6.
2 июня 2022 г., 21:29
Иззи не выполняет хуёвые команды. Иззи возвращается в свою каюту, чтобы знатно напиться. Несколько часов спустя, он просыпается и обнаруживает, что Люциус сидит у него в ногах с альбомом в руке. Выглядывая из-под ресниц, он наблюдает за работой молодого человека — выражение глубокой сосредоточенности на его лице, он выглядит более внимательным сейчас, чем когда выполняет свои обязанности моряка. Однако Люциус, должно быть, заметил некоторые изменения в дыхании Иззи, потому что вскоре после того, как Иззи просыпается, он перестает рисовать и показывает карандашом на его обнаженный торс.
— Это потому что ты тоже любишь глотать червей? — подмигнул Люци и тихо хохотнул, возвращаясь к работе.
Иззи требуется секунда-другая, чтобы понять, что он говорит про татуировку ласточки, у него на бедре, которая дополняет ласточку на шее. Он подтягивает одеяло выше:
— Какого хуя ты здесь делаешь?
— Я делаю то, о чём мы с тобой договорились, — спокойно и уверенно отвечает юноша, переворачивая альбом в сторону Иззи. — Предварительные наброски.
Приподнявшись на локте, Иззи щурится, пытаясь разглядеть что-то сквозь пелену собственного опьянения. Он может различить пару грубых очертаний своего лица, безмятежного во сне. Люциус нарисовал его от пояса и выше; одна рука Иззи заложена за голову, а другая защищающе перекинута через его голый живот. Это – неприятно интимно.
— Я думал, ты пишешь портрет.
— Всё так. Это для того, чтобы в случае твоей истерики я смог на что-то ссылаться и закончить рисунок.
Иззи игнорирует очередной подъёб. То количество алкоголя, которое он выпил, смягчило его.
— Который час? — кряхтит он и садится на койке.
— Начало одиннадцатого. Ты пропустил ужин. Я сначала подумал, может оставить немного для тебя, а потом решил, что, ммм, нет, ты не можешь настолько сильно мне нравиться.
Вся его болтовня не имела никакого значения, потому что любая еда, которая попадёт в желудок Хэндса сейчас, скорее всего моментально покинет его обратно.
— Мы вообще двигаемся?
— Не-а, — отвечает Люц, выделяя гласные, будто раскачиваясь на качелях.
Иззи не знает, чего он ожидал. Возможно, небольшое божественное вмешательство. Он смотрит на свои руки, безвольно свернувшиеся калачиком поверх покрывала: — A mensch tracht un Got lacht, — бормочет он на идише, но запинается, потому что слишком давно не тренировался.
Человек строит планы, а Бог смеётся. Любимая аксиома его покойной матери.
— Я так понимаю, ваша встреча с капитаном прошла не так, как планировалось? — прощупывает почву Люциус.
Иззи свирепо смотрит на него, готовый сказать что-нибудь злобное; вырвать альбом из рук молодого человека и швырнуть его через всю каюту. Но Люциус не издевается над ним. Выражение его лица не выражает ничего, кроме искреннего волнения.
Он успокаивается, протягивая руку, чтобы помассировать переносицу: — Он не в порядке.
— Да, — соглашается Люциус, — абсолютно.
Они сидят так ещё какое-то время, переваривая это знание о том, что их капитан сошёл с ума.
— Он всё ещё грезит Картахеной?
— Теперь Мадагаскар.
Люциус хихикает, но его веселье быстро проходит, когда становится очевидно, что Иззи не шутит: — Ох, блять, правда?
— Правда, — вздыхает Иззи, откидываясь на подушку. Он внезапно чувствует сильное истощение.
— А что на Мадагаскаре? — спрашивает Люциус, голос доносится как будто издалека.
— Не знаю, — бормочет Иззи. — Никогда не был. Но я могу сказать тебе, чего там нет: Стида, блять, Боннета. И, в конце концов, это всё, что волнует Эдварда.
В глубине души он думает, что он не должен был говорить об этом Люциусу. Что молодой человек может использовать это, чтобы посеять беспокойство среди команды. Но он устал, и. . . и ему одиноко. Он одинок и не может в одиночку вынести тяжесть безумия Эда (не тогда, когда в глубине души он знает, что именно он спровоцировал это).
Также он очень, очень пьян.
Всё ещё с закрытыми глазами Иззи прислушивается к скрипу кожи закрываемого альбома Люциуса; к скрежету двери на роликах, когда он выходит из каюты, звук его шагов затихает в тишине. Он приходит в замешательство, когда несколько минут спустя молодой человек возвращается и вкладывает в руки Иззи бутыль с водой.
— Поверь мне, ты поблагодаришь меня за это, — говорит он, а затем действительно уходит, гася одинокую, тлеющую свечу в каюте по пути к выходу.
Иззи хмурится, озадаченный, но благодарный, и делает глоток воды. И хотя ему будет трудно вспомнить доброту Люциуса следующим утром, смутное чувство доброй воли по отношению к нему останется.
