Запутавшиеся в переводе

      Первым, что ощутила Нина поутру, был не назойливый солнечный свет, а чётче проступавшее ощущение от веса закинутых на неё рук Матиаса, тяжело прижимавшего к кровати, а также щекотавшее затылок дыхание. Несколько секунд она бездумно пялилась в пустоту, выхватывая глазами детали безвкусного интерьера, а, ощутив, как напрягся Матиас, очевидно проснувшийся, она слегка приподнялась на локте и обернулась, не сумев отказать себе в удовольствии хорошенько рассмотреть его заспанное лицо, полное неудомения и смущения от осознания.       — И чьи ещё действия можно принять за сомнительные?       Он поморщился так, словно винил собственное тело в жестоком предательстве. Хотя, из того, что Нина успела узнать о нём за их двухдневное (с натяжкой) взаимодействие, всё именно так и было.       — Извини.       — Расслабься, — сжалилась Нина, когда Матиас вжался в стену позади себя и убрал все свои конечности подальше от неё, насколько это было возможно, — я же шучу. Как ты себя чувствуешь?       — Намного лучше, — спустя пару мгновений, занятых, скорее всего, анализом собственных ощущений, отозвался Хельвар. — Спасибо тебе за это.       — За что?       — За всё. Нам ведь уже пора? — моргнув, спросил Матиас. — Собираемся?       — Да, действительно, нам пора, — Нина мелком глянула на наручные часы.       Матиас закрыл глаза и отвернулся к стене. Нина непонимающе нахмурилась, завернувшаяся в одеяло, словно в кокон, хотя ночью не было прохладно, просто она любила так спать.       — Собирайся, — пояснил он, — я не смотрю.       — Святые, я в одежде! — хохотнула Нина. Матиас неверяще обернулся, окинул её быстрым взглядом, словно она могла соврать, и перед ним в таком случае, слети одеяло с плеча, предстал бы оголённый участок кожи, непременно лишивший его всяких чувств. Отвернулся. Снова кинул взгляд. — Это начинает выглядеть оскорбительно. Как ты мог подумать, что я, нагая, лягу с тобой в кровать, когда ты продолжаешь прижиматься ко мне и обнимать до треска костей?!       — Что?! Я бы никогда такого не сделал! За кого ты меня принимаешь?! — ошарашенно заговорил он.       Нина засмеялась, держась за живот, и в моменте, пока лихорадочно хватала ртом воздух и боролась с слезами в уголках глаз, уперлась лбом в его плечо, восстанавливая в его рецепторной памяти переплетшийся запах полевых цветов и её самой, едва выговорила, задыхаясь и визжа:       — Ты бы видел своё лицо! Это шутка, Матиас. Расслабься. Шутка. Я играла.       — Ты… что?       Он растерянно рассматривал её корчащееся в приливе искреннего веселья лицо, розоватое и веснушчатое, и не мог взять в толк, почему второй раз за сутки они оказывались непозволительно, по фьерданским меркам, близко. И, пока она утирала катившиеся слезинки, пытаясь взять под контроль самообладание, пришёл к выводу, что всё дело в злосчастной узкой кровати, пружинистой и жёсткой.       — По мне плачет театральный, не правда ли?       — Или психиатрическая больница, — фыркнул Хельвар, рассерженно выбираясь из кровати.

×××

      Прежде чем отправиться в путь, они решили наведаться в небольшое, но, по твёрдому заверению (и горящим глазам) Нины, уютное и надёжное кафе. Она сделала заказ за них двоих, не позаботившись рассмотрением меню, поскольку была завсегдатаем этой точки, и убедила Матиаса, что оно того стоит.       — Ты просто обязан познакомиться с моей первой любовью, — с энтузиазмом проговорила Нина, перманентно поглядываю в сторону двери, из-за которой выходили официанты.       Матиас тоже стал смотреть на дверь, ожидая, что оттуда выйдет бледный, а может, такой же любящий солнце, равкианец, скорее всего, в шапке шеф-повара и ослепит их белоснежной, приветствующей улыбкой. А взглянув на Нину, его выражение на лице сменится на немного сожалеющее, но не извиняющееся за время, проведённое вместе, а ностальгирующее по тем временам, когда он имел право обнимать её, прикасаться к ней, целовать её. Получать самые искренние и коварные улыбки, разделять самые безумные вещи и моменты, наслаждаться звуком её смеха. Терпеть шуточные подколки и срываться в головокружительные путешествия. Хотя, возможно, именно это в итоге послужило камнем преткновения в их отношениях, потому что подобное заведение требует внимания и участия, как ребёнок, и любви, конечно.       Он снова взглянул на Нину, предвкушающе отбивающую ритм пальцами по столу, на её залитое солнцем лицо, на надвинутые на лоб очки-сердечки, открытые веснушчатые плечи и ответную, залихватскую улыбку пиратки, расхищающей недра потерпевших крушение кораблей, а может даже, являющейся причиной этих самых кораблекрушений, и нервно отвернулся, когда её лицо просияло особенно сильно. Это к ним двигалась её первая любовь.       Но это был всего лишь официант, несущий на подносе что-то тепло и мягко пахнущее. Это напоминало хлеб с квадратным орнаментом, щедро политый взбитыми сливками.       Он недоуменно покосился на стопку, на удивление, приятно и интригующе разложенных хлебных лепёшек и, чтобы не выдать своего смущения, вызванного собственной ошибкой, начал нарочито равнодушно пить холодный лимонад. Нина же, подавшись вперёд, глубоко вдохнула опьяняющие… чем бы это ни было.       — Матиас Хельвар, это вафли, моя первая любовь. Вафли, это Матиас Хельвар, — представила она их друг другу.       — Вафли? Что это?       — Равкианский десерт. Что-то между блинчиками и лепешками, но в сто раз лучше. Попробуй.       Матиас почувствовал себя глупо и то, как загорелись кончики ушей, как верхушки деревьев при пожаре, ярко и непогасимо, и поблагодарил Джеля за то, что Нина не умела читать мысли, но сам выдал себе оплеуху и дал обещание, что больше никогда не допустит и мысли о подобном. Но Нина выжидающе уставилась на него, намекая, что уже стоит попробовать на вкус десерт, поэтому он поспешно схватил верхнюю мягкую вафлю, терпимо обжигающую подушечки пальцев, и откусил. На языке растаяли сливки, и в сочетание с румяным хлебным кусочком это создало приятный вкусовой эффект. Матиас, занятый пережевыванием, против воли удовлетворённо промычал. И Нина, безжалостная и всегда неожиданная, понимающе усмехнувшись, полушепотом, пронзившем по ощущением его хребет, сказала:       — С первым гастрономическим оргазмом.       Матиас закашлялся, привлекая внимание остальных посетителей.

×××

      Зелёные леса по бокам от трассы, по которой они ехали, мерцали малахитом, из-за чего очень резало глаза с непривычки, поэтому Матиас пытался отвлечься. И на необъяснимо больше не раздражающие звуки равкианского радио, и на порывы ветра, заставляющие распущенные волосы Нины плясать по её плечами и щекотать чувствительную шею, потому что каждый раз она забавно морщилась и слегка сутулилась, пытаясь таким образом снизить градус рефлекторной реакции. Пот стекал по его вискам и заставлял тосковать тело по привычным, слегка прохладным или очень холодным температурам.       — Здесь ведь бывают зимы? — спросил он.       — Конечно, — кивнула Зеник. — Возможно, ещё более не милосердные, чем фьерданские. Снег может лежать от трёх до пяти месяцев, особенно за пределами столицы. Ос Альта — дитя солнца, она любит нежиться в его лучах, но та же Удова больше тяготеет к дождям.       — А Балак… Бал… — он внимательно вчитался в название, пытаясь усмирить свой северный акцент и разобраться с картой, которая складывалась из-за влетающего в машину ветра.       — Балакирёв, — улыбнувшись, поправила его Нина. — он любит и то, и другое. К слову, о нём. Встреча на телевидении запланирована на вечер, до тех пор есть свободное время. Мы заедем к Морозовых. Они хотят с тобой познакомиться.       — Они не только твои работодатели, да?       — Да, мы дружим. С Алиной я училась в одном университете, потом мы долгое время работали на мать Морозова, Багру, в издательстве, а затем на него самого. До сих пор.       — Так они… с Алиной женаты?       — Да, — Нина хихикнула, — ты бы видел, какие страсти разгорались, когда он перенял издательство к себе. Его матушка ушла на заслуженный покой, но даже тогда надоедала им.       — В качестве призрака? — сказал Матиас, интерпретировав по-своему слова Зеник.       Нина взорвалась оглушительным смехом.       — Нет, она жива, но ты делаешь успешные шаги на чёрном юмористическом поприще, — похвалила она его, не переставая забавляться. — Побуду самовлюбленной и припишу эти заслуги к себе, как твой первый учитель, — и подмигнула. — Багра просто на пенсии. Ей, конечно, не нравится подобная формулировка. Мы особо не акцентируем на этом. Она — тяжёлый человек. Александр, её сын, тоже. Алина совсем другая, выбивающаяся из их мрачной семейки.       — Значит, — задумчиво изрёк Матиас, сложив карту и не став акцентировать на шпильках в его адрес, — Алина с Александром что-то вроде оксюморона?       — Ага, — Нина мельком взглянула на него, — они — его явное доказательство.       — Разве такие союзы долговечны?       — Пятьдесят на пятьдесят. У них есть дочь. О, а вот и их дом.       Дом был небольшим, но эстетично обставленным снаружи, во многом благодаря цветущему саду и зелёной изгороди, напоминающей извилистый, полный тайн лабиринт.       Как только они с Ниной захлопнули двери автомобиля, из сада вышла темноволосая девушка, в резиновых сапогах до колен и рабочих перчатках.       — Нина! — она заключила девушку, довольно жмурившуюся на солнце, в аккуратные объятья, чтобы не испачкать чистую одежду. — Наконец-то вы добрались! Мистер Хельвар, добро пожаловать, — поприветствовала его Алина на фьерданском, сняв перчатку и протянув руку.       — Это Алина Морозова.       — Приятно познакомиться, — ответив на рукопожатие, дружелюбно улыбнулся Матиас. Алина выглядела юной, немного загоревшей, очень деятельной и приятной, а ещё она знала фьерданский и это, на самом деле, не могло не подкупать.       — Проходите в дом. Вы, наверное, голодны.       — Я готова съесть волка, — мучительно простонав, проныла Нина, поспешившая с Алиной в дом. Матиас неловко поплелся следом.       — Главное, чтобы волк не съел тебя, — подмигнула ей девушка.       В просторном зале на первом этаже их настигла игра на пианино, которые исполняли сидящие к ним спиной, Александр и их с Алиной дочь. Оба темноволосые, с прямой спиной, порхающими пальцами со знанием дела, а также редкий смех ребёнка и нарочито недовольное: «Ну, папа!», когда Александр, уступая не привычной ему игривости, зажимал те же клавиши, что и маленькая девочка, нарочно создавая из стройного ряда нот, который должен литься гармонично, хаотичные звуки разной капризной тональности.       Алина, скинувшая у гардеробной в коридоре испачканные перчатки и резиновые сапоги, подошла к ним незаметно, а затем ласково погладила дочь по голове, отчего девочка перестала играть, и с нежностью во взгляде посмотрела на Александра, взирающего на неё с банкетки, снизу-вверх.       — Что у вас тут?       — Папа специально портит нашу игру, — насупившись, призналась она. — Чтобы ты обратила на него внимание. Так говорит бабушка.       Нина, стоящая рядом с ним, подавила смешок, и шепнула ему, задев губами ухо: «На самом деле, она права». Матиас не сдержался и расплылся в улыбке, несмотря на то, что ему не нравилось быть свидетелем этой семейной сцены, даже такой милой. Это только усугубляло ощущение неправильности. Они с Ниной казались ему варварами, без ведома вторгнувшимися на чужую территорию.       Александр замер с комично разинутым ртом, выражая крайнюю степень удивления пополам с обидой.       — Аня, — смеясь, пожурила её Алина, — мы с тобой это уже обсуждали. Не всё, что говорит бабушка, правда.       — Но ведь она старше нас всех, — заявила Аня.       — И желает выступать в цирке тоже больше нас всех, — ответил Александр, принявшийся щекотать дочь, которая залилась смехом.       — Вообще-то у нас гости, дорогие мои, — прервала их Алина, не перестающая улыбаться. Александр встал, взяв Аню, которая начала резво мотать ногами в воздухе, под подмышки, и вытащил их обоих из-за банкетки.       — Нина! — радостно воскликнула Аня.       Матиас усмехнулся. Что-то внутри него иррационально желало реагировать на Зеник так же при любом удобном и неудобном случае, даже если она просто стояла и дышала.