Последний герой

      В машине шелестит помехами радиоволн, изредка прерываемых то сводками с фронта, то сильным хриплым голосом Эйлин Эйрих.       Ли Джин уже немного выучил язык Рейха и разбирает теперь отдельные слова.       — Мне грезится, что горе Станет преследовать меня, Покуда я не стану тенью.        Голос её набирает мощь, истекая нежностью, отчаянием, жестокой-нелечённой болью.       Из зарубежных газет, выписываемых Принцем Хорьком, Ли Джин знает уже: хрупкая белокурая певица оставила родину, потому что кайзер мечтал присвоить её колдовской голос, обратить ещё одним страшным оружием, гибельной песнею сирены, лживым гимном войны и смерти.       Теперь она живёт в городе с высокой стальною башней.       И поёт о мире.       — Но я не проиграю, Потому что ты рядом со мной.       Песня захлёбывается помехами, и лейтенант Горо, устав вслушиваться, хвастливо машет перед его лицом запечатанной банкою заокеанского кофе, даже сквозь фольгу тянущего апельсинами и мятой.       — Вот, родители прислали! Саюри очень любит кофе. Как думаешь, ей понравится?       Он говорит без злобы или насмешки, словно бы и правда прося совета у давнего товарища, и Ли Джин не находит ничего лучше, чем с задумчивостью пожать плечами:       — Тебе виднее, ведь вы… ну, вместе?       Лейтенант Горо кивает со счастливой важностью да чванливо выпячивает нижнюю губу.       Точь-в-точь Принц Хорёк с карикатур.       — А то! Вот год уже почти, с тех самых пор, как ее перевели к нам из медицинского подразделения в Гатлах-Гол. Слышал про такое?       Ли Джин вздрагивает.       Во фронтовых газетах много писали о захудалом городишке Гатлах-Гол, выросшем некогда из простой переправы на реке, одном из многих степных городков, уместившихся на самой границе с Севером.       Уже ко второму году войны городок этот стал глубоким тылом островных сил, что с каждым днём неумолимо рвались всё дальше, вширь и вглубь континента.       Наверное, именно поэтому Император решил разместить в его окрестностях базу Отряда 732.       Концлагерь.       Скотобойню.       Фабрику смерти.       Если Ли Джин не справится, таких баз будет много.       Не только в Степи.       Ли Джин дёргает плечом, припомнив своё видение, и отвечает лейтенанту Горо со всем возможным равнодушием:       — Ты про исследовательский центр?       В имперских газетах базу Отряда 732 называют именно так.       Извергов в белых халатах — самоотверженными тружениками на благо родины.       Брошенных под их пилы и скальпели жертв — просто брёвнами.       — Да, про него, — оживляется лейтенант Горо, но радость его тотчас же тускнеет. — У неё… не заладилось там что-то. Кажется, был какой-то скандал… с мужчиной. Она… не любит об этом говорить.       — Что ж, веская причина оставить Гатлах-Гол.       Ли Джин не может скрыть горькой, чёрной, почти издевательской иронии, но лейтенант Горо, кажется, понимает её по-своему.       — Ты на что это намекаешь? — запальчиво вскидывается он. — Если что, это не имело никакого отношения к её профессиональным качествам, Саюри была там одной из лучших, ей — только лишь медсестре! — однажды даже доверили вивисекцию…       Лейтенант Горо вдруг осекается, подняв на Ли Джина прищуренный взгляд.       Так смотрят на малую трещину на поверхности идеально-гладкого стекла, гадая, действительно ли это трещина или же всего лишь обман усталого зрения.       — … бревна, — досказывает Ли Джин за него. — Что ж, этим и правда следует гордиться, верно?       Лейтенант Горо медленно кивает, схватив ртом воздух, а после отворачивается, прислонившись головою к бронированному стеклу.       Может, он думает над пришедшим к нему мимолётным откровением, а может — просто надеется подремать в пути, забывшись на четверть часа быстрым поверхностным сном, которому никогда не восполнить силы по-настоящему.       Ли Джин тоже вдруг понимает, что не спал почти всю ночь.       Он прикрывает было глаза, вслушиваясь в мерный треск радиоволн, но сон к нему не идёт.       Пахнет сыростью и — совсем немного — фиалковыми духами Принца Хорька, намертво въевшимися в обивку.       От движения автомобильных колёс по залитому водою асфальту расходятся мелкие круги.       Свет фар почти не разгоняет белёсый утренний туман, лишь вязнет в нём, хаотично выхватывая целые танки и перевёрнутые мотоциклы, упавшие деревья, покрытые густым слоем ила стены высотных домов.       Здесь, в верхней части города, разрушения не были сильными, и за несколько часов вода тут почти сошла.       Аэропорт и госпиталь, скорее всего, не пострадали вовсе, ведь их строили ещё ближе к горам.       Однако Ли Джин боится даже думать о том, что творится сейчас в нижней части Мёджи, в пригороде и многочисленных сёлах вдоль течения вырвавшейся на волю реки.       Ночью, когда его спешно везли в госпиталь, там уже было много раненых имперцев и южан.       Их размещали не в палатах даже, но в холлах, коридорах, лекционных залах.       Для того, чтобы спасти их, задействовали не только силы госпиталя, но и личный медблок Принца Хорька, включая Норайо-сана, прекраснейшую Саюри, прочих врачей и медсестёр.       Там было много солдат — и ни одного гражданского.       Это Ли Джин запомнил очень хорошо и почти тому не удивился: для чего имперцам спасать тех, кого они мнят лишь пылью у подножия Хризантемового трона?       А… а разве товарищ Хин Гвисин поступила иначе?       Разве эти женщины, дети и старики не были для нею горькой и необходимой, но платой за великое?       Разве иначе было… для него самого?       Ли Джин успевал предупредить.       Он мог сообщить о диверсии сразу, в тот самый миг, когда его нашли южане во главе с очкариком Синдзи. Быть может, они даже успели бы остановить отчаянного «Ландыша».       Мог сказать позже, самому Принцу Хорьку.       Мог — но не стал.       Его слово спасло бы тысячу жизней, но неминуемо оборвало бы жизнь его собственную.       «Ты… ты всего лишь жалкий трус! Помнишь, что сказали тебе твои товарищи, умирая?!» «Грязная шлюха».       «Шавка».       «Предатель».       Со своей стороны они правы, правы десять тысяч раз, но… Ли Джин мог бы поклясться перед всеми богами и смертными: он, подобно тому «Ландышу» из катакомб, не боится умереть.       Не желает и никогда не желал платить за свою жизнь чьей-то ещё.       Но он знает: погибнув, ему не исполнить пророчества.       Не остановить Императора Дэйчи и его небесную госпожу.       Не спасти брата, Север… всех.       И, коли так… ему отчаянно хочется верить, что эта жертва на его пути станет не первой, по последней.       —… ликие свершения!       Радиоволны, особенно сильно зашипев помехами, вдруг обращаются в голос.       Нет — с почтением расступаются перед ним.       — Каждый из вас прямо сейчас становится их частью! Новое поколение Островов будет подобно первым людям, сотворённым Аматерасу из соли и камня.       Ли Джин знает этот голос.       Могучий и потусторонний, лишённый, кажется, самой смертности, он то грохочет весенним громом, то падает до вкрадчивого гипнотического шёпота, отнимающего волю.       Император Дэйчи совершенно точно знает уже о трагедии, знает от Принца Хорька, но в голосе его нет ни страха, ни злости, ни досады, одно только величие древнего да жестокого божества, стоящего вровень с самой вселенной.       Лейтенанта Горо, с улыбкой вскинувшегося на сиденье, голос Императора ободряет.       Даёт, верно, смысл жить.       Зажигает в сердце мечту.       Гонит прочь неудобный изъян сомненья, даже если оно и правда зародилось сегодня в его мыслях.       — Хризантемовый трон засияет над всеми восемью углами мира, и не станет более богов, кроме солнцеликой Аматерасу, ведь они есть ложь!       Ли Джин же… испытывает ужас.       Первобытный да лишающий сил ужас сродни ужасу пловца, в последние мгновения своей жизни взглянувшего в плоский акулий зрачок.       Как… как ему одолеть того, кто назвал себя богом?       Ли Джин не знает.       Но он сделает для этого всё и даже больше.       Речь Императора Дэйчи вновь прерывается помехами.       Они едут дальше.       Покрытые илом дома кажутся Ли Джину остовами затонувших кораблей, туман — толщею придонной воды, а самолёт, идущий на посадку в аэропорт — быстрой тенью акулы.       Лучи восходящего солнца окутывают самолёт алым шлейфом.       Как… как свежая кровь.       — Интересно, кто это пожаловал? — тянет лейтенант Горо, приложив ладонь к глазам наподобие козырька. — Все начальники на совет ещё ночью прибыли, сам отмечал! Ой…это… это то, о чём я думаю?       Ли Джин не отвечает, потому что сердце его пропускает один долгий мучительный удар.       Он и сам уже видит золотые императорские хризантемы, нанесённые на акульи-стремительный стальной корпус.       «Вот оно! Вот… вот зачем это было!» — хочется закричать ему во всю силу лёгких, но он лишь тяжко выдыхает, справляясь с волненьем да нащупывая в кармане мундира пистолет.       Акула всегда приплывает на запах крови.       Его жертва оказалась не просто жертвою, но приманкой для главной добычи.       «Спасибо тебе, Великий Мин-Хо! Моя рука не дрогнет!»       Не помня себя, он наклоняется вперёд, едва не выхватывает руль у водителя.       — Поворачивай в аэропорт! Немедленно! Это приказ!       Тот не спешит подчиняться, покосившись на Ли Джина с молчаливым удивлением.       — А… а как же тогда отчёт для Его Высочества? — спрашивает лейтенант Горо.       В голосе его — сомнение, но не протест.       Это хорошо!       Хорошо!       — Так заберём позже! На обратном пути!       Вернее, никогда.       Ли Джин знает: убив Императора, он едва ли проживёт дольше нескольких секунд.       Пусть так.       Он погибнет, но другие… другие будут жить!       — Узнав о трагедии, Император Дэйчи прилетел лично возглавить военный совет! — подхватывает лейтенант Горо, становясь невольным его союзником. — Это… это такая честь для нас! Мы встретим его, как должно, на машине, подходящей его статусу! Это ты… здорово придумал, Ли Джин! А ну, — это уже водителю, — а ну, трогай! Делай, что сказано! Прямо сейчас!       Завизжав тормозами, автомобиль разворачивается и набирает скорость, устремившись к аэропорту.