Абсурд

Феномен пацанской гордости в философии не изведан, его, по факту, и вовсе не существует. Есть лишь понятие достоинства — звучит красиво и возвышенно, но по закону человеческой сути сводится всё к тому приземлённому и между ног находящемуся. Гордость же это другое, неосязаемое, и пусть она «пацанская», то вовсе не значит, что к полу привязанная — это нечто скорее стереотипное, заставляющее в шумной дворовой компании включать реп вместо попсы сопливой. Признаться честно, Витя любит репчик — американский и русский, и попсу тоже любит. И сердце у него тёплое, даже горячее, бьющееся так отчаянно и трепетно в свои лихие двадцать. А ещё Витя любит Космоса и цветы, и первое без второго не работает. И не узнал бы он никогда, как приятно прижимать к груди завёрнутый в целлофан букетик из роз и ромашек, вдыхать запах и чувствовать проступающие ямочки на щёчках — так выглядит влюблённость, детская и наивная. Но началась эта череда выхода за рамки не просто и безоблачно, скорее каменисто, с запахом солений вперемешку с подгнившими кабачками. Тогда — Космос мрачной скалой ответственности за чужую сохранность расчерчивал хмурое небо. Москва держала под собой не только башни кремлёвские, но и подворотни зассанные, в которых жизни побольше, чем во всей этой мишуре праздничной, туристической. Хотя, чего уж греха таить, гонять с орущими колонками под кирпичными стенами развлечение неплохое, излюбленное, словно они золотая молодёжь. Витя ей не был ни разу — он скорее фольга позолоченная от дешёвого шампанского, но ни один придурок на Волге не срывал так голос, высунувшись в окно по пояс. Космос ржал, хватая за драные на колене джинсы, сваренные ими же в кастрюльке. Безбашенная юность неслась мимо Белого дома, мимо мёртвых, в камень облечённых. Пчёлке было плевать глубоко и на Пушкина, и на Моцарта — настолько честно и откровенно, что притягивает сильнее, чем все заучки начитанные, вместе взятые. Зато стоило повеять ценностями материальными, как голубые глаза засияли счастьем и безденежьем, заставляя бежать вприпрыжку к фарцовщикам. Там, за многолюдными рядами рынка, прятались от ярого патриотизма жёлтые пачки с верблюдами и костюмы пёстрые — не деловые удушающие, не дорос ещё, а спортивные, «клёвые». И пока Витя на картонке крутится перед зеркалом замызганным, затягивая неподходящие по размеру штаны на талии, Космос успевает слинять по-тихому, надеясь, что без его ценного мнения обойдутся. И причина этому была серьезная — неделя. Ровно неделя, как они пьяные сыпались на ковёр, и в признаниях, целуясь неумело и стукаясь зубами до улыбок довольных. С тех самых секунд они имели полное право называть друг дружку «мой парень», неловко переплетая пальцы под покровом ночи. Влюблённая душа рвалась ухаживать, как в фильмах девчачьих и песнях про родную и единственную. Космос пока что не дошёл до того, что б отобранными у малолеток мелками писать на асфальте имя любимого, поэтому решает ограничиться незамысловатым знаком дружбы и любви. Перекошенная вывеска приводит в палатку с блаженного вида женщиной да и неудивительно это, когда весь день над пионами чахнешь. — Берите розы, — дама вертит в руках ярко-зелёный листочек, подпирая щёку рукой. — Девушки их любят. Космос медленно кивает, лелея надежду на то, что его быдловатого вида солнышко не воспримет это как посягательство на мужественность. Всё же цветы принято нюхать носом, а радоваться сердцем, а не прочими органами. Заботливо завёрнутый букет с голубой ленточкой аккуратно устраивается на коленках, как только хлопает дверь Линкольна. И хочется верить, что Витя не потеряется в лабиринтах Рижского. Сигарета тлеет и сыпется пеплом с открытого окна, крылатыми самолётами летят галдящие вороны. Где-то за забором стучит колесами электричка, и так не хочется отпускать ускользающее по тропинкам лето. Магнитола рвётся на части голосом похороненной под отелем «Челси» судьбы, когда между разномастных и таких серых людей возникает силуэт. песок из-под кед пылит новенькие спортивки, олимпийка явно на пару размеров больше и так гордо светит тремя полосками. Витя пародирует манекенщиц, после выплёвывая догоревший бычок и падая на переднее пассажирское. Пацаны порой шутят, что он себе место пожизненно приватизировал, но предусмотрительно не стремятся завалиться. Светлые ресницы подрагивают, губы дёргаются под давлением приятных комплиментов, а взгляд падает к кулёчку. — Это тебе, типа, — спохватившийся Космос кашляет в кулак, как-то совсем не киношно тыча красными лепестками в момент покрасневшие щёки. Витька на первых порах хочет сказать многое, начиная от: «я ж не девчонка», и заканчивая: «хорошо, хоть не две». — Спасибо, — единственное на что слов хватает, и оно выходит такое до одури уязвимое, что даже страшно становится, совсем чуть-чуть. И глупо, чего бояться-то? Они вместе и огонь, и воду, и, слава богу, хоть не трубки медные. Но это новое, неизведанное ещё, но Космос, видать, в сапёра поиграть решил. Продолжилось всё так же внезапно, как и началось — с банальной ночёвки, вот только без сигнала и предупреждения. Витька хлопает заспанными глазами, кутаясь в плед, под которым одни лишь белые боксеры и даже цацек излюбленных нет. Смотрит на сгорбленную скалу в кожанке чёрной, такой же, как и брови печально изогнутые, и настроение мрачное. Смотрит и пропускает, предлагая свою уютную постель, горячий чай с малиновым вареньем и безлимитные обнимашки. Родители бы всё поняли и простили, но у них под веками десятый сон и будильник на шесть. Витя снимает чайник с плиты до того, как засвистит советская посуда сиреной, разбудив даже соседскую собаку. Сыр с хлебом режутся кое-как — криво, толсто, скошено. Но не на конкурс кулинарный же, а всего лишь в комнату соседнюю, дверь захлопнув. Замечает не сразу, а потом столбом застывает, потому что по дурости забыл компромат в шкаф запихнуть. Космос пространственно смотрит в стену, полулёжа на кровати и подушку под спину подложив. знает, что Витя разрешил бы, такая наглость у них взаимная, с грязными кроссовками на приборной панели. Пальцами жамкает «компромат» в виде котика плюшевого, рыженького такого, пушистого, с глазками зелёными. И кажется, будто всё равно ему на чужое треснувшее в душе пацанство и страх, тяжёлым комочком давящий на лёгкие. Витя не хочет, что бы над ним смеялись из-за детской привычки, внушающей безопасность и спокойствие. И если кто другой заржёт, то непременно в глаз получит, но только не Космос — его одарят взглядом разбившихся зрачков-сердечек, похолодевших, а потом гроза Рижского рынка просто-напросто разрыдается, запершись в ванной. Миф о том, что мужики не плачут, давно был разрушен в Бирюлёвской двушке. Веснушчатые плечи не раз содрогались под одеялом, по щекам текли солёные слёзы, а Витька тихо скулил и хныкал в многострадального кота, иногда заменяя его на подушку. И ему не было стыдно, ведь день выдался тяжёлым, какая-то шпана обозвала «придурком», а самого улыбчивого чувака в фильме задавило бульдозером. И то ли аура у игрушки такая, то ли не перевернулся на Арбате грузовик с мороженым, но Космос совсем тускнеет. — Я с отцом разосрался. Можно остаться? — вот такой вот двухметровый ребёнок, сгорбившийся в углу кровати с жалобным взглядом, полным надежды. — Спрашиваешь ещё, — будто бы кто пустит этого наивного в три часа ночи шляться в убитом настроении по прохладному и дождливому сентябрю. — Тебе штаны надо или ты так? — Я как ты, — напоминает о чужой наготе, прикрытой пледом и трусами, через которые трогательно видны очертания самого ценного. Космос обещает себе не смотреть на порозовевшие щёки, стаскивая всю одежду вплоть до домашних семейников в которых спать собирался, пока ещё всю душу вытрясти не успели. Поначалу это была невинная манипуляция, но отец не рассчитал силу юношеского максимализма, говоря, что бы тот цирк прекратил в отношении его молодой пассии или шёл на все четыре стороны. Космос и пошёл, только ему столько не надо, одного адреса с цветастыми постерами на стенах и тёплым подбадривающим жужжанием хватает. Витя устраивается под боком, заботливо укрывая своего доигравшегося в независимость мальчика, трогает пальцами тёплую кожу. Космосу не дают долго мёрзнуть, крепко прижимая к себе в желании согреть и защитить от всех невзгод этого жестокого мира. А в мыслях совсем невинных уже рисуется совместный завтрак, потушенные о подоконник окурки и радио «Шансон», играющее внешним фоном. Вите немного стыдно за сплющенного между ними котика, которого Космос не пожелал выпускать из рук да так и заснул, получив поцелуй в намокшую макушку и осторожные поглаживания по спине. Им нравится вот так, без стонов кинокартинных и грубости пацанской, которая, конечно же, проскальзывала местами в силу менталитета, но гораздо реже, чем в посиделках дворовых. Иначе в чём смысл, если даже наедине с самым близким человеком нельзя побыть самим собой, местами нелепым и чересчур нежным? Именно по этой причине наутро, после всё тех же криво нарезанных бутеров и крепкого чая без грамма градуса, Космос уверенно берёт своего Витьку за руку, ведёт по безлюдным дворам. В метро приходится отпустить — досадно очень, и он себе клянётся, что однажды купит поделку дяди Токарева и перестреляет всех, кому не понравится их любовь взаимная. Не знает ещё, что Вите-то море по колено, и мама в курсе уже как пару недель, души не чаявшая в единственном сыне. Только по голове погладила и сказала, что подстричь бы его надо, а то на домовёнка Кузю больно смахивает. И подстригла, отчего пшеничные завитушки сильнее распушились, превратившись из обещанной прилизанной карешки в одуванчик, который Витя запихал под кепку. Потому что это только для близких, а глупым и серым людям в вагоне вовсе не обязательно видеть нечто большее всё того же спортивного костюма и белых кроссовок. Выходят на Лубянке, мимо патрулей в погонах и субкультурников размалёванных, к красноречивому «Детский мир». Витька возмущается совсем не в детских выражениях и проходящие мимо мамаши уши прикрывают любопытным детям, ругая бескультурную молодёжь. Космос им вслед обещает воспитать неуправляемого подростка, получая по плечу ладошкой и складываясь от смеха дружного. Витя чересчур быстро забывает про надуманную взрослость, заинтересованно поглядывая на всё разноцветное, мягкое и очень хорошее, в кучу сваленное. — Это ты, — и лыбится ведь, беря на руки самого жирного воробья. Космос обижается недолго, выцепляя двумя пальцами нечто невнятное из-под плюшевых мишек. — Тогда это ты, — вязанный полосатый комок на верёвочке размером с абрикос заставляет Витю надуться, прижимая к себе игрушку. — Хочешь? — Пчелу? Не хочу, — продолжает смотреть недовольно, а Космос только сейчас замечает, как того прыщами обсыпало. От этого любви не убавится, но переживать ведь потом будет, жужжать печально в трубку. — Воробья, — видит же, как внутренний Витькин ребёнок радостно в ладоши хлопает и просит заботливого взрослого купить нового плюшевого друга. Космос не взрослый ни разу, но хочет верить, что заботливый, любит ведь всем сердечком, взволнованно бьющимся. — Я чё мелкий? — Витя без боя с внутренними принципами не сдастся, сам не зная, для чего они нужны и кем придуманы. Загадка мироздания задвигается на полку к скучным заумным мыслям, ведь какая разница, когда такое сокровище предлагают. — Хочу. И зыркает с вызовом, огоньком задорным в глазах, таким любимым, и думается, что вечным. Что не потонет в разочаровании, усталости от жизни поднаскучившей, от которой впору в петлю лезть. А Вите в петлю нельзя, у него на лбу «солнышко» написано большими печатными, жаль Космос не поэт и не художник, не сможет ему тысячу песен посвятить. Он и не академик ни разу, так — смесь шпаны с золотой молодёжью, просаживающий кровные отцовские и сжигающий весь бензин по дороге в Бирюлёво. Только бюджет в связи с разборками драматичными чутка подсократился до последних смятых купюр, и в голове зреет план по взятию собственной квартиры. у Пчёлы можно даже не спрашивать, он за любой движ кроме голодовки, а в холодильнике Холмогоровых наверняка деликатесы заморские завалялись. До кассы не доходят — Витька лезет в цветастый паровозик, сложившись в три погибели и ногу в белой кроссовке закинув на окно. Космос совершенно точно уверен, что их выгонят, ведь терпеть такой беспредел просто невыносимо, особенно протяжное: «ту-ту». — Кось, залазь, — хлопает по свободному участку жёлтой скамейки, словно пикапер на Бэхе, предлагающий подвезти и кое-что ещё. Космос не уверен, что не повёл бы себя как наивная студентка, предложи ему такое парень с пшеничными завитушками на стареньком жигули. Ему абы кого не надо, надо что бы шесть букв в имени и фамилия жёлтая в чёрную полосочку. — Нас выпрут, — констатирует факт, а у самого лишь нога влезает и то до конца не сгибается. Витю это расстраивает, он кататься хочет и напоминает себе попроситься за руль, как только раздолбанный по пьяни бампер обратно прикрутят. Хочется, что б на коленки посадили и научили, как когда-то они учились целоваться друг на друге по всем укромным углам, включая промёрзшие зимние подъезды и балкон квартиры Белова. — А мы будем как Сид и Ненси! — непонятно к чему и зачем, и Космос крестится внутренне — не дай боже ему шприц по вене, а его солнцу в потрёпанной косухе нож под сердце. Но рокерская кожанка бы ему пошла, с нашивками и значками любимых Sex Pistols, под волосы в красный крашенные. Лезущий в голову бред туманит здравый смысл, а кассирша уже пальцем манит последние бабки из кармана. Смотрит на пальцы наманикюренные, на Витьку, счастливо к себе воробья прижимающего. Девушка их за идиотов не считает, она такого же хочет — вертит в руках пчёлку-брелок да в лапу отдает. А Космос под издевательский и отчего-то смущенный взор голубых глаз понимает, что купил совершенно случайно. Не оправдывается, не по-пацански это, и не женатики пока что престарелые, что б фотку в бумажнике таскать. А хочется Витьку всегда под боком держать, даже в таких опасных делах как взлом трёшки на Смоленской под счастливым числом. Добираются на метро, собирая взгляды, звонко разбивающиеся о суровость московской провинции из-под ресниц светлых. — Может, ты позвонишь? А то вдруг дома, — сидят на лестнице, как разбойники малолетние, Космос — шёпотом. — Пусть батя думает, что я умер. — Сплюнь! — Витя хлопает по плечу, искренне волнуясь за своего парня, вокруг которого чёрные кошки и так хороводами танцуют. Космос шугается, без шуток сплёвывает в пролет — провожают. — Стопудово просёк уже, что у меня кантуешься. Не может не согласиться и по итогу вдвоём идут, тычут ключами в замочную скважину наперебой в попытках совладать с советским механизмом. Дверь наконец поддается с тихим скрипом, впуская в хоромы царские. Витя поражался сначала, а потом привык, в классе третьем так. Сейчас вместо потолков с лепниной его больше собственное отражение в начищенном до блеска зеркале влечет. Вопреки надеждам его вновь обсыпало прыщами — на лбу, щеках и подбородке. В груди разгорается детская обида на маму на то, что заставила лицо умывать дегтярным мылом, убеждая, что это поможет. — Пчёл, я заначку свою нашёл, — радости Космоса нет предела, он стряхивает пыль с рулетика бумажных купюр. Всё же закинуть их под кровать было не самым лучшим вариантом. — Я стрёмный, — Вите в данную секунду срать кристально на чьи-то сбережения, потому что на новое лицо их не хватит, разве что старое обклеить как папье-маше и дырки для глаз проковырять. — Не неси хуйню, — Космос в комплименты не сильно умеет, поэтому в макушку целует, шепча о том, что шмель его — произведение искусства, и пусть горят в аду все, кто посмел сказать иначе. Вите никто такого не говорил, иначе бы уже в Склифе с переломом рёбер лежал. Он мальчик взрослый, сам так решил. И пусть Космосу его решение не нравится ни разу, но видит же, что Витька загоняется и меркнет солнечная улыбка с ямочками. Ему самому до прыщей пубертатных дела нет, он каждый поцеловать готов, получив погоняло извращенца. Но словами тут не поможешь, и он бесцеремонно врывается в родительскую комнату, без зазрений совести сгребая с трюмо все баночки с кремами и масками. Надька обойдётся, ей и так уже ничего не поможет, если только переезд в другой конец страны подальше от четы Холмогоровых. В шкафу находится пакет, куда летят шмотки и розовые скрабы с ионами серебра, а Космос, словно бывалый наркоман, с вороватым видом уводит свою «Ненси» из квартиры. Снова метро, пролёты облезлых подъездов, половик под хохлому и прохладный сентябрь под олимпосом. Даже воздух пахнет по-осеннему — пожухлыми жёлтыми листьями и зеленеющей ещё травой, пытающейся удержать неуловимую юность. Думается философски, что им такими молодыми навечно быть, разве что с налётом усталости на глазах, и смерть с косой не разлучит сцепленные пальцы. Сидят на постели среди разбросанных подушек и плюшевых зверей — по пацанскому молчаливому совету было принято, что обнимать кого-то мягкого необходимо для жизни. А ещё то, что в масках для лица нет ничего позорного и мужское достоинство не отвалится, а сиськи не вырастут даже если есть капусту. — Написано: «с экстрактом крапивы», — Космос вертит зелёненькую баночку в руках, обещающую чистую кожу и природное сияние. в голову лезут мысли о радиации на Чернобыльской АЭС, заставляют брови хмурить. — Ну его нахер, — Витя морщится, будто ему нечто плохое и вонючее подсовывают. — Колоться будет. — Кто? — Космос смотрит непонимающе, только что вернувшись из красочных картинок с багровым заревом. Доходит медленно, вместе с тычущим в крышечку пальцем. — Пчёл, ну вот чё ты? Оно же консервированное! Видел бы кто это со стороны, то обязательно покрутил пальцем у виска, обозвав идиотами. Но они себя не видят, разве что в зрачках-сердечках напротив. — Тогда ты первый мажешь, — Витя ставит ультиматум и баночку открывает, даже согласного кивка не дождавшись. Ему не то что бы страшно, ради избавления от ненавистных прыщей готов и в настоящую крапиву залезть, но перспектива облапать лицо Космоса слишком завлекает. — Ну что, жжётся? Заботливо интересуется, размазывая зеленоватую субстанцию по лбу — аккуратно, еле дотрагиваясь, не желая боль причинить. Космос головой мотает отрицательно, а потом смешно глаза жмурит, когда пальцы спускаются на нос. Витя берет в ладошки обе щёки, наляпывая как попало, но зато с любовищей безграничной. Жужжит о том, что если ему и это не поможет, то он сделает пересадку кожи — по зомбоящику такое видел. — Откуда? С задницы? — Холмогоров-младший давит нехорошую ухмылочку, даже глаз приоткрывает, лишь бы на потонувшие в румянце веснушки посмотреть. — Ой, да иди ты, — не обидно, оттого и выходит беззлобно, с лёгким тычком в плечо. Космос уже чувствует на себе все прелести прилипшей Надькиной маски, когда ему отдают в руки баночку, доверчиво глаза прикрывая. И хоть это уже в порядке вещей, иначе не сопел бы Витька под боком, но всё равно так волнительно каждый раз. Смесь глины непонятно с чем ровными мазками ложится на обсыпавшие точки. Космос и правда старается сделать правильно, и, судя по довольной улыбке, процесс идёт как надо. А Витя вдруг забывает о всём бренном и земном, слыша за окном лязги соседского карбюратора по асфальту и визги детей. Ему так хорошо в их номере на двоих, к сожалению, никогда не женатых. И пока другие топят за политику, пока прогорают предприятия и летят три полоски над домом советов, а люди строят из себя взрослую серьёзность — они целуются в плеске апельсинового заката.