Ром с привкусом безумия

      В предрассветном утре солнце ещё не встало, и комната оставалась погружена в полумрак. Стид неотрывно глядел в окно. Сон не желал возвращаться с того момента, как он резко открыл глаза и обнаружил себя на кровати полураздетым в объятиях сопящего Эдварда. Стид не мог точно сказать, что именно разбудило его в тот миг. Точно не кошмар. Что-то другое, чему сложно подобрать объяснение. Возможно, он просто отдохнул как следует. Нервная система пришла в норму. Однако в сон его клонило так, словно он не спал трое суток, но как Стид не силился закрыть глаза и снова уснуть, не удавалось. Оставалось предаваться полусонной бодрости, в которой казалось, не было сил даже не то, чтобы держать веки открытыми. Даже мысли полнились пеленой тумана. Их словно бы не было. Только пустота, граничащая с ощущением блаженной неги.              Сквозь неё отчётливо пробивалась усталость от всего, что успело произойти. Будучи в Лондоне, Стид узнал, что его возлюбленный за решёткой, отчего сорвался с места, ни о чём абсолютно не думая, лишь бы помочь. Его стремления оказались тщетными, и возлюбленный, оказавшись в плену психического расстройства, его не только не узнал, но и возжелал убить. И хоть он этого в результате не сделал, списав всё на какую-то привязанность, стоило Стиду узнать, что его любимая и единственная дочь в плену психопата, исполнившегося глупой и никчёмной праздной мести, его же возлюбленный отказался с ним ехать, чтобы просто быть рядом. Не оставлять в трудную минуту. И даже так… Стид во второй раз ринулся спасать его, когда узнал, что тот опять попал в переделку. В Лондоне Стида поджидал свой маньяк, во Флориде же рядом с Эдвардом оказался другой. И несмотря на все эти сложности, на шторм, выстрелы и болезни, настоящий Эдвард всё-таки смог проснуться. Стид до сих пор задумывался, не приложил ли тот психопат его хорошенько по голове, в буквальном смысле выбив из него Кракена.              И всё же… финал всего этого действа оказался для Стида слишком выбивающим из колеи. Сперва ему показалось, что такая боль, что он испытал в миг, когда Иззи произнёс непредвиденное «Боннет», настолько сильна, что убьёт его сама по себе, без пули и лезвия. Потом всё его сознание затопил сплошной поток эмоций. Он хлестал через край, как фонтан из пробитой в дне лодки трещины. Вместе с ним перед глазами мелькали воспоминания. Одно за другим. В каждом из которых отец причинял ему боль. Раз за разом. Как сильно ни любил его Стид, ни желал стать для него тем самым лучшим, он всё равно получал от него лишь удар за ударом. Сперва Стид не поверил. Потом разозлился. Когда Эдвард догнал его на берегу, Стиду казалось, если бы он был тем самым достойным сыном, каким отец всегда хотел его видеть, этого бы не случилось, а значит, возможно, он сам во всём виноват… Потом ему показалось, что, когда он вернётся в Лондон, отец скажет, что Иззи всё-таки соврал…              Но стоило ступить на землю из самолёта, Стиду показалось, что эмоции в нём… просто закончились. Они больше не находились под глыбой льда, до которой хоть было и тяжело, но можно достучаться. Они не похоронены, не забыты. Стид не игнорировал их, стараясь подавить всеми силами, что вызывало сплошное раздражение. Как только Стид глянул на серое небо Лондона и его заливающий дождь, он вдруг понял… Их просто. Больше. Нет. Их неоткуда брать. Если он ещё цеплялся за их остатки, покорёженные и изорванные в клочья, но остающиеся кровоточащими ранами, теперь… Не было ничего. И в этом заключалась какая-то особая лёгкость… Не нужно больше страдать, не нужно испытывать боль. Она не будет разрывать на части, не будет кошмаров от переживаний. Не будет ничего. Потому что больше нечему болеть.              Возможно, это и помогло ему столь хладнокровно разделаться не только с И Сао, но и самим Бэйнсом. Стид не думал ни о чём, кроме того, что мерзавцы поставили под угрозу жизнь его дочери, когда хотели лишь отомстить ему самому. Это нечестно. Только трусы прячутся за чью-то спину, посылая своих людей делать всю грязную работу.              Предостерегающий и обеспокоенный взгляд Эдварда настораживал лишь слегка. Стид слушал то, что Эдвард говорил. Но не прислушивался. Эдвард говорил о том, что было слишком давно. Ещё в те времена, когда он мог чувствовать. Эдвард от него слишком многого хотел. Однако не выполнить его просьбы оказалось невозможным. Ведь Стид любил его. А значит… не желал огорчать.              Опустив взгляд, Стид осторожно погладил Эдварда по спутанным волосам. Чёрные, местами седые. Жёсткие на ощупь. Сопение мирно спящего рядом возлюбленного в определённой степени успокаивало. Привносило оттенок защищённости. Стида это даже удивляло. Ему казалось, он уже не нуждается в этом чувстве. Что кто-то защитит его. Ему казалось, теперь это его собственная обязанность. Но Эдвард лежал так близко. Обнажённый. Беззащитный. Такой же, каким был Стид, когда Эдвард раздевал его. Касался. Трепетно. С любовью. Шептал на ухо ласковые слова. Похоже, только с Эдвардом Стид по-настоящему мог… расслабиться.              Уехать… Бросить всё. Оставить за спиной. Начать новую жизнь. В голове всё ещё эхом билось предложение Эдварда. Как тогда. Когда Эдвард это уже предлагал. Всегда готов был начать новую жизнь, и что тогда, что сейчас видел Стида рядом с собой. Только что оно… в этой новой жизни? Стид прикрыл глаза. От прикосновений Эдварда не больно. Не противно. Они мягкие, заботливые. Такие любящие. Он бы отдался этим прикосновениям навсегда. Забыл обо всём на свете. И начал новую жизнь. В которой нет ничего прежнего. Боли. Воспоминаний. Злых людей. Звучало, как самая настоящая сказка…              — Сказка…              Стид перевёл взгляд в сторону. Найджел сидел на подоконнике и неустанно бормотал одно и то же себе под нос, как заезженная пластинка, не останавливаясь и уже давно не обращая внимания на самого Стида. В его бормотании изредка различались осознанные слова, но Стид давно перестал прислушиваться. Если не игнорировать Найджела, можно попросту сойти с ума.              Заметив, что Стид вновь обратил на него внимание, отвлёкшись от Эдварда, Найджел уставился ему в глаза. Отпустить прошлое тяжело. Когда оно вцепилось в душу клешнями, а щупальца пытались с корнем разорвать его и утащить в глубины будущего. Отпустить. Всё, что произошло. От самого момента, как Эдвард скользнул пальцами по его спине, выпуская из объятий, и покинул клуб. До того, как Люциус загородил собой Иззи. Предатели. Они повсюду. Даже друзья, самые близкие. Те, кого Стид так опрометчиво запустил в самые глубины своего сердца. Не постеснялись пустить в него пулю.              — Чувство, которому нет названия…              Подставы не закончатся. В том мире, где он живёт, они составляли самую его основу. Интриги плелись, подобно паутине. Прятались монстрами в тенях. Ждали своего часа, чтобы напрыгнуть. Схватить. Растерзать. Не дать ни единого шанса на выживание… Есть только один… Который не обидит и никогда не сделает больно.              Эдвард совсем едва пошевелился и ищуще завозил рукой по простыни, когда Стид медленно поднялся и принялся одеваться. Как будто почувствовал его намерения. Стид наклонился к нему и погладил по волосам. Эдвард успокоился. Не Кракен — изломанная часть, во время шторма вылезшая на поверхность из морских глубин. А тот самый Эдвард, что однажды протянул ему руку. Стид так долго ждал его. С момента, как сел в самолёт из Лондона, пытаясь выкинуть из головы слёзы дочери. С каждым разом, когда наталкивался на жаждущие крови глаза Кракена. Пытался вернуть на путь, с которого Стид моментально сбился. Держал за руку. Был рядом. А ночью пытался стереть все его страхи. Сделать вид, что они могут жить прежней жизнью. Что всё можно изменить. Забыть. И начать заново.              — Новая жизнь… Новый мир…              Накинув плащ, Стид ещё раз оглянулся на Эдварда. Ему понадобилось не слишком много времени, чтобы предаться сомнениям. Оказалось, делать это, когда чувств в груди уже не осталось, гораздо проще, чем, когда те бьют ключом. И решения принимаются почти за считанные секунды.              Стид вышел из комнаты и прислушался. Дети ещё спали. Во всяком случае Стид понадеялся, что ночью они спали, а не слышали происходящее. Стоило подумать об этом ещё в процессе, но… Стид на деле абсолютно об этом забыл. Слишком велико оказалось желание ощутить себя любимым в крепких и заботливых объятиях.              Стоило пересечь порог дома, его встретил серьёзный взгляд помощника. Баттонс нахмурился, внимательно изучая его.              — Боннифация вернулась, — сказал он после того, как не дождался указаний от босса. — Ваша жена в целости и сохранности добралась до города, а там остановилась в доме своего… ухажёра.              — Ухажёра… — гадко протянул Найджел, встав за его спиной.              — Бывшая жена, — поправил Стид без тени эмоций. Когда-то ему казалось, что, если судьба разведёт их с Мэри тропинки, он испытает радость, какой никогда до этого не знал. Но этого чувства не было. Лишь безразличие к её дальнейшей жизни и толика досады. От того, как глуха Мэри оказалась к тому факту, что своим поступком бросает не только его. Впрочем, как они не раз говорили… Ничего из того, что с ними случилось, они не хотели. — И я не желаю, чтобы в будущем она виделась с детьми, общалась с ними. Вступала в любой контакт. Этим стоит заняться.              — Но… — замялся помощник. — Вы уверены, что это хорошая идея? Вы ведь… не всегда можете быть рядом из-за работы. Да и не только работы… К тому же она — мать. Детям они необходимы, какими бы халатными ни были.              — Халатными… Уходящими в ночь и даже не прощающимися…              — Об этом стоило думать раньше, — ответил Стид. — Пока она окрылена мыслью о путешествии с возлюбленным. И, возможно, найдёт с ним общее счастье. Но если однажды вдруг вспомнит, что у неё были дети, раскается и вдруг заскучает… Это не будет поводом просто взять и вернуться к ним. Или, что недопустимо, забрать их у меня. Поэтому я сделаю это первым.              — Это очень радикальное решение. — Баттонс нахмурился. — Вы точно уверены? Вам не захочется… собственных путешествий с возлюбленным? Дети — не игрушка, которую можно периодически отставить на полку ради собственных интересов. Это те, ради кого, порой, стоит забыть о собственных желаниях.              — Неправда… Дети легко становятся игрушками, если их не любить…              — Я прекрасно осведомлён о том, что такое дети, Баттонс. — В Стиде начало просыпаться раздражение. Помощник это явно учуял, но всё же выглядел как тот, кто не собирается отступаться от своих слов. — Начни подготовку, — отрезал он, пока собственные сомнения не пробрались в душу под столь активным напором. — И да… Меня не будет какое-то время. Позаботься о детях, когда они проснутся.              — Я попрошу об этом Бонни, — заметил Баттонс, слишком откровенно выражая своё недовольство подобной просьбой. — У неё на удивление отлично получается, — немного поколебавшись, он добавил: — Если ваш… друг, когда проснётся, решит последовать за вами… Где вас искать?              — Мой друг не должен следовать за мной ни при каких обстоятельствах, — холодно ответил Стид в надежде, что его взгляд отобьёт у помощника дальнейшее желание задавать вопросы и подсказывать советы.              — Я понял… — кивнул Баттонс. Больше он ничего не добавлял. Похоже, уловил непростое настроение босса. Однако, уходя, Стид всё равно чувствовал его прожигающий спину взгляд. Ему даже казалось… его должно уколоть чувство вины. За всё. Но, как и ожидалось, этого не произошло.              Спустившись к машине, Стид назвал Роучу адрес. Дождь прекратился, в воздухе витал запах свежести. Запоздало, уже сев в машину, Стид задумался о том, какая сейчас погода во Флориде. Столь же солнечная, как и всегда, или же и там, под стать его настроению, наконец, пошёл дождь. Вид за окном не вызывал интереса, но мелькающие фонари и деревья отвлекали от мрачных мыслей, что таким же калейдоскопом проносились в голове. Избавиться от них не выходило, и Стид не стал даже стараться. Впрочем, он настолько привык к постоянным размышлениям и терзанию прошлого, что это уже казалось какой-то нездоровой привычкой.              Найджел уселся напротив и покачал головой, привлекая к себе внимание. Игнорировать его становилось сложнее, особенно в тесном пространстве машины. Голос видения стал громче, и Стид принялся высчитывать фонари за окном, чтобы отвлечься. Но как только ему попался разбитый, и от того не горящий фонарь, Стид сбился со счёта.              — Ты можешь замолчать?              — Я — лишь плод твоего воспалённого рассудка, — невозмутимо ответил Найджел, словно не пытался всё это время строить из себя собеседника. — Мои бормотания — это твои собственные мысли, обличённые в реальность столь нетривиальным способом. Ты бы поговорил об этом лучше с Баттонсом.              — Твои бормотания — не реальность.              — Сути не меняет, — хмыкнул Найджел. — Ты ведь знаешь, что нужно сделать, чтобы я исчез. Всегда это знал, просто, как и всегда, боялся признавать. Просто я нужен тебе, чтобы хоть как-то справляться с тем, что ты на самом деле не можешь пережить. Ты ведь слаб. И так лишь пытаешься спрятаться от проблем. Справиться с ними. Кстати… Не думал, как иронично привязался к Эдварду? Его проблемы так схожи с твоими. Его вторая альтернативная сущность мучает его не меньше, чем я тебя. Вы могли бы помочь друг другу. Как он и предлагал тебе ночью. Всего лишь совместная жизнь — и никаких больше проблем. Так почему ты сейчас решил оставить его, вместо того, чтобы прожить то самое неведанное утро, когда просыпаешься в объятиях любовника после первой ночи страсти?              Слова Эдварда вспыхнули в сознании. Как будто он рядом. Уехать. Оставить всё. Начать новую жизнь. Забыть обо всём. Так лучше. Они будут вместе. А вместе можно пережить любые невзгоды.              — Ммм… утренний поцелуй… Объятия… — продолжал наигранно мечтательно Найджел. — Клятвы всегда быть вместе. Ты ведь мечтал об этом с самого момента как надел на палец Мэри тонкое золотое колечко.              — Нет… — ответил Стид, уставившись в окно. — Ты не прав. Вместе может и возможно пережить многое… но точно не всё. Что-то приходится преодолевать самому. Не все проблемы может решить возлюбленный.              — Ты меня убеждаешь в этом или самого себя? Брось, Стиди. Тебе нужно вернуться. Пока не поздно. Собрать детей, взять Эдварда за руку и поехать в аэропорт. Сжечь все свои документы и всё бросить. Это нужно было сделать с самого начала. Ещё там, в «Пиратской Гавани». Вспомни, всё пошло не так из-за того, что вы этого не сделали. Это шанс. Второй шанс. Ты его упустишь. Ты сломаешь свою жизнь. Обратного пути не будет. Ты падёшь в настоящий ад.              — Я хочу, чтобы ты замолчал…              — Нет, ты хочешь, чтобы я образумил тебя. Потому что никто больше не может этого сделать. Только я. И Эдвард. Но ты специально оставил его позади.              — Всё не так просто, — раздражённо фыркнул Стид.              — Нет, Стид, всё очень просто. Решение буквально на поверхности. Вернись. Разбуди Эдварда. Не поддавайся импульсивным желаниям. Не поддавайся желаниям задавать вопросы тому, кому не следует. Ты падёшь следом за остальными. Пока у тебя ещё есть шанс спастись. Вспомни, что говорил Эдвард. Это шаг в пропасть. Ты не выберешься из неё. Вспомни. Он этого не хотел. Он любит тебя таким, какой ты есть. Но не будет любить тебя, если ты поддашься тьме и изменишься. Станешь тем, кем он не хочет тебя видеть.              Спор с самим собой больше не имел смысла, и Стид отвернулся, предпочтя не отвечать. Найджел, как заезженная пластинка, продолжать повторять одно и тоже, чередуя мысли местами, и теперь, без попыток Стида ответить, слишком агрессивно пытаясь навязать собственное мнение. Несколько раз за остаток поездки Стид уловил тревожный взгляд Роуча в зеркале, но не придал этому значения. Как только машина остановилась, лишь сказал, чтобы тот возвращался и под страхом страшной смерти не рассказывал никому, куда отвёз его.              Стоило водителю скрыться, Стид поднял голову и уставился на особняк. Ненавистный. В котором прошло всё его детство, части которого он бы с радостью стёр из памяти и никогда больше не вспоминал. В разуме мгновенно, словно по щелчку, всплыли крики, громкий плач, звуки ударов и выстрелов, пятна крови на полу и стенах. Поморщившись, Стид качнул головой, стараясь отвлечься и вытравить из памяти то, что не желало отправляться в глубокий ящик с надписью «хлам». Найджел, стоящий совсем рядом, покачал головой и сочувственно скривил губы. Глубоко вдохнув, Стид набрал в грудь побольше воздуха и направился вперёд медленным шагом. Охрана пропустила его без лишних вопросов. Хотя отцу сообщила о его прибытии, скорее всего, когда его машина только появилась на горизонте. А может и то раньше.              Быстро пройти коридоры особняка не вышло. Будто, что-то, подобно терновым путам, цеплялось за рукава, затормаживая, заставляя всё сильнее замедлять темп. Глубже окунаться в воспоминания, подмечая каждый угол, в котором в детстве он пытался спрятаться. Из окон со всех сторон падали полоски света от поднимающегося солнца, ярко освещая путь. Указывая на места, где когда-то побывали его колени, когда Стид падал, вымаливая прощение. Остановившись совсем недалеко от кабинета, Стид провёл рукой по стене, словно это могло подсказать, реальность вокруг него, гадкое воспоминание или очередная иллюзия, что выстроил капризный разум.              Конечно реальность. По-другому и быть не могло. Ни в воспоминаниях, ни в фантазиях Найджела не было.              Эдвард Боннет поднял голову, как только Стид вошёл к нему в кабинет и захлопнул дверь, всего на миг. Сузил глаза, осмотрел сына и сразу же вновь уткнулся в бумаги, разбросанные по широкому столу.              — Как всегда, ночь, утро, рассвет, а ты неизменно занят работой, — первым поздоровался Стид.              — Деньги сами себя не заработают, — хмыкнул старший Боннет. Переложив бумаги, он какое-то время смотрел в ту, что осталась у него в руках. На лице его отражалась лёгкая задумчивость. Наконец, взяв ручку, он принялся писать. Стид, не шевелясь наблюдал за этим, размышляя, какие именно эмоции в нём это вызывает. Раздражение? Безразличие?.. И всё же, продолжал молча ожидать, не пытаясь привлечь к себе внимание, пока отец не отложил, наконец, бумагу и не поднял голову к сыну. — Ты улетел во Флориду, не предупредив меня.              Найджел оказался за его спиной, так же, как и в предыдущую их встречу. Стиду едва удалось отвести от него взгляд, пытаясь убедить себя, что в комнате их только двое.              — И я не обязан был тебя предупреждать, — холодно ответил Стид. Пока он ехал, под навязчивое бормотание Найджела, ему казалось, что, как только он увидит отца, вновь вернётся детская неуверенность. Та самая от которой голос становится выше, в нём появлялась дрожь, как и в ладонях и даже в коленях, от которой потели ладони. Состояние, которое неизменно появлялось, как только Стид сталкивался с глазами отца. Он всё ждал, когда эта неуверенность вновь вернётся. — А за моими делами могут следить и мои люди. Необязательно это должен быть ты.              — Возможно, ты прав. Но что случилось, пока тебя не было? — усмехнулся старший Боннет, поигрывая ручкой. — Твою дочку похитила ничтожная шестёрка, да ещё и сговорившись с китайской мафией. По-моему, твоё рандеву не только не увенчалось успехом, но и принесло порядочные проблемы.              — Откуда тебе всё это известно?              — Мне всё известно. Это мой город. Я должен знать, даже если где-то пробежит мышь. Ничего, и ты однажды этому научишься.              — Значит, тебе известно, что сейчас с моей дочерью всё в порядке. А её обидчик отомщён.              — И при этом обесточено больше половины города. Неплохо, но скрытности ещё стоит поучиться.              — Куда мне до тебя, — холодно хмыкнул Стид и выпрямил спину. — Не вижу в ней смысла. Эти люди должны знать, что случится, если тронуть мою семью.              В глазах старшего Боннета отразилось нечто напоминающее скепсис человека, наблюдающего за глупыми действиями ребёнка.              — Демонстративность — жалкое юношеское качество, свойственное импульсивным глупцам, желающим получить одобрение со стороны. В деловых разговорах оно доказывает лишь слабость и готовность к подчинению любым манипуляциям. Оно доказывает лишь, что тебя легко задеть за живое. И если ты — не психопат, жаждущий бессмысленных разрушений, демонстрация своего превосходства подобным образом тебе не поможет. Наоборот, навлечёт беды.              Губы Стида дрогнули. На плечи опустились невидимые руки, что вот-вот толкнут вперёд, навстречу незнакомцам, жаждущим развлечений. Мысли, что сдерживались остатками возведённой выдержки, едва не прорвались, но Стиду удалось взять себя в руки и посмотреть отцу в глаза.              — Ты ведь осознаёшь, что у всего бывают последствия? — невозмутимо продолжил тот. Стиду хорошо знаком был этот тон. С ним отец всегда обучал его. Чему угодно. С годами он ничуть не изменился. — Лететь во Флориду было неразумно, и тебе в полной мере пришлось столкнуться с последствиями этого решения. И у того, как ты решил их, они тоже возникнут.              — У всего бывают последствия… — хрипло повторил его слова Найджел, по-прежнему стоящий за его спиной. Его силуэт исказился. Словно стал выше. Тоньше. Принял неестественные черты. Но прежде, чем Стид успел задуматься над этим, его кольнула догадка, и он снова посмотрел на отца.              — Это ты натравил Рикки Бэйнса за Альму. Рикки младше меня, он глуп до той степени, что ему взбрело в голову тогда наивно прийти ко мне и открыто попросить помощи. Я не мог понять, с чего ему вздумалось убивать меня, шантажировать моим ребёнком, из-за простого шрама на лице, когда он жалок и труслив. За его спиной должен кто-то стоять. Он — лишь марионетка. И Чжэн И Сао слишком самодостаточна и умна, чтобы использовать его для моего устранения. За всем этим стоял ты, — выпалил Стид взволнованно. — Потому что тебе было нужно, чтобы я вернулся. Ты боялся, что я останусь там. А заодно и выучу ещё один твой бесценный урок.              Несколько мгновений отец молчал. Как ни пытался Стид найти в его глазах ответ, желанную, хоть какую-то эмоцию, не выходило.              — Не стану отрицать, раз ты сделал столь проницательный вывод сам, — ответил он, наконец. — Надеюсь, этот урок, в отличие от других, ты усвоишь.              Лицо Найджела исказилось. Единственный глаз потемнел, а из остатка другого потекла кровь. Образ наклонил голову, опустил плечи.              — Это моя дочь, — процедил Стид сквозь зубы. — И ты намеренно подверг её опасности. Не задумался, что возможен и такой вариант, в котором с ней что-то случится. Тебе ведомы хоть какие-то чувства? — спросил он, слыша, как дрожит собственный голос. — Или ты всегда живёшь одним только расчётом?              — Чувства — помеха, если хочешь, чтобы люди делали то, что нужно тебе. Я думал, ты это усвоил. Когда вернулся из Флориды в первый раз, мне показалось, наконец, ты смог обуздать свои чувства и стать наконец, хладнокровным и расчётливым.              Найджел резко повернул к нему голову, но Стид едва ли обратил на него внимание. Взгляд его остался прикован к отцу.              — Так ты всё-таки знал, где я. Нашёл меня, несмотря на то, что я пытался скрыться. Следил за мной… — выдохнул Стид, чувствуя, как его сердце вновь леденеет, а чувства притупляются. Следил за каждым моим шагом, пока я думал, что вырвался из-под твоей власти.              — Нет, — хмыкнул Боннет. — Ты отлично спрятался, и я не знал, где тебя искать. Выдались даже дни, когда я стал верить, что больше не увижу тебя… Но… Ты сам себя выдал. Те близнецы, которых ты решил разоблачить на благотворительном вечере. Они так жаждали мести, что, благодаря их усилиям, слух о твоей выходке дошёл и до меня. А потом выяснилось, что тебе нравится внимание, а отомстить тебе хотят очень много людей.              Стид замолчал на мгновение, стараясь осмыслить всё, что говорил ему отец. Всё казалось таким поразительно… складным.              — До последнего, как ни было тяжело, я старался не верить. Отрицал, как мог… Но мне стало известно… Что случившееся со мной в «Пиратской Гавани» было твоим приказом. Так скажи мне… Это правда?              — Правда.              — Правда… — вторил Найджел.              Слова обрушились на сознание. Несмотря на то, что Стид готовился к этому ответу, осознавал, что Иззи не солгал, в настоящем произнесённое столь обыденным тоном признание, не дрогнувшее лицо, обескураживали. Стид замер, глядя на отца, не в силах произнести хоть слово. Только образ Найджела продолжал дрожать за спиной, смутно отдавая нереальностью происходящего.              — Как ты мог?..              — Ты заигрался. Вместо того, чтобы быть дома, со мной, перенимать бизнес, ты строил из себя добропорядочного бармена и крутил роман. Я лишь подтолкнул тебя в нужном направлении. Для твоего же блага. Ты был… капризным, никчёмным… каким-то слишком нежным. Не делать то, что нужно. Жил мечтами, которые не могли исполниться, а я предлагал тебе реальную жизнь.              — Реальную…              — По твоей воле… меня изнасиловало пять человек… — Стид впервые произнёс это вслух. Прямым текстом. Без намёков, без завуалированных фраз. Как есть. Что не мог произнести даже мыслях до этого момента. А теперь… Всё, что он пытался подавить и размазать в памяти лишь блёклым забытым образом, стало реальным. Вновь в голове зазвучал смех и звон бокалов. К горлу подкатила тошнота. Найджел опустил ладонь на стол и сжал край.              — Это была необходимая мера. — Голос отца стал неприятно отражаться от стен, окутывая со всех сторон, словно щупальца, цепляющие в ловушку. — Но ведь это принесло успех. Ты не только вернулся, сам, по своей воле, но ещё и стал… Кем-то. Перестал бояться держать в руках оружие. С лёгкостью занялся собственным делом… Конечно, ещё есть над чем поработать, но результат на лицо.              Лицо Стида застыло непроницаемой маской. Показалось, что вокруг ничего не осталось. Расплылись стены, исказилась реальность. А он — снова тот мальчик, что стоит перед высокой фигурой отца, не может взять пистолет и получает за это удар за ударом. Огромная тень со светящимися глазами из его потаённых детских кошмаров.              — Хоть немного ты стал тем, кем я хотел тебя видеть. Взрослым, который чего-то стоит. Который может защититься и выстрелить, а не плачет из-за того, что «это чья-то жизнь». Я сделал тебя сильным. Приспособил к миру.              — И заплаченная цена ничего для тебя не значит?..              Облик Найджела за спиной Эдварда Боннета зарябил. Стал более иллюзорным, выбивающимся из общего слоя реальности. Похожим на ненастоящий. Границы его стали нечёткими, расплывчатыми. Со стороны Найджел показался лишь тенью, криво возвышающейся за спиной Боннета.              — Куда ты всё время смотришь? — от голоса отца Стид вздрогнул и перевёл на него взгляд. Он всё ещё продолжал стоять неподвижно, и вдруг показалось, что они слишком далеко друг от друга. Кабинет показался бесконечно длинным и вытянутым, а расстояние между ними подобным глубокой расщелине. Сделаешь шаг и с криком упадёшь. Стид сглотнул, поднимая глаза на отца, и убрал со лба влажную чёлку. Собственная кожа показалась до странного горячей. Стид вдруг заметил, как тяжело дышит.              — Не уходи от ответа! — прошептал он не менее жёстко, чем до этого отец. — Скажи мне! Кем нужно быть… О чём можно думать, чтобы делать подобное с собственным сыном?!              Эдвард Боннет поморщился. Взгляд его стал холоднее. Он всегда таким был. С самого раннего детства. Но раньше Стиду казалось, что в глубине его всё же кроется любовь.              — Чтобы выжить в этом мире, нужно бороться со всем, что он тебе преподносит, сын. Да, всё вышло не без боли… но жизнь — это сплошная боль. — Стид сжал кулаки от того, каким всё ещё невозмутимым оставался голос отца.              — И только поэтому… Всю мою жизнь ты мучаешь меня? — воскликнул Стид уже не сдерживая рвущиеся наружу эмоции. — Избиваешь… Истязаешь… Травишь. Ты запирал меня в комнате, сутками держа без еды, ломал мне кости, всегда решал всё за меня. Убивал людей на моих глазах, когда я был ребёнком. Вынудил запереть меня в одной комнате с голодными и жаждущими мести бандитами, прекрасно зная, что они со мной сделают!.. И всё это ты продолжаешь объяснять тем, что готовил меня «к этой жизни»?!.. Вместо того, чтобы защищать от неё…              — Всё, что я делал… — повысил голос Боннет. — Я делал только ради твоего блага. Показывал тебе, что мир — не сказка, в которую ты привык верить.              — Ты мог выбрать для этого методы попроще! — крикнул Стид, сжав кулаки. Комната вновь поменялась в размерах. Стены искривились под углом. Стало невыносимо душно. Воротник одежды невыносимо сжал шею. — Я ведь твой сын… — прошептал Стид задушено. — Почему?.. Почему ты делал всё это со мной?!..              Эдвард Боннет не ответил. Он молча смотрел на Стида, лишь слегка прищурившись в подозрении. Как будто что-то искал в нём, но не мог найти. Стида не волновало, о чём он сейчас думает. Ему на деле даже не хотелось, чтобы отец отвечал. Потому что ни один ответ не смог бы утолить всё, что бушевало в его душе. Мгновения казались вечностью. Тени сгустились в углах комнаты, погружая её во мрак.              — Ты хоть когда-нибудь… меня любил? — тихо спросил Стид.              — Разве делал бы я всё для тебя, если бы не любил? — голос отца прозвучал глухо. Как в тумане. — Иначе я бы просто оставил тебя одного.              — Оставь его в покое, — прошептал Найджел.              Оставь его в покое.              Стид схватился за голову и закрыл глаза. Голос, такой далёкий, совсем позабытый заговорил в голове, вызвав неестественный первобытный страх. Стид стиснул челюсти и качнул головой, стараясь избавиться от навязчивых образов, что стали возникать перед глазами.              — Хватит… — прошептал Стид, не зная, к кому обращается. К отцу, чьи слова убивали в нём остатки души, к Найджелу, что превратился в тень с неясными очертаниями. Или к голосу, что вдруг заполонил голову изнутри и отразился от стен кабинета. — Разве это любовь? Как ты смеешь так говорить?! Я сбежал из Лондона не просто от тебя и этой жизни. Это был не детский каприз, за который ты меня наказал. Мне было плохо. Я ведь убил человека! — выпалил Стид, снова чувствуя, как дрожит. — Убил… Впервые в жизни. Мне нужно было это пережить вдали от дома. А ты сделал всё, лишь бы твоё снова было рядом с тобой. Ничем не побрезговал.              — Впервые? — Эдвард Боннет приподнял бровь. — Слишком громко сказано, Стид. Это было не впервые.              — Что?.. — опешил Стид, разжимая кулаки. Сделал шаг назад. Пространство между ним и отцом показалось до одуряющего громоздким. — Как ты можешь так говорить? «Не убивать никого» было единственным, чего я хотел, и от чего ты пытался всеми силами меня избавить. Пошёл даже на то, чтобы сломать, лишь бы вытравить из меня чувства.              — Ошибаешься, сын, — жёстче сказал Боннет. — Ты уже убивал. До того, как убил Найджела. Но это было очень давно. И ты совсем об этом забыл.              — Нет, — неверяще произнёс Стид. — Этого не может быть. Ты врёшь. Не понимаю, зачем, но врёшь.              — Память — коварная штука и, порой, стирает из наших воспоминаний то, чего мы не хотели бы помнить. И ты забыл, почти сразу, как сделал это. Продолжал жить, как ни в чём не бывало. И каким-то образом стал сопротивляться моим урокам ещё отчаяннее.              — Но, кто?.. — глухо прошептал Стид. — Кого?..              — Не помнишь? — прищурился Эдвард Боннет, изучающе его оглядывая. — Совсем?              Стид судорожно замотал головой, словно это могло сделать слова отца ложью. Очередной, чтобы запутать его. Сломить. Сделать своей послушной куклой.              — Сара… — произнёс Эдвард Боннет ровным голосом.              Стид замер. Уставился на отца ошарашенно. Не веря в то, что услышал. Беззвучно его губы дрогнули в отрицании. Он качнул головой. Перевёл взгляд на Найджела, словно тот мог помочь ему. Сказать, что это неправда. Но плохо очерченная тень оставалась безмолвной. В комнате стало холоднее. Стены показались прутьями огромной клетки.              — Оставь его в покое…              Голос донёсся из глубин памяти, и Стид мотнул головой. Снова пылая мыслями отрицания, он зажмурился, не желая, чтобы открывалась крышка давно запертого ящика, о котором он позабыл.              — Он же твой сын… Зачем всё это?..              Слыша громкие крики и шум, Стид боялся выглянуть из-под кровати, со своего тёмного угла видя лишь чёрные лакированные ботинки и высокие тонкие каблуки, что то и дело менялись местами, царапая паркет. Пытался зажимать уши ладонями, но ругательства и обвинения всё прорывались сквозь в них, оседая в голове.              — Я больше не позволю тебе мучить его. Мы уедем! — цокот каблуков повторился, и они показались у самых ножек кровати. — Не важно, что скажет семья, больше я так не могу! Я развожусь с тобой и забираю сына!..              — Думаешь, я его тебе отдам?              Рука показалась под кроватью, цепкие пальцы ухватили запястье, и Стида грубо вытащили из его убежища. Он поднял испуганные глаза и увидел страх в глазах стоящей напротив матери.              — Можешь идти куда захочешь, но без него.              Лицо матери исказилось волной гнева, и она, схватив что-то, попавшееся в руку, кинулась на отца. Раздался глухой неприятный звук, отец громко выразился и разжал пальцы. Мать схватила Стида вместо него и поволокла за собой, выбегая из комнаты. Стид ничего не понимал. Но был напуган. Крики, ругань, из-за которых он забрался под кровать, отец, упавший на пол после того, как мать чем-то замахнулась на него. В уголках глаз выступили слёзы, но Стид шёл за матерью, ведь только с ней всегда может быть спокойно.              Отец догнал их, пока они ещё были в саду. Мать отпустила его руку, подбежала к высоким закрытым воротам и ухватилась за прутья, дёрнув на себя. Стид остановился в нескольких шагах от неё и оглянулся, услышав голос отца.              — Стид, вернись!              Внутри всё сжалось от страха. Стид дёрнулся вперёд, подчиняясь зову, но тут же замер и оглянулся на мать, что в отчаянии хваталась за ворота.              — Стид, иди сюда! — воскликнула она, развернувшись, как только поняла, что отец догнал их.              Стид сжал губы и слёзы полились ручьём из глаз. Он осел на землю, хватаясь за голову, и принялся громко плакать, не зная, в какую сторону ему нужно идти. Послышался шорох травы и звук гулких шагов. Отец встал впереди него.              — Уходи, Сара, если так этого хочешь. Но Стид останется со мной.              Она ушла. Действительно ушла. Стид помнил скрип ворот и звук её удаляющихся шагов.              Комната зарябила перед глазами, возвращая из воспоминания в реальность. Стены показались лишёнными света. Слабые лучи солнца, что пробивались из окна, резали взор. Силуэт Найджела принял совсем нечеловеческие очертания. Он сузился, словно карикатура из детского мультика, вырос в размерах и навис над отцом сверху. Руки его стали чересчур худощавы, неестественно длинны, а пальцы напоминали паучьи лапы. Стид снова схватился за голову, пытаясь вытравить образ из реальности, но он сросся с нею столь прочно, словно изначально был его частью. Словно всё, что находилось вокруг, такое странное и кривое это и есть настоящая реальность. Только отец выбивался из неё, был не таким, как остальное, как пролитая клякса на холсте.              — Нет, ты врёшь… — прошептал Стид, хотя воспоминания стали пробиваться ото всюду, из каждой щели в комнате. — Пожалуйста, нет… Нет… Это не так…              — Мне жаль. Следовало напомнить тебе об этом, а не поощрять тот день, когда ты проснулся и решил, что это был лишь сон.              Шаги. Гулкие, разливающиеся над поверхностью реки, к которой отец вёл его. Прохладный ночной воздух колол кожу, хотелось закутаться в куртку и шарф плотнее. Отец довёл его до яхты, на которой они часто прогуливались вдоль залива. Помог подняться по широко расставленным ступеням, чего обычно не делал. Стид не понимал, почему в этот раз они решили прогуляться именно ночью, но уже давно привык не задавать лишних вопросов и послушно следовать указаниям.              С плеском и рёвом мотора яхта уплывала всё дальше от берега. Он оставался вдали, пока Стид мялся у леерного ограждения, не зная, куда себя деть. Шум стих, когда берег оказался достаточно далеко и превратился в одну неясно очерченную полосу. Наступила пронзительная тишина. Обернувшись, Стид столкнулся со взглядом отца, стоящего у штурвала, и сделал нерешительный шаг назад.              Жестом отец подозвал его к себе, а сам спустился под люк, где находилась тесная каюта, которую Стид всегда стремился избегать. Когда Стид настороженно подошёл ближе, отец показался из каюты, волоча за собой человека. Стид вздрогнул и замер в нерешительности, оглядывая грязный измятый спортивный костюм и мешок на голове бедняги. Он почти не сопротивлялся, пока отец вёл его и усаживал на край кармы, спиной к Стиду. Плечи его поникли, связанные за спиной руки безвольно опустились. Он казался замершим и неживым.              — Подойди. — От жёсткого тона отца стало не по себе, но Стид не посмел ослушаться. На ватных ногах подошёл ближе, чувствуя, как на карме яхту качает сильнее. — Столкни в воду, — сказал он, указав рукой в сторону не двигающегося человека, сидящего на краю кармы. Его ноги, возможно, и так касались воды.              Стид в ужасе вытаращил глаза и судорожно замотал головой. Глаза отца сверкнули, отчего показалось, будто он подобен огромному монстру. Однако помимо этого мрачного блеска в них мелькнуло то самое, знакомое. Предостережение о том, что случится, если ослушаться его воли. Сглотнув, Стид неуверенно подошёл ближе. Глянул опасливо на замершего человека и поднял к отцу просящий взгляд.              — Стид, — необыкновенно мягко для привычного тембра сказал отец, подходя ближе. — Тебе не хочется держать в руках пистолет, я знаю. Поэтому пошёл тебе навстречу. С оружием мы с тобой разберёмся позже. Сейчас от тебя нужно самое несложное. Просто. Толкнуть.              Снова Стид посмотрел на бедолагу в нерешительности. Перевёл взгляд на отца и подумал, как долго ещё он сможет сопротивляться и просить пощадить его. Казалось, это уже давно пройденный этап, и любые капризы надоели отцу до той степени, что скоро Стид сам окажется на месте одного из бедняг. Делать то, что от него хотят, не хотелось, однако взгляд отца пугал, обещая скорую расправу и над ним за очередной бунт против установленных правил.              Крепко зажмурившись и набрав в лёгкие побольше воздуха, Стид подошёл ближе и толкнул. Раздался всплеск. И больше ничего. Всё закончилось, так и не начавшись. Как будто ничего и не было. Над рекой по-прежнему звенела тишина.              — Вот и всё, — одобрительно кивнул отец и похлопал его по плечу.              — Теперь мы можем вернуться домой? — тихо спросил Стид, чувствуя, как нечто неприятное разливается внутри, чему сложно дать название. Хотелось побыстрее уснуть и забыть всё, что здесь произошло. А может, и вовсе, всё случившееся было лишь страшным сном…              — Нет! — крик Стида отразился от стен. Отчаянный. Ему показалось, он даже не расслышал сам себя, столь яростно бушевали в нём эмоции. — Нет!              — Отрицать очевидное глупо… — глухо заметил Эдвард Боннет.              — Ты заставил меня! Обманул! Как ты мог?! — слова слетали с губ рвано. Возможно, Стид даже не договаривал их до конца.              Разум охватил туман. Происходящее казалось неправильным. Нереальным. Не хотелось слышать ни того, что ещё мог сказать отец, ни собственных слов. Что-то щёлкнуло. Треснуло. Разбилось. Но Стид не понял, что именно. Он почти не видел перед собой. Не слышал. Только кривая комната. Только призрак Найджела, что огромной тенью навис над отцом, скрещивая уродливые руки вокруг его шеи.              — Она была моей матерью!.. Моей…              Возможно, отец что-то отвечал. Но Стид не мог разобрать. Его разрывали на части эмоции. Его сознание ускользало, оставляя ощущение неправдоподобности. Возможно, и это лишь сон. Страшный. Который однажды закончится. Стоит только проснуться.              Найджел сжал длинные пальцы вокруг шеи Эдварда Боннета. Стид зажмурился, не желая видеть происходящее.              А потом сознание заволокла тьма.