Место у ног

В баньяне походка Эдварда зримо мягче. Этого нельзя было не заметить, когда он плавно передвигался по капитанской каюте, левой рукой прижимая плетёную корзину к бедру, а правой собирая в неё пустые бутылки. Наполненный каким-то странным, белёсым и ровным, но совсем не обжигающим свечением, Тич будто бы не ступал босыми ногами по грубому полу каюты, а, едва касаясь, скользил над ним. Следом вился ленно подлетающий, мягкий и тяжёлый малиновый шёлк. За несколько дней пристального, ввинчивающегося разглядывания Эда, Иззи заключил, что уже успел досконально запомнить струящийся по баньяну узор из тонких ветвей, тёмных пятен ягод и цветных причудливых птиц. Хотя взгляду его словно не было места на этом до мельчайшей детали полном рисунке. Он не мог сравниться с пустой отливающейся бликами тьмой кожи, прежде надёжно защищавшей Эдварда от сквозняков, порезов и волдырей, как правило неизбежных в пиратской работе. Нет, сейчас Израэль уже откровенно заставлял себя смотреть на Тича, поднимая взгляд от чернильной книжной страницы к нему и опуская обратно, словно в тщетных попытках найти хоть каплю схожести между рисунком и тем, что осталось от его капитана. — Иззи? — Эд мягко окликнул его, и только сейчас Хэндс понял, что тот непрерывно что-то говорил. Тишина, продлившаяся долю секунды, вдруг резко ударила по ушам. Израэль выпрямился и неторопливо развернулся, подняв взгляд от книги. — Я буду с тобой откровенен, — предупредил он, но Эдвард принял это не за угрозу, а за проклятое добросердечное одолжение. Во всяком случае, ничем другим нельзя было бы объяснить то, как он просиял, обернувшись к Хэндсу и лучась пристальным, участливым вниманием. — Чудесно, — Тич сделал пару небольших шагов вперёд. — На этом корабле мы делимся своими мыслями. Израэлю захотелось взвыть. Вцепиться руками в смуглую шею и вдавить большие пальцы под трахею Эдварда, пока он не даст отпор или не погибнет униженным и разбитым. Но против этого, Хэндс чувствовал, что не сможет. Каждый раз при подобных мыслях тело сковывал непробиваемый лёд, мешающий сделать хоть одно движение с угрозой для жизни Эда. Собственной волей Иззи подумал, что это рефлекс. Один из многих, которые он успел выработать за бессчётные годы на море: при высадке не выпендриваться и держаться сходни, не приближаться к релингу, если накануне выпил, преодолевать узкие части корабля так быстро, как позволяет ситуация, не облокачиваться на рангоут и, самое главное, ревностно беречь своего капитана. Поэтому Хэндс прищурился и в задушенном, беспомощном гневе заключил: — Надо было позволить англичанам тебя убить. — Взгляд Израэля потемнел вместе с тем, как изменилось лицо Тича. Эдвард едва заметно разомкнул губы, глаза его округлились, а брови легонько взметнулись в шокированном, болезненном огорчении. Неужели он мог ожидать, что Иззи скажет нечто другое? Вряд ли. И всё же боль, новой волной окатившая Эда с головы до ног, была яркой и очевидной. — Вот это, — с неумолимым отвращением продолжил Израэль. — То, кем ты стал — это судьба хуже смерти. — Ну, — Тич постарался усмехнуться. Вышло рвано и коротко, с усилием, но без воздуха. Больше похоже на первый выдох после того, как тело протыкает клинок. — Я всё ещё Чёрная Борода, так что… — Нет! — прохрипел Израэль, чувствуя, как к горлу подкатила острая желчь, вот-вот готовая выплеснуться потоком презрения и беспощадных уничижений. Импульсивным движением вырвав страницу с рисунком, он отшвырнул книгу прочь и кинулся к Эдварду, задрав руку, сжимающую лист, до уровня его лица. — Вот! Это — Чёрная Борода! А не какой-то сладкий нытик, скулящий по своему любовничку! То, что произошло в следующий миг, Израэль упустил бы из недостаточной расторопности собственного внимания, если бы не почувствовал резкую боль в затылке и ладонь на собственной шее. Звук, раздавшийся за его ушами, когда Эдвард припечатал Хэндса к стене, был глухим и чистым, подсказавшим, что этот удар ещё не карательный, но уже предупредительный. Одно только напоминание о Стиде заставило Эда вспыхнуть, словно чаша с керосином, и теперь он, разгневанный, суровый, тяжело дышащий, в отчаянной ярости прижимал Иззи за горло к деревянной подпорке у ниши с окнами. Белый свет косо падал на его лицо, очерчивая скулы и лоб крупным белым контуром. Эдварда поглотила ярость. Израэля — захватывающий, полузабытый почтительный трепет. Никто из них не заметил, как в дальней части каюты приоткрылась дверь, пропуская внутрь размытый сумрак коридора и выделенный им чужой силуэт. — Дважды обдумай, что скажешь дальше, пёс, — сквозь зубы глухо прорычал Эд, широко-распахнутыми, бездонными и вместе с тем пустыми глазами уставившись то ли на Хэндса, то ли куда-то сквозь него. Уголки губ Израэля приподнялись, сопротивляясь желанию тела сипеть и вырываться. Трясущейся в остатках гнева и едва подступившем удушье рукой он потянулся вперёд, положив ладонь на едва обросшую ещё мягкой щетиной щёку Эдварда, и уже хотел выдавить что-то, чтобы подкрепить его возвращение, но со стороны двери раздался ошеломлённый вздох. Их с Тичем взгляды синхронно метнулись в сторону. Смятенно прижимаясь к плотному деревянному косяку и вцепившись левой кистью в ручку двери так, словно только на ней и держался весь корабль, в проходе замер Люциус. По пальцам, ещё миг после этого лежащим на его горле, Иззи заметил, как Эдвард похолодел. — К-капитан? — неуверенно обратился Сприггс, и Эдвард вдруг отшатнулся от Хэндса так резко и боязливо, словно это слово хлестнуло его по рукам. Спешно засунув ладони под пазушные бортики баньяна, он поджал плечи и забито склонил голову. — Ого, — тон у Люциуса вдруг стал твёрдым и ровным. Обратив взгляд к Эду, он уже без прежней робости двинулся вперёд, попутно скользящим движением оставив бортовой журнал на столе Стида. — Пошёл вон, — безголосо прохрипел Тич, и Иззи уже собирался торжествующе хмыкнуть, как вдруг понял, что руки Люциуса легли на капитанские плечи, не встретив ни капли сопротивления. Хуже того, Эд сжался пуще прежнего и с разбитой кротостью подался вперёд, будто в подавленном порыве прислониться к ключице мальчишки лбом. — Он это тебе сказал, — проницательно подметил Люциус, бросив на Хэндса всего один короткий взгляд. — Ты не посмеешь, — недоверчиво возразил Израэль, но его слова не убедили ни Эдварда, ни, тем более, Сприггса. — Какого чёрта?! — вскинувшись, воскликнул Хэндс. — Чёрная Борода не стал бы рыдать в жилетку проклятой шлюхе! — Где ты видишь шлюху в жилетке? — презрительно пробормотал Люциус, а затем добавил уже громче и смелее: — Будь добр, сделай, как всегда велишь нам — послушай своего капитана. Уйди, — последнее слово прозвучало с особой настойчивостью. — Он не мой капитан, — воинственно тряхнув головой, рявкнул Хэндс, и, ведомый соображениями одного лишь достоинства, вышел прочь. Шаг его при этом был тяжёлым, мерным и твёрдым. Некоторое время вся обстановка каюты оставалась недвижимой и тихой. Здесь же Люциусу не раз доводилось иметь дело с перенервничавшим, испуганным или расстроенным Стидом, и каждый раз лишь с одного его мягкого толчка всё будто решалось само собой. Эд, напротив, не мог даться так просто. Сприггс не был достаточно наивен, чтобы поверить в столь благоприятную, но, к сожалению, совершенно невозможную перспективу. И, конечно, он совершенно не удивился, когда Эдвард, беспокойно дёрнувшись, резким движением скинул его руки и отшатнулся, уставившись на Люциуса со смесью, кажется, всех эмоций, которые только были доступны человеческому лицу. Он будто не знал, что должен испытывать, и решил испытать всё сразу. В тёмных глазах сверкал тревожный блеск уязвимости, но губы Тич поджимал угрожающе. Люциус сам не заметил, как успокаивающе приподнял руки. То, что происходило здесь до его прихода, оставалось загадкой. Если подумать, отношения Эдварда с его старшим помощником было затруднительно вписать хоть в какие-то рамки, и то, что было приемлемо для них, у остальных считалось дикостью, меж тем как некоторые общепризнанные обществом обычаи этой парочкой убеждённо игнорировались. — Я не наврежу тебе, — на пробу заверил Люциус, но в ответ услышал совершенно неожиданную насмешку. — Хотел бы я увидеть, как ты пытаешься. Эдвард помрачнел и отвернулся к устроенной в нише постели. Мысли о сиюминутном одиночестве вдруг показались ему настолько же ласкающими и приятными, насколько мучительными и беспросветными. Каким-то неведомым образом Люциус умудрился появиться именно в тот момент, когда нападки Хэндса едва утянули Эда в морскую скалистую заводь. Ярость, беспомощный гнев и обида уже зарделись в нём, обвиваясь вокруг израненного сердца отвратительными цепкими щупальцами, но без последнего, самого надёжного подкрепления им пришлось отступить. Чтобы призвать Кракена не хватало страха. Раз Эдварду не требовалось защищать себя, он мог с чистой душой отпустить ситуацию, едва остальные эмоции найдут конструктивный выход. Или мог разгореться на них пожаром, разрушая и поглощая всё на своём пути. Но пока, чувствуя себя шатко и неприкаянно, Тич не был уверен, что из этого перевесит. — Да, верно, — опустив взгляд, неуверенно пробормотал Сприггс. — Чёрной Бороде нельзя навредить. Но знаешь, кому можно? — Тень капитана, растянувшаяся на полу, мелко шевельнулась, и Люциус понял, что тот поглядывает на него через плечо. — Эдварду можно. — Едва заметив очередное движение, Сприггс поднял голову и впился взглядом в опасливо вздёрнувшиеся плечи, обтянутые малиновым шёлком. Разумеется, Тич не понял, что он имел в виду. В мире прославленных пиратов так звучали угрозы, а не предисловия к успокаивающим дружелюбным речам, но всё же Люциус нашёл в себе силы продолжить: — И вред ему уже нанесён, да? Поэтому Эдвард получит поддержку от меня, и, на самом деле, думаю, от остальной команды тоже. И Эдвард может рассказать нам, что его беспокоит. Если Эдвард хочет, конечно. Тич поёжился, неизменно пряча руки под тканью баньяна. Словно боясь высвободить их, он зажимал кисти локтями в каком-то странном, нечеловечески абсурдном порыве. С молчаливым терпением Люциус пронаблюдал за тем, как он метался, сперва последовав спонтанному порыву забиться в дальнюю часть каюты, а затем вдруг развернувшись и нерешительно уставившись на собеседника. Глаза у него, уже бывалого и немолодого, были умными, но, на удивление, детскими. Под их исполненным преданного доверия взглядом Сприггсу стало неуютно. Искренне желая помочь, он, всё же, надеялся также выяснить, что случилось со Стидом, и этот скрытый мотив оставлял на сердце груз вины, когда Люциус столь настойчиво убеждал Эдварда, что всего-навсего заботится о нём. Но шанс есть шанс. Если, предложив Тичу утешение, он мог также получить и информацию о своём капитане, Сприггс был готов сложить голову на плаху общего блага и провести пару ночей в бессонных угрызениях совести. Хотя, видит Бог, до сих пор он даже помыслить не мог, что когда-либо будет чувствовать себя виноватым за недоговорки перед Чёрной Бородой — кровавым узурпатором моря. Наконец из-за сомкнутых губ Эдварда вырвался какой-то немыслимо болезненный, сдавленный звук, и он, сделав ещё пару шагов в сторону, в отчаянии опустился на кровать. — Я не хочу говорить об этом, — сломленным тоном ответил Эдвард, упав спиной на голую простынь. Подушки и одеяло ждали своего часа внутри мягкого форта, и тёмные с проседью волосы рассыпались по ровной поверхности хаотичным ореолом. — Не с тобой. — А что, я себя не зарекомендовал? — умело скрыв лёгкий флёр обиды, осторожно поинтересовался Люциус. Капитан, похоже, не собирался подниматься на ноги, чтобы продолжить диалог, поэтому Сприггсу самому пришлось подходить к собеседнику. Неторопливо и тихо, шаг за шагом, так, чтобы не переключать чужое зыбкое внимание. — Да ну, — Тич фыркнул так, словно Люциус сказал самую несусветную глупость, которую только можно было вообразить. — Но ты весь такой очаровательный и славный, ты… — Я — что? — Ты просто не поймёшь, — надулся Эдвард, прежде чем поёжиться, поправляя сползшую со скрещенных предплечий ткань. — Да куда уж мне, — почти без нотки сарказма отозвался Сприггс. В ином случае он бы ответил иронично и метко, но Эд, похоже, искренне верил в то, что говорил, и расстраивать его сильнее уже имеющегося у Люциуса желания не было. — Что, ты думаешь, у кого-то на всём проклятом Свете есть повод пренебрегать тобой? — Не повод, возможно, но желание уж точно имеется, — Люциус пожал плечами. Он был уже в нескольких футах от Эдварда, но не решался пройти оставшееся расстояние, пока капитан вдруг не высвободил из-за пазухи правую руку и не похлопал ей по матрасу. Стоическим усилием сдержав изумление, Сприггс неуверенно сел на край постели. — В основном из-за того, что я ложусь с мужчинами. — Он немного подумал и, цокнув языком, добавил: — Со впечатляющим количеством мужчин. — Кому дело-то? — с тоскливой усмешкой пробормотал Эдвард. — Не знаю. Твоему старпому, полагаю? Он хочет меня сожрать, — Люциус едва заметно улыбнулся, когда Тич поднял на него выжидающий взгляд. — Но это не повод для волнения, верно? У меня есть восхитительно безумный друг, который обо мне заботится. И у тебя, помнится, тоже. Едва пробившееся в Эдварде доверие мигом смоталось в тугой клубок беспокойства. Резко подтянув к себе опущенную руку, Тич перевернулся на левый бок и свернулся калачиком, больше не решаясь посмотреть Люциусу в лицо. И всё же Сприггс сумел различить в этом не прежнюю слепую ярость или разрушительный гнев, а страх и беспрерывную боль. По-хорошему, Эдварду стоило дать время, но они оба знали, о ком только что зашла речь, и подобная реакция не могла не беспокоить. До сих пор вся команда надеялась, что под присмотром Чёрной Бороды со Стидом попросту не может случиться ничего плохого, но состояние Эда говорило об обратном. Был ли Стид жив, оставалось только гадать, ведь читать реакции Тича, абсолютно эмоционально неумелого, зачастую было непосильной задачей. Вот и сейчас, разобрав в нём тоску, Люциус не мог понять её причину. Эдвард скорбел? Скучал? Чувствовал вину? Или, быть может, всё вместе? Сприггс положил ладонь на напряжённое плечо Эдварда и мягко потёр, стараясь вернуть его в здравое сознание. — Нет у меня друга, — собравшись с силами, прошептал Тич. — И никогда не было, ясно? — Вполне, — Люциус отвел взгляд, с тревожной задумчивостью зажевав нижнюю губу. — Если ты хотел знать, что с ним, мог просто спросить, а не притворяться, что хочешь мне помочь, — и вот оно. Эдвард дёрнул плечом, словно формально попытавшись сбросить руку Люциуса, на деле не желая этого. Силы в этом движении едва хватило на то, чтобы пальцы лишь немного сдвинулись ниже по скользкой шёлковой ткани. Отстраняться Люциус не стал, а только вздохнул и виновато покачал головой. — Я хотел бы знать, что с ним, да, — наконец признался Сприггс. — Потому что он мой капитан, и я волнуюсь за него, как и вся наша команда. Но ведь… Ты тоже. — Волнуюсь за него? — неуверенно переспросил Эдвард. — Наш капитан, — поправил Люциус, решив не добавлять, что, на деле, истинность обоих этих утверждений весьма очевидна. — Так что и твоё состояние меня беспокоит. Это не взаимоисключающие факты. — С ним всё отлично, — на удивление быстро сознался Эдвард. Создалось впечатление, будто он хотел заставить разговор побыстрее покинуть принятое русло. — Он просто ушёл. Люциусу искренне хотелось бы услышать больше, но по подавленному тону Тича он понял, что расспрашивать дальше не стоит. И вовсе не из-за того, что Эдвард мог взбеситься или, ещё хуже, ответить насилием, а из-за того, что он, только успевший робко открыться, мог снова забиться в форт из одеял с баночкой джема, чтобы беспрерывно упиваться горем и одиночеством. С кислым привкусом смирения Люциус был вынужден признать, что его любопытство того не стоило, и, исходя из прежних отношений Эдварда со Стидом, стоило опустить руки и положиться на уже прозвучавший, хотя и весьма краткий ответ. В конце концов, если бы Боннет был в опасности, Эд, как показала практика, скорее умер бы, чем дал ему пострадать. Люциус, конечно, не упустил из внимания, как моряки королевского флота бравадно обсуждали признание Чёрной Бороды в убийстве Найджела Бадминтона, и уж точно он был уверен в том, что видел сам: Эдвард выбежал на расстрельный плац, загораживая Стида собой. Его ловкость и нажитая сноровка, вместе с невыносимо трогательным желанием защищать Боннета, абсолютно ясно давали понять, что, попади эти двое в безвыходную переделку, Эд без колебаний умер бы первым. Когда тишина затянулась, Люциус почувствовал, что начинает нервничать. Он не знал, что сказать дальше, чтобы сгладить минувшее неловкое пререкание. Хоть Эдвард и дал ему объясниться и, кажется, даже прислушался, нежелательный ущерб был нанесён, и его следовало сгладить, если Люциусу не было угодно всю следующую неделю ходить под началом эмоционально расшатанного капитана с весьма шокирующим списком отмеченных на его счету кровавых расправ. Благо, на этот раз судьба оказалась к нему милостива — с палубы каюты донёсся взбудораженный крик: «Эдди, хотим ещё песню!». А следом за ним потянулось громогласное скандирование: «Эдвард! Эдвард! Эдвард!». Тич вздрогнул и, развернувшись, приподнялся, упершись локтями в матрас. На лице его мигом не осталось и следа от эмоций минувшего разговора. Теперь он выглядел удивлённым и неуверенным. — Они надо мной смеются? — наконец спросил Эдвард с настолько искренним огорчением, что Люциус всерьёз задумался обо всём, что могло случиться с этим человеком до его высадки на Месть. — Нет, — Сприггс постарался добавить в свой голос столько успокаивающей уверенности, сколько в нём вообще когда-либо имелось. — Нет, думаю, они рады, что ты наконец-то к нам вышел, и очень хотят увидеть тебя снова. — Сейчас? — растерянно нахмурился Эд. — Полагаю, я не слышал «Эдди, хотим ещё песню в следующий четверг», верно? — подбадривающе вскинул брови Люциус. Когда он встал, чтобы освободить пространство Эдварду, тот ещё некоторое время лежал на месте, растерянным взглядом прожигая дверь. Команда просила спеть, но у него больше не было песен, а разочаровывать их, едва взбодрившихся, Тич не хотел. И без того уход Стида висел над палубой Мести удушающей тенью. Поэтому Эд собрал всю оставшуюся в нём волю и, пододвинувшись к краю постели, осторожно поднялся на ноги. До нынешних дней он долгие годы не ходил по палубе босиком. Вероятно, последний раз это случалось ещё только в самое раннее время его самостоятельных плаваний, когда Эдвард распылялся до грязной матросской работы и с юношеским азартом ползал по такелажу под негодующие крики Израэля. Но Иззи, если подумать, негодовал почти всегда. В этом была его суть, как старшего помощника. И если Эдвард мог отпустить ситуацию ради риска и забавы, Хэндсу всегда было необходимо знать, что всё надёжно и просчитано. Их совместная работа, вероятно, была тем, благодаря чему собственная команда Чёрной Бороды в большей массе своей до сих пор не померла ни от пули, ни от скуки. Сейчас Эд готов был признать это вслух, но, как назло, своему же старшему помощнику он вдруг стал позорен и омерзителен. Впрочем, и это Тич готов был принять. Стид — высшее из людских существ, — понял, что Эдвард недостоин внимания, и, при всей своей чуткости к человеческим чувствам, предпочёл исчезнуть. О таком прямолинейном и хладнокровном моряке, как Израэль, после этого и думать не стоило. Хуже того, они оба любили в Эде разное, и оба были неудовлетворены. Следуя за Люциусом по безлюдному коридору, Тич опустил голову и поджал губы, впервые всерьёз озадачившись этой мыслью. Когда Эдвард ступил на палубу, его мгновенно опалило приводящее в чувства игривое Солнце. Команда, заметив капитана, приветливо загудела, и лишь один тёмный силуэт неподвижно стоял в стороне, скрестив на груди неохочие до прикосновений и лишних жестов руки. Израэлю явно было не по душе то, как решительно и резко Эдвард избавился от него, предпочтя общество Люциуса. Но так было нужно. В конце концов, Тич знал себя достаточно хорошо, чтобы понимать, что он не смог бы контролировать собственные действия, если бы продолжил общение с Хэндсом в том же духе. Иззи и сам неизбежно оказался бы под раздачей, причём, весьма вероятно, одним из первых, тогда как Эд совершенно не желал возвращаться к прежнему режиму их общения. И он мог бы попытаться объяснить это, но, к сожалению, Хэндс всегда предпочитал иные, более радикальные методы решения проблем. Откровенно говоря, Эдвард полагал, что смог бы добиться разговора по душам со своим первым помощником только в том случае, если бы один из них был на смертном одре. Вероятно, немногие ситуации в жизни Тича имели всего один действенный выход. Но он был уверен, что сейчас обстоятельства складывались именно так. В прошлый раз разлад с Хэндсом стал болезненным и дискомфортным опытом, словно из Эдварда выдрали кусок, не говоря уже о том, насколько дорого этот самый разлад обошёлся. Останься Иззи на Мести, пускай сжав зубы, пускай брюзжа на всех вокруг, как озлобленная собака, Стид был бы здесь, а Эд не опробовал бы предательства, даже совершённого из соображений какой-то непереводимой для людского понимания любви. Бережно подобрав подол баньяна и понадёжнее завернувшись в его льнущие мягкими потоками полы, Эдвард неуверенно сел на край бочки. Команда вокруг, взбудораженная его вторым за день появлением, переговаривалась и шелестела, сливаясь с бьющимися о борт Мести волнами. — Френчи играл шанти, — неожиданно выбился из общего гула звонкий, настойчивый голос Роуча. Ведомый им, Эд сумел отыскать в себе силы на то, чтобы поднять тяжёлую от сомнений голову. — Я знаю «Генри Мартина», — неуверенно предложил он, и экипаж вдруг замолк, словно по щелчку выпустив прежнее вдохновение. — Мы тоже её знаем, — отмахнулся Пит. Люциус, уже успевший пристроиться поблизости, с осуждением пихнул его в плечо. — Что? Все тут пираты, я не буду за это извиняться. — Почему есть шанти про Генри Мартина, если даже не было такого капитана пиратов? — возмутился Швед, а затем вдруг настороженно добавил: — Не было же? — Не было, потому что это не про капитана пиратов, а про пиратскую долю, балда, — сплюнули Джим, откинувшись спиной на фальшборт. Только сейчас Тич понял, что упустил момент, когда они успели вернуться. — Лучше бы написали песню про капитана Эдварда, — с гордым видом заметил Френчи и, качнув головой, провёл пальцами по струнам лютни. Команда вновь зашумела, взволнованная этой идеей, но всё быстро прекратилось, едва Люциус взмахнул руками и цыкнул, обращая всеобщее внимание на то, как Тич вдруг сник. Он и прежде замечал совершенно необъяснимую тягу команды Мести ко всему, что было с ним связано, и, каждый раз сталкиваясь с этим, лишь сильнее убеждался в том, что не был тем, кого они себе представляли. Боязнь разочаровать и их висла на шее цепью неподъёмного обязательства. — Это было бы уже лишнее, не думаете? — в воцарившейся тишине Эдварду удавалось беспрепятственно говорить вполголоса. — Большинство шанти или про капитанов, или про пьянки, или про убийства. Если бы кто-то написал шанти про меня, она была бы, несомненно, про первое, отчасти про второе и во многом про третье. Не стоит тратить силы ради одной новой капли в и без того полноводном море. — Эд вдруг почувствовал, как все взгляды разом сосредоточились на нём. Ему стало неуютно, и, как в ноющем подступе приближающейся смерти, Тич сумел уловить до сих пор туманно витающую в его голове идею. — Но я могу спеть вам шанти. Она не про меня, но она с моего корабля. Команда на Мести Королевы Анны часто её пела. И она не про капитана, не про пьянки и не про убийства — редкий экземпляр. — Боковым зрением Эдвард заметил, как стоящий поодаль Иззи растерянно нахмурился. — Её пели только на твоём корабле? — Олу склонился вперёд и, упершись локтями в колени, сцепил пальцы в замок. — Только на моём флагманском корабле, да, — уточнил Тич, и команда благоговейно притихла. Эдвард зримо подсобрался. — Френчи, приятель, а ты можешь сыграть «Адмирала Бэнбоу», но помедленнее, и… Давай представим, что если эта песня про смерть такая весёлая, то моя, которая не про смерть, должна быть грустной вместо неё? Френчи замер, прищурился и, наконец, повторив в своей голове каждое из последних слов Тича, медленно кивнул. От Стида каким-то образом выскользнул слушок, что капитан Эдвард музыкально грамотен и, якобы, неподражаемо играет на клавесине, но до сих пор никто не брался подтверждать это, да и Эд, будучи в обществе команды, не спешил бросаться музыкальными словечками, про песни говоря с пониманием, но без углубления. Всё больше команда Мести начинала верить, что Стид просто подшутил над ними, желая явственнее сравнять образ сокапитана со своим собственным. И до сих пор никто не решался спросить об этом прямо, но во встрече неуверенных взглядов каждый чувствовал, что именно сейчас команда стала припоминать этот странный, едва ли не упущенный из внимания факт. На пробу пробив пару сбивчивых тактов, Френчи наконец кашлянул, концентрируя внимание Эдварда, и, когда они пристально уставились друг на друга, начал играть ровные двухголосые аккорды. Тич кивнул. Музыка полилась дальше, от истока простая и невесомая. Вдруг мягко и будто бы даже скромно опустив взгляд, Эд вздохнул, вот-вот собираясь начать на очередном такте, но пропустил его, сбитый с толку собственными действиями. Сердце забилось чаще. Он, право, не знал, откуда в нём смелость подобного рода, но сдаваться и отступать в безопасность полутёмной каюты было уже поздно. Прилежно отсчитав вступление ещё раз, он вдохнул и запел, уже не позволяя голосу подняться в голову до неудобной, для него болезненно сложной октавы:

Каждый в море успел убедиться, Что пуглива законная власть. Стоит только пиратам сплотиться, И короне на них не напасть. Мы безродные дикие черти, Что живут на просторе морском, Но команду бесстрашных от смерти Бережёт терпеливый старпом.

Френчи задел костяшкой лишнюю струну, но сдержал строй и продолжил, лишь мельком подняв на Эдварда изумлённый взгляд. Как в разгорячённом случайном мятеже от моряка к моряку мгновенно и неминуемо перекидывалось недовольство, так и его смятение сиюсекундно расползлось по команде прожорливым пожаром. Поднявшись со ступени ведущей на шканцы лестницы, где до сих пор сидел неподвижно и даже ленно, Фэнг с бесшумной медлительностью спустился к остальным и, наклонившись вперёд, прошептал что-то на ухо Айвену. Тот только тряхнул головой и пожал плечами, не отрывая от капитана ошеломлённого взгляда. Опустив глаза, чтобы не потонуть в сомнениях и не сбиться, Эдвард прождал проигрыш, о чём-то усердно думая, а затем с напускной невозмутимостью продолжил:

Капитан наш безумный вино Распивает на ветренной воле. В шумном обществе он одинок, В полном здравии — воет от боли. Буйна песня морская и сладок На рассвете штиль молодой. Тихим волнам команда рада, И их белой пене хмельной. Лишь один в это славное утро, Раньше солнца оставив сон, Между скалами рыщет мудро. Новый курс проложил старпом. Для него развлеченья бесплодны, Неприкрыта забав тщета. Только тот обладает свободой, Чья душа абсолютно пуста.

Люциус, сумевший оттаять первым, бросил предупреждающий взгляд в сторону Израэля, но увиденному, впрочем, был удивлён не меньше, чем весьма рискованному содержанию песни Эдварда. По-прежнему неподвижный, Хэндс уже гораздо менее решительно стоял в стороне, и только лицо его почти неразличимо подёргивалось, но не так, как бывало, когда он злился. Скорее это было похоже на стоические попытки не выдавать ни капли искренних эмоций. Что было странно, ведь обычно в Израэле преобладали презрение и злость, которые он даже не думал скрывать. Наконец, похоже, не выдержав, он сошёл с места и, без особых усилий крадучись, приблизился к Эдварду, встав по левое плечо от него, но не разворачиваясь лицом в сторону палубы. Хэндс выжидал, как уже ни раз бывало, когда появлялся проблеск опасности, способной поколебать его самоуверенность. И лишь на последнем куплете его плечи вдруг вздёрнулись. Не знай Люциус, сколь устойчивы повадки этого человека, он мог бы принять его реакцию за застенчивость, которую через край мужественный характер Израэля попросту не был способен перенести. Только Эдвард, словно намеренно желая отбить оставшиеся ещё в некоторых членах команды капли отрицания, закончил с призрачным следом тоскливой улыбки:

Мы «Базиликой» Хэндса прозвали, За его неотступный нрав И за крест из серебряной стали, Что он прячет под правый рукав. Стихла песня морская и слабый Голос смолк — за одним другой. Сторонитесь пиратской армады, Ведь сегодня старпом — рулевой.

Левая, не скрытая плотной чёрной перчаткой рука Израэля, твёрдо легла Эду на плечо. Пальцы вжались в узорчатую шёлковую ткань, грузом продавливая кожу над лопаткой, и Тич, вздрогнув, выпрямил спину, когда лютня Френчи выдержанно затихла. Некоторое время команда сохраняла молчание и неподвижность, но напряжение схлынуло разом, стоило только Люциусу, окинув товарищей беспокойным взором, уверенно вышагнуть вперёд и захлопать. Ещё задумчиво, но уже гораздо более энергично остальные матросы последовали его примеру, поднимая гам, волной разнёсшийся над палубой мести. Эдвард возбуждённо хихикнул, но, обратив к Хэндсу ищущий одобрения взгляд, немедленно присмирел. Команда уже не заметила этого, с пылом обсуждая услышанное, и только Сприггс, видевший достаточно, чтобы всё понимать, настороженно прислонил к губам кончик деревянного пальца. На его глазах Эд сегодня был готов вышвырнуть Хэндса в окно, им же попутно пробив просмоленные стёкла. Перед ним же Эд не решался подняться на ноги под ладонью собственного первого помощника, и, от волнения суетный, приглаживал соскользнувшую через плечо густую прядь волнистых волос. Люциус жалел, что сквозь гвалт не был способен разобрать, о чём они говорили. — Меня уже много лет не звали Базиликой Хэндсом. — Жаль, тебе шло это про… — И на Мести Королевы Анны никогда не пели ничего подобного, — отчуждённым тоном перебил Израэль, стоя всё также ровно и пусто глядя вперёд. — Такой песни вообще нет. — Нет, — смиренно согласился Эдвард. — Зачем ты это сделал? — вновь лишь сталь и холодность в голосе. В ответ Тич попытался пожать плечами, но поднялось только правое, то, в которое не впивались нервной хваткой чужие пальцы. — Я не знал, как ещё уговорить их больше не пытаться выбросить тебя за борт. — Не получив ответа, Эдвард вдруг помрачнел. Между его бровями залегла беспокойная складочка, а губы задето скривились. — Я верен тем, кто идёт за мной. И верность означает, что я буду стоять за своих людей не только тогда, когда мне это удобно, Из. Хэндс отдёрнул руку так, словно прикосновение к Эдварду вдруг обожгло его. Не было сомнений в подоплёке за речью капитана: прежде уже прозвучавшие слова о том, что Израэль предал его, эхом прозвучали в голове, чтобы затем охватить душу яростной бурей. Подобные непозволительные обвинения не могли не заставить Хэндса вздыбиться. Гневно зарычав, Израэль метнулся в сторону и правым кулаком со всей силы ударил по косоуру лестницы, ведущей на квартердек. Резкий, сглаженный кожей перчатки звук заставил команду словно по зову обратить все взгляды к тому, что творилось у корабельного сруба. Эдвард поднялся на ноги, словно по старой привычке стараясь казаться внушительнее, но в глазах его теперь сверкала не угрожающая решимость, а болезненное непонимание. Обернувшись на воцарившуюся тишину, Иззи вдруг подобрался и спешным, тяжёлым шагом скрылся за дверью, ведущей в коридор к корабельным помещениям. За Хэндсом она закрылась с грузным хлопком. — Чем ты его так, капитан? — не без интереса уточнил Френчи. Эдвард поёжился и вновь плотнее завернулся в баньян. — Пассивной агрессией, — пробормотал он, виновато вскинув брови.