинок. Космос выдыхается, краснеет, и жаль, что не от смущения, после просится на перекур. ему бы розы белые и на капот Линкольна, под восхищённый взгляд любимых глаз, но настоящий и живой Витя разом глушит все воспоминания. так отчаянно не хочется уходить, и не потому, что вечеринка такая крутая, по правде, диджей сегодня полный отстой и малолеток набралось больше положенного. но дома пустота, а тут лишь холод под распахнутым пальто и снежинки на кисточках мягкого шарфа. пахнет приятно, терпко, чужеродно. Витя позволяет себе стрельнуть сигаретку такого забытого красного Мальборо, хитро умолчав о своей жёлтенькой пачке, карман греющей. и судя по улыбке лёгкой, Космос уловил враньё в глазах с искорками, а может, просто о своём чём-то думает — звёздном. — пойдём в кино? завтра, — звёзды оказываются из плоти и на ковровых дорожках цвета крови, а выдуманный аромат солёного попкорна заставляет желудок жалобно заурчать. — завтра я как раз свободен, — набивает себе цену, будто не готов сорвать все миллионные сделки, спалив вдобавок весь «Курс-Инвест» ради тупого боевика с нелепыми героями. из Витьки-то актёр явно получше выйдет, подраматичнее. а Космос улыбается искренне и поэтому, как дурак, роняя пепел на полы чёрного зимнего пальто, пока внутри расцветает весна с прозрачно-голубым небом и растаявшей тучкой. таким же, как та майка, в которой Витька в любви смущённо клялся на мизинчиках, обещая «навсегда». как чёрная рубашка и выстраданное, верное, вымоленное на немой исповеди прощение.