Двенадцать лун и две недели

      После четырёх дней путешествия на барже и на пароме, а затем в наёмных экипажах (всё проходит довольно гладко, если не учитывать то утро, когда Лу Мин по ошибке сел не на тот паром), Вэй Усянь, наконец, прибывает в Нечистое Царство. Когда они въезжают в Цинхэ, он находит цитадель почти такой же, как в своих воспоминаниях о посещении её во время кампании «Выстрел в Солнце». Тёмный камень стен, впитывая тепло солнца, по-прежнему горячий на ощупь, несмотря на позднюю осень. Но тепло это будет недолгим - скоро выпадет снег, если Вэй Усянь правильно помнит. Осень почти закончилась, а значит, зима вот-вот нападёт на Нечистое Царство, раньше, чем на многие другие кланы.       Не Хуайсан лично встречает гостей у ворот крепости, наблюдая из внешнего двора, как делегация Ордена Цзян поднимается по дороге в гору, прежде чем слезть с лошадей перед распахнутыми створами. К счастью, по прибытии не проводится никакой церемонии, и учеников отправляют прямо в гостевые комнаты, где их ждут горячие ванны и обед, пока Не Хуайсан ведёт Вэй Усяня и Юй Чжэньхуна во внутренний комплекс к их собственному, более роскошному жилью.       - Комнаты ваших учеников там, вниз по лестнице, - объясняет он, указывая на лестницу, спрятанную за гобеленом с изображением особенно кровавой ночной охоты, которую отец Хуайсана провёл, прежде чем он стал лидером секты Не, более сорока лет назад. - Если вы когда-нибудь захотите проверить, как они, я дал им шесть комнат, ближайших к этой стороне.       - Где можно спать Сяо-Ю? - спрашивает А-Ю, поднимая головку с плеча Вэй Усяня, пока Юй Чжэньхун идёт в отведённую ему комнату, чтобы убрать свои вещи. - С мамой, Не-шушу?       При звуке тонкого голоска Сяо-Ю Не-сюн издает слабый, почти неслышный вздох и светлеет, как луна, выходящая из-за облаков. Почти так же, как Вэй Усянь светлеет всякий раз, когда А-Ю говорит что угодно, потому что его сын такой милый, что каждое его шепелявое слово очаровывает точно так же, как бормотание А-Юаня всегда очаровывало его в Могильных курганах.       - Какой умный ребёнок! - Не Хуайсан улыбается, открывая дверь рядом с комнатой Чжэньхуна, и проводит их внутрь. - Я подумал, что малыш может прийти с тобой, Вэй-сюн, поэтому выделил для вас самые большие гостевые комнаты. Должен ли я заказать еду, пока вы двое ждёте здесь?       Вэй Усянь задумывается, а потом качает головой. Сяо-Ю проспал большую часть пути из гостиницы, в которой они останавливались прошлой ночью, поэтому Юй Чжэньхуну или одному из учеников пришлось бы присматривать за ним, если б Вэй Усянь решил отдохнуть во второй половине дня. Но А-Хун более чем заслужил несколько дней свободы от своих обязанностей, а что касается учеников, то путешествие утомило их настолько, что он уже слышит храп Суйин и А-Яна из их комнаты прямо под ним.       - Ты уже поел, Не-сюн? - спрашивает он вместо этого. - Сяо-Ю и я пообедаем с тобой, если тебя это не затруднит.       - Это совсем не проблема, - уверяет его Не Хуайсан. - Мы пойдем в мою третью приемную и отправим туда три подноса, и… О, чуть не забыл. Что любит есть Сяо-Ю?       - Суп мамы! - Сяо-Ю хлопает в ладоши, ещё глубже вжимаясь в объятия Вэй Усяня. - И лапшу отца. Не-шушу?       Не Хуайсан удивлённо приподнимает бровь, с трудом сдерживая смех:       - Мамы, Вэй Усянь?       - А-Ю не называет меня… Ну, отец означает Лань Чжань, - заикается Вэй Ин, краснея от подбородка ко лбу, когда вторая бровь Хуайсана поднимается, чтобы присоединиться к первой. - И он имеет в виду меня, когда говорит мама, хотя обычно называет меня папой.       - Почему он называет Ханьгуан-цзюня своим отцом? - недоумевает Хуайсан, внезапно совершенно сбитый с толку. - Разве это не ты, раз уж ты его усыновил?       Вэй Усянь почти заглатывает свой язык, пытаясь придумать ответ, потому что он не может открыто заявить о том, что Лань Чжань выбрал любезное имя для Сяо-Ю, вежливое имя в паре с именем Лань, или что он намеревается объявить Сяо-Ю своим собственным сыном и воспитывать его вместе с Вэй Усянем в Облачных Глубинах. Ещё слишком рано говорить об этом прямо. В конце концов, принятие ребёнка в один из чётырех великих Орденов - это не мелочь. Лань Чжань справился с этим только потому, что Совет считал, что А-Юань был его сыном по крови, по словам Ли Шуай. И им обоим придётся когда-нибудь пересечь этот мост, так как они в равной степени родители Сяо-Ю, и должны разделить все трудности поровну.       - Лань Чжань провёл последние два с половиной месяца со мной в Юньмэне, - выдавливает он, наконец. - Сяо-Ю начал называть его отцом вскоре после того, как он приехал, и, я полагаю, мы просто не обращали на это внимания.       - Ага, - кивает Не Хуайсан. - Значит, почти столько же, сколько он у тебя?       Вэй Усянь с недоверием покосится на друга:       - Как ты об этом узнал?       - Тебе будет сложно найти того, кто не знает об этом, Вэй-сюн. Весь Юньпин видел, как ты выходил из того публичного дома с Сяо-Ю на руках, и половина мелких кланов делали ставки - заявишь ли ты его как своего сына или это будет Цзян-сюн.       - Я был мёртв! - вскрикивает Вэй Усянь, отнюдь не наслаждаясь радостной искрой в круглых глазах своего друга. - Я не мог рожать детей из могилы, Не-сюн!       - Насколько они знают, ты никогда не умирал, - парирует Хуайсан. - И устрашающий Старейшина Илина похищал во сне хорошеньких девушек и приносил их в Курганы, если я правильно помню.       - Кто-нибудь когда-нибудь предъявил иск для расследования по этому поводу? - Вэй Усянь стонет, прикрывая глаза. - Даже у Яо-цзунчжу не хватило бы наглости, и никто не может подумать, что Цзян Чэн - отец А-Ю.       - В Ланьлине недавно ходили слухи, что Цзян-сюн планировал сделать Сяо-Ю своим наследником, с этого всё и началось. По-видимому, он рассказал Цзинь Лину о своих намерениях усыновить Сяо-Ю в качестве своего преемника в пределах слышимости слуги, и ну... ты же знаешь, как живут люди в Ланьлине. Они процветают, благодаря сплетням и слухам, так что, это был лишь вопрос времени, когда я узнаю обо всём.       «Разве ты не узнал бы об этом всё равно, Не-сюн? - Вэй Усянь мысленно усмехается, пока они идут через ворота, разделяющие два тренировочных поля на пути к личным покоям внутреннего клана. - Тебе удалось узнать правду о Цзинь Гуанъяо и Цинь Су, когда единственный живой человек, который знал об этом, помимо Ляньфан-цзуня, была горничная Цинь-фурэн Бицао. Есть ли секрет под солнцем, что ты не сможешь вывести на свет, если подождать достаточно долго?»       - Вэй-гунцзы! - кричит усталый голос с нижнего уровня, выводя его из задумчивости и привлекая взгляд к полю слева от него. - Рад тебя видеть! Ох, только не моя сабля, А-Ён…       Вэй Усянь останавливается, как вкопанный, и ошеломлённо моргает при виде странного зрелища перед ним, прежде чем протереть глаза тыльной стороной маленькой ладони Сяо-Ю и прищуриться, как будто это может прояснить затруднительное положение Не Цзунхуэя. Многострадальный адепт, которого Вэй Усянь помнит как любимого компаньона Не Хуайсана, в то время, когда они были детьми, позже назначенный Не Минцзюэ главнокомандующим, после того, как он стал лидером секты, лежит на спине на утрамбованной сотнями ног земле с пустыми ножнами на поясе, а его сабля зажата челюстями рычащего тигра почти одиннадцати или двенадцати футов длиной, чей бледный живот прижат к телу Не Цзунхуэя. Тигр грызёт острое лезвие, совершенно не заботясь о безопасности своего рта и языка.       Горстка старших учеников сидит на другом конце поля, некоторые полируют своё оружие, а двое обмениваются пригоршнями серебра, но никто из них, кажется, и отдаленно не беспокоится о том, что зверь прижал к полу их командира. Даже когда Не Цзунхуэй стонет и нежно тычет тигра под подбородок.       - Котёнок! - Сяо-Ю восторженно пищит, пытаясь вырваться из рук отца, пока Вэй Усянь с изумлением наблюдает за спектаклем ниже. - Папа, отпусти А-Ю!       Тигр настораживает уши, услышав пронзительный крик малыша, поворачивает свою тяжелую, покрытую шерстью голову в сторону моста и при виде Не Хуайсана сразу же спрыгивает с груди Не Цзунхуэя. Он по-прежнему держит саблю во рту и особенно злобно прикусывает лезвие, когда Цзунхуэй с упрёком бурчит в его сторону.       - Ты знаешь, что лучше не делать ставки на А-Ён, Цзунхуэй-гэ, - упрекает командира Не Хуайсан. – Сколько было на этот раз?       - Двадцать серебряных монет, - злорадствует один из учеников Не, подбрасывая мешочек с деньгами в воздух перед тем, как спрятать его за пазуху своей мантии. - Я иду в таверну сегодня вечером, так как Цзунхуэй-цяньбэй думал, что сможет удержать А-цзе.       Не Цзунхуэй кланяется в сторону своего хозяина, а затем в сторону Вэй Усяня, едва повернувшись на волосок, когда тигр (чья голова выглядит так, что легко может стоять на одном уровне с головой молодой женщины, к крайнему удивлению Усяня) с радостным фырканьем бросает саблю к его ногам.       Кажется, этот жест говорит: «Я выиграл!» - и с этими словами тигр разворачивается на своих четырёх широких лапах и исчезает в открытой двери на северной стороне двора, оставляя учеников хихикать над неудачливым командиром.       - Не Хуайсан! - Вэй Усянь, наконец, обретает дар речи, хотя его восклицание больше похоже на кваканье сильно напуганной лягушки. - Ты… Почему у тебя есть… И ученики, что если тигр…       - Тебе не нужно беспокоиться об А-Ён, - пожимает плечами Не Хуайсан, утягивая друга на другую сторону моста, в то время как Цзунхуэй и ученики Не уходят вслед за А-Ён. - Она не нападет на людей, даже если голодна. Разве ты не видел её с Цзунхуэем только что?       - Но… она тигр.       - Тигрица, которую я подобрал, когда она была не длиннее моей руки, Вэй-сюн. - Хуайсан поднимает брови снова, каким-то образом сумев, не говоря ни слова, заставить Усяня чувствовать себя наказанным ребёнком. - Итак, какой суп готовит твоя мама, Сяо-Ю?       - А-Ю хочет котёнка, - печально говорит малыш, прижимаясь к плечу Вэй Усяня. - Никакого супа.       - В любом случае, ты бы не стал есть суп, - вздыхает Усянь. - Он имеет в виду суп из корней лотоса и свиных рёбрышек, что готовят у нас в Юньмэне. Но он может съесть что угодно, если…       - На самом деле, я кое-что приготовил сегодня утром. Есть даже «мостовая лапша», если это та лапша, что он упоминал ранее.       Потрясённый услышанным Вэй Усянь разрешает другу отвести себя в гостиную, где кто-то уже накрыл полный стол еды. Как и сказал Хуайсан, здесь есть и «мостовая лапша», не говоря уже о дымящемся горшочке с супом из корня лотоса и разнообразном тушёном и варёном мясе в стиле Цинхэ. Есть даже пирожные с лепестками роз, которые А-Шуай всегда готовит дома. И Сяо-Ю требует попробовать на вкус всё, когда они втроем садятся за стол.       Суп хорош, хотя и немного богаче по вкусу, чем супы, которые варят в Юньмэне, и Вэй Усянь позволяет себе расслабиться в непринужденной беседе о методах Не Хуайсана по обучению своих учеников в сравнение со своим. Время от времени, он делает паузы, чтобы покормить А-Ю, однако ни на секунду не ослабляет хватку на маленьком теле сына. Но, по мере того, как обед затягивается, А-Ю обнаруживает, что может свободно соскользнуть на пол с коленей отца, и тотчас бежит в сторону двери, когда кто-то или, скорее, что-то открывает её.       - Хороший котик, - щебечет Сяо-Ю, почти нос к носу сталкиваясь с озадаченной А-Ён, которая бросает на ребёнка один желтоглазый взгляд, прежде чем склонить свою огромную голову к его маленькому радостному лицу. - Питомец Сяо-Ю?       - А-Ю! - Вэй Усянь кричит, отодвигая стул так резко, что его миска с острой лапшой падает на пол.       Тигрица издаёт удивлённый пыхтящий звук, хотя в ушах насмерть перепуганного Вэй Ина тот звучит громогласным злобным рычаним. А в следующий миг Усянь выбрасывает руку вперёд, и бледно-голубой свет связывающего талисмана, который он изобрёл перед войной, протягивается между ним и его сыном. Рывок, и А-Ю моментально оказывается в безопасных объятьях отца, подальше от раскрытых челюстей А-Ён. И тотчас разражается слезами.       - Сяо-Ю хочет котёнка! - воет малыш, пытаясь вырваться из рук родителя, а тигрица садится на свои огромные задние лапы и смотрит так, будто никогда не видела, чтобы что-то настолько маленькое производило так много шума. - Котёнок, иди сюда!       - Нет, не надо! - Вэй Усянь задыхается, когда зверь поднимается и делает несколько осторожных шагов вперёд. - Не-сюн, сделай что-нибудь!       - А-Ён, - тихо говорит Не Хуайсан. - Вернись и подожди в моей комнате, хорошо? Я присоединюсь к тебе, когда мы закончим есть.       К испуганному (и облегчённому) изумлению Вэй Усяня, тигрица послушно разворачивается и, не оглядываясь, выходит из комнаты, кончиком хвоста аккуратно прикрывая за собой дверь, и звук её мягкий шагов быстро угасает в коридоре снаружи. А Сяо-Ю продолжает рыдать во всю силу своих лёгких, умоляя Не Хуайсана вернуть его «оранжевого котёнка», а Не-сюн выглядит необычно мрачным, когда смотрит на дверь, за которой исчезла тигрица.       - Знаешь, она бы не причинила вред А-Ю, - после длительной паузы вздыхает он. - Она много раз боролась с моими учениками, Вэй-сюн, но никогда никому не показывала своих когтей с тех пор, как была детёнышем.       - Меня не волнует, насколько она нежна с тобой и Не Цзунхуэем! Что, если Сяо-Ю потянет её за усы или уши, и причинит боль? - пылко возражает Вэй Усянь. - Он слишком мал, чтобы рассчитывать свою силу! Ты, правда, думаешь, что твоя А-Ён не швырнула бы его через всю комнату, если б он напугал её? Или не укусила бы его, защищаясь?       - Да. Она духовный тигр, как маленькая Фея Цзинь Лина. Она даже не стала бы нападать, если бы я приказал. Если только она не будет думать, что у меня есть для этого веская причина. И её преданность мне и Цзунхуэй-гэ абсолютна, поэтому я никогда не беспокоюсь о том, что кому-то может быть причинён вред, когда она бродит по Нечистому Царству.       - Ты позволяешь ей ходить, где заблагорассудится?       - Она такое же сознательное существо, как и я, - говорит ему Не Хуайсан. - Я никогда не смог бы держать А-Ён в клетке, как бессловесное животное, потому что она не такая и никогда такой не была. Разве ты не видел, что она прекрасно поняла меня?       - Понял, - признаёт Вэй Усянь, более чем неохотно.       Но это не отменяет того факта, что зверь есть зверь. Он должен охотиться и убивать, чтобы есть или заботиться о своём детеныше. В этом природа тигрицы - пусть даже её нрав немного смягчён тем, что её воспитывал не кто иной как Не Хуайсан, который плакал и притворялся больным каждый раз, когда его брат хотел взять его на ночную охоту, когда он был моложе. Никто и никогда не может полностью измениться, особенно, когда речь идёт о звере, большая часть естественной добычи которого, вероятно, размером примерно с Сяо-Ю.       - Папа, Сяо-Ю хочет котёнка! - А-Ю вопит в его шею. - Сяо-Ю будет хорошим!       - А-Ю был совсем не хорошим прямо сейчас, - строго говорит Вэй Усянь, смягчая замечание крепкими объятиями, а потом мягко вытирает заплаканное личико Сяо-Ю. - Ты никогда не должен снова приближаться к тигру, не так ли? Слышишь меня? Она могла бы съесть тебя одним укусом, и что тогда мы с твоим отцом будем делать?       - Котёнок меня не съест! - Сяо-Ю протестует. - У нас есть молоко и рыба!       - Это другой вид кота.       - Сяо-Ю найдет большую рыбу. Тогда котёнок не будет есть Сяо-Ю!       Вэй Усянь замечает, что Не Хуайсан выглядит позабавленным его неприятностями:       - Не-сюн! Он всего лишь дитя, не смейся над ним!       - А-Ён не охотится, - усмехается Не Хуайсан. - Она ест только варёную баранину, так как слишком ленива, чтобы ловить что-нибудь для себя. По её мнению, игры у костра - лучшее времяпрепровождение.       - Ради всего святого, это твоё домашнее животное, - ворчит Вэй Усянь, направляя ложку риса в упрямый ротик А-Ю, и смотрит на малыша до тех пор, пока тот не перестаёт плакать и не глотает еду. - Я думаю, что вернусь в свои покои, когда мы закончим есть, Хуайсан. А-Ю нужно вздремнуть и обрести дозу здравого смысла, пока он спит.       - Как хочешь, Вэй-сюн, - протягивает его друг, распахивая любимый веер и прикрывая им нижнюю половину своего лица. - Я уверен, что ты лучше меня разбираешься в заботе о детях, поэтому не буду ничего говорить. Вы присоединитесь ко мне за ужином позже?       Вэй Усянь открывает рот, собираясь возразить, что они с А-Ю достаточно побеспокоили хозяина за один день, но потом он мельком замечает мрачные морщины между бровями Хуайсана и чуть не пинает себя от внезапного открытия, что Не-сюн, должно быть, знает обо всём, что происходило во время ночной охоты в прошлом месяце, и, возможно, знает об этом больше, чем сам Вэй Усянь. Зрелище одинокого заклинателя, несущего на своём духовном мече двух человек и летящего достаточно быстро, чтобы поднять за собой воды озера, было засвидетельствовано всем Люфэном и всей Пристанью Лотоса. И Не Хуайсан, без сомнения, имеет собственные уши в каждом Ордене и в каждом, даже самом мелком клане в пределах тысячи миль от Нечистого Царства. И уж тем более в Юньмэн Цзян.       И, в отличие от Лань Чжаня (который был так напуган отклонением ци Вэй Усяня и его последствиями, что, казалось, полностью забыл тот факт, что Вэй Усянь никогда не должен был снова летать на Суйбяне, даже в критической ситуации), Не Хуайсан прекрасно знает, кто в прошлом совершил такой же невозможный подвиг, и как Вэй Усянь узнал об этом.       - Конечно, - слышит он себя, прежде чем поднять упавшую чашу и сказать другу на прощание: «Тогда увидимся позже, Не-сюн».       * * *       Когда зазвонит восьмой колокол, Вэй Усянь оставляет Сяо-Ю с Чжэньхуном (со строгим приказом держать ребёнка в колыбели и за запертыми дверями, на всякий случай) и направляется через территорию комплекса в библиотеку Не Хуайсана, где на одном из столов накрыт очень лёгкий ужин на двоих. Сам Не-сюн стоит перед одним из открытых окон, скрестив руки за спиной, и выглядит гораздо старше и гораздо более уставшим, чем выглядел друг Вэй Усяня, что торговал арахисом и запрещенными книжками, когда они учились в Гусу.       Именно в такие моменты, когда его молодость выделяется, как больной палец на руке, а шестнадцать лет, что прошли в его отсутствие, наполнены призрачной тишиной, Усянь внезапно вспоминает, что Цзян Чэну и другим практикующим из его поколения скоро исполнится сорок, а сам Вэй Ин - всего лишь на несколько лет старше А-Юаня, А-Лина и его собственных учеников Цзян.       - Не-сюн, - говорит он, разрушая тишину, как тонкое стекло, и закрывает за собой дверь. - Я здесь.       - Так и есть, - отвечает Не Хуайсан.       Он в безмолвном приглашении указывает на тарелки с лапшой на столе рядом с ним, но Вэй Усянь проходит вперёд, пересекая библиотеку, и останавливается возле окна рядом с другом.       - Ты не можешь думать плохо о Да-ге из-за того, что я собираюсь тебе сказать, - вздыхает Хуайсан после долгой паузы. – Ты также не можешь… Ты должен поклясться, что никогда не скажешь Лань Ванцзи или Сичэнь-гэ о том, что ты узнаешь сейчас. Хотя, вероятно, тебе и не придётся, поскольку Ванцзи-сюн вернётся и расскажет ему, что с тобой случилось, если он ещё не написал.       - Если я расскажу Лань Чжаню правду о его брате, мне придется рассказать ему, что я сделал той ночью в заболоченном лесу, чтобы вернуть А-Хуна и Юй Сиханя в Пристань Лотоса и не дать Шуайсину разорвать нас всех на куски, - выдыхает Вэй Усянь. - А я бы предпочел этого не делать, как ради него, так и ради себя.       Не Хуайсан кивает и, наконец, поворачивается к другу лицом:       - Тогда я начну с самого начала.       Он молчит ещё несколько минут - возможно, пять или шесть, может быть, немного дольше - прежде чем сесть на скамейку у окна и подтянуть колени к груди, глядя сквозь слабую морось снаружи на пустой тренировочный двор, где они обнаружили Не Цзунхуэя ранее в тот же день.       - Ты знаешь, что Лань Ванцзи был избит до полусмерти за борьбу с Цзинями и своим собственным кланом у Курганов, да?       Стрела раскалённой добела боли пронзает грудь Вэй Усяня при воспоминании об ужасающих шрамах на спине Лань Чжаня, каждый из которых он знает теперь на ощупь, так же хорошо, как знает свои собственные черты лица.       - Знаю.       - Я так и думал, раз уж ты так долго живёшь с ним. А ты знаешь, почему эти дисциплинарные кнуты клана Лань так страшны и предназначены только для наказания за самые тяжкие преступления?       - Они отправляют правосудие, отслеживая золотые ядра приговоренных, и не успокаиваются до тех пор, пока наказание не будет окончено, - покорно декламирует Вэй Усянь. - По крайней мере, так мне сказал Лань Чжань.       - Верно, Вэй-сюн. Это одна причина. Другая причина в том, что раны, которые они наносят, не могут быть исцелены духовной энергией, независимо от того, насколько могущественным может быть практикующий, принимающий их. Из шести человек, к которым применялись эти кнуты за последние триста лет, четверо умерли после избиения, а последнему, наказанному перед Лань Ванцзи, так сильно повредило нервы спины, что он больше никогда не смог ходить.       - Но Лань Чжань, он… Он полностью выздоровел. Прошло три года, прежде чем он поправился окончательно, но...       - Потому что Сичэнь-гэ исцелил его, пока собственная ци Лань Ванцзи не дала ему отпор из-за его горя. Он заставил его ци отказаться от усилий и позволить шрамам зажить естественным образом. Ему удалось залечить нервы и самые нежные сухожилия и выровнять мышцы там, где они были разорваны. Но Лань Ванцзи не позволил ему облегчить свою боль, даже когда он был без сознания, и остальное терпел в молчании.       - Я не совсем уверен в том, что он сделал, Хуайсан, - прерывает его Вэй Усянь. – В тот момент… Той ночью я почти не думал, и это произошло само по себе, но...       - Через некоторое время, после того, как Лань Ванцзи был приговорен, Сичэнь-гэ изобрел четвёртый путь самосовершенствования, - прямо говорит Не Хуайсан. - Есть путь духовной энергии и золотого ядра, который можно адаптировать к цзяньдао, шидао и многим другим. Есть его естественный противовес - путь энергии обиды, который ты использовал до конца своей жизни, после того, как потерял своё ядро. Третий - это демонический путь Стигийской Тигриной Печати и Иньского железа, который превращает пустоту, оставленную самим обращением чего-то в ничто, и использует её. Но не было равного и противоположного четвёртого пути, который можно было бы использовать для совершенствования, пока Сичэнь-гэ не открыл его в чистом страдании, когда он понял, что его брат может быть искалечен навсегда. Каким-то образом он вырвался за пределы своего золотого ядра и научился самосовершенствоваться, используя свою жизнь, единственное, что могло бы помочь там, где духовная энергия была бессильна. Сила творения в противовес демоническому уничтожению, и он исцелял раны Ванцзи-сюна до тех пор, пока собственное тело Ванцзи-сюна не оттолкнуло его.       Вэй Усянь закрывает глаза.       - Я так и подозревал, - бормочет он. - Это объяснило бы то, что я видел глазами Чифэн-цзюня, когда в прошлом году использовал Сочувствие в Цзиньлинтай.       - И то, что ты чувствовал с его телом, я полагаю, - добавляет Хуайсан, звучавший определённо несчастным упоминая об этом. – Он понимал… Он осознавал, что происходит, прежде чем всё закончилось, Вэй-сюн?       - Я помню, что это было похоже на пробуждение ото сна. Как будто что-то сломанное внутри него вязалось снова вместе, и туман поднимался от его головы, а затем он снова открыл глаза и обнаружил… Ну, это.       Но Не Хуайсан не отвечает, поэтому Вэй Усянь подходит и садится на мягкую скамью рядом с ним, прежде, чем сказать что-либо еще.       - Что случилось в тот день, Не-сюн?       Его друг делает судорожный вдох и выдувает его в ночь, глядя на пустынный двор, простирающийся под ними, как будто ищет что-то, что может видеть только он.       - Это была моя вина, - признается он. - К тому времени Цзинь Гуанъяо играл для моего брата уже три месяца, плюс-минус неделю или две. А всего за два дня до этого да-гэ потерял одного из наших старших учеников на ночной охоте. Это не было его виной, это был несчастный случай, но Цзинь Гуанъяо посетил брата тем ранним утром и играл ему эту искаженную версию Очищения в течении несколько часов до его отъезда, потому что да-гэ знал, что она ему нужна, чтобы успокоиться после смерти Не Цзяочжана. А Сичэнь-гэ пришел поздно вечером, чтобы сделать то же самое, но брат не позволил ему играть, потому что он слишком долго сидел с Цзинь Гуанъяо, прежде чем прибыл Сичэнь-гэ.       Сичэнь-гэ предложил им выйти и провести вечер в старом саду моей матери, если он не хочет слушать Очищение, но они прошли мимо меня по дороге туда… И у меня в руках был один из вееров, подаренных Гуанъяо, а рядом лежала новая картина, которую я написал в тот день, когда умер Не Цзяочжан. И да-гэ потерял рассудок, когда увидел это. Понимаешь, накануне вечером из Ланьлина пришло известие, что клан Цзинь взял Сюэ Яна под свою защиту, и терпение брата было и так на пределе, хотя я этого и не видел… Поэтому он накричал на меня, сказав, что мне должно быть стыдно как второму молодому господину Цинхэ Не сидеть сложа руки и играть с предметами роскоши, в то время как мои собственные ученики были убиты. Я закричал на него в ответ, сказал ему, что если бы он лучше следил за своим темпераментом, ночная охота могла бы пройти более гладко, и Не Цзяочжан, возможно, не погиб бы из-за этого, а затем его глаза стали краснее крови, и он схватил меня за горло и швырнул в противоположную стену, прежде чем впал в отклонение ци.       Вэй Усянь морщится:       - И тогда на помощь пришли Не Цзунхуэй и остальные ваши старшие ученики, не так ли?       Не Хуайсан кивает:       - Цзунхуэй был вооружен, а мы с Сичэнь-гэ - нет, поэтому он встал между нами, когда мой брат обнажил саблю. Но затем да-гэ плашмя ударил Цзунхуэя по голове лезвием Бася, и тот потерял сознание. Сичэнь-гэ подумал, что сможет успокоить да-гэ и вразумить его, если только увести его в тихое место, подальше от всех нас, чтобы он забыл, почему он зол. Поэтому, когда брат снова попытался схватить меня за шею, Сичэнь-гэ затащил его обратно в спальню и запечатал дверь, чтобы никто из нас не мог попасть внутрь. Но ци да-гэ была почти необратимо отравлена Песней Смятения, а его разум переполняли ярость из-за помилования Сюэ Яна и чувство вины за смерть нашего троюродного брата. А ещё гнев на себя за два отклонения ци, которые он к тому времени уже перенёс. И на меня, потому что он думал, что меня никогда не заботило то, как страдали мои родственники, пытаясь обезопасить меня... Он не узнавал меня к тому времени, и он также не узнавал Сичэнь-гэ. И Сичэнь-гэ никогда не брал Шуоюэ, когда он был в личных покоях да-гэ, у него была своя подставка в кабинете моего брата, рядом с Бася. Так что, он был так же беззащитен, как и я. Почти полчаса мы ничего не слышали, кроме завываний да-гэ и увещеваний эр-ге, пытающегося его успокоить. И мирной исцеляющей музыки, всякий раз, когда мой брат переставал бить Сичэнь-гэ достаточно долго, чтобы позволить ему хоть немного сыграть на Лебин.       - А потом… а потом голос Сичэнь-гэ изменился, - задыхается Не Хуайсан, его собственный голос прерывается, как у мальчика, когда он крепче стискивает руками свои колени.       Горло Вэй Усяня сжимается от понимания всего того ужаса и замешательства, которые, должно быть, испытал тогда его друг, а ещё потому, что он знает, что произошло после. Но Хуайсан, похоже, не ищет поддержки и продолжает рассказ, даже не взглянув на друга.       - Он боялся, Вэй-сюн, действительно боялся. Не за себя, хотя да-гэ к тому времени уже сломал ему, я думаю, руку и три пальца. Но потом мы услышали, как он умоляет да-гэ, твердя ему, что он всего лишь его А-Хуань, его первый поклявшийся названный брат. Что он никогда не поднимет руку на моего брата, даже если тот будет убивать его. И тогда брат издал какой-то невероятий стон, словно воздух вырывался не из горла, а из громадной трубы, а в следующий миг Бася пронеслась по коридору и прошла сквозь дверь спальни брата, в трёх дюймах от головы Цзунхуэя.       И после этого эр-ге сказал да-гэ не двигаться и начал играть то, что я никогда не слышал раньше. То, что он никогда раньше не играл для да-гэ, и я почувствовал, как волна его ци вырвалась из комнаты и прошлась через мои ноги к сердцу, прежде чем я понял, что это совсем не похоже на ци. Это было так, как будто я мог чувствовать его сердцебиение в моих коленях и подошвах моих ног. Синяки, которые да-гэ оставил на моей шее и запястьях, исчезли... А потом мы услышали, как дыхание да-гэ стало нормальным, как раз перед тем, как Цзунхуэю удалось разрушить печать на двери и проникнуть в комнату. Да-гэ сжимал Сичэнь-гэ в своих объятиях, и на мгновение я подумал, что всё в порядке, что отклонение ци закончилось. Но глаза брата всё ещё кровоточили. И эр-ге кровоточил. И мы поняли, что да-гэ воткнул Бася прямо в грудь Сичэнь-гэ, а затем воткнул саблю в стену позади него. Это означало, что Цзунхуэй смог сломать защиту спальни только потому, что Сичэнь-гэ умирал.       Вэй Усянь снова закрывает глаза, потому что он помнит следующую последовательность событий из Сопереживания: Чифэн-цзюнь пришёл в себя как раз а тот момент, когда Лань Сичэнь бросил Лебин на пол и стал вливать свою жизнь в его тело. Он был настолько уверен, что потеряет жизнь в любом случае, что не скупясь отдавал самого себя, вытащив Не Минцзюэ из отклонения ци и приведя его в чувство меньше чем за пять минут.       - Последние ноты он не играл, а пел, потому что Лебин была до краев наполнена его кровью, и он больше не мог извлечь из неё ни единого звука, - бормочет Хуайсан. - Сначала он играл одной рукой, так как рана была на левой стороне и пальцы на этой руке всё равно были сломаны, но потом да-гэ пришёл в себя и обнаружил, что его руки сжимают рукоять Бася, и Сичэнь-гэ борется с клинком перед ним, как бабочка борется с булавкой.       Я… я пошёл, чтобы поддержать Сичэнь-гэ, но нам пришлось держать его неподвижно, потому что мы должны были вытащить Бася из стены, прежде чем мы смогли вытащить саблю из него. И всё это время он просто висел там, задыхаясь, и в ту секунду, когда Бася вышла из него, он, он...       Вэй Усянь помнил ощущение, как его собственная жизненная сила покидала его тело, когда он в ту злосчастную ночь спрыгнул со скалы в заболоченном лесу, неся Чжэньхуна на спине, а Юй Сиханя в своих руках. И удушающий страх, что у него, возможно, даже не останется достаточно жизни, чтобы отнести шиди и его племянника в безопасное место в Пристани Лотоса. И затем он вспоминает момент, когда вонзил свой меч в главную защитную печать квартала и отбивал ответную реакцию Шуайсин с той же грубой, безграничной магией, которая позволила ему снова полететь на Суйбяне, высасывая что-то более глубокое и дорогое, чем когда-либо было его золотое ядро, пока он не начал истекать кровью из цицяо и сам не впал в отклонение.       В конце концов, Усянь повторил воздействие жизненной силы Лань Сичэня на искаженную ци Не Минцзюэ, взяв то, что он помнил о получении такой силы через Сопереживание с головой Чифэн-цзюня и отразил её так, что смог вытолкнуть её наружу и использовать как замену своему давно потерянному духовному совершенствованию.       - Как долго длилось отклонение ци у Цзэу-цзюня?       - Тринадцать дней. - Не Хуайсан вздрагивает, явно переживая эти две ужасные недели в своей памяти, пока он и Вэй Усянь сидят и смотрят в ночь. - Из его носа и ушей было столько крови, а потом ещё и рана на груди. Целители думали, что он не выживет, и мы не знали, что он выживет до одиннадцатого утра. Я сам написал Лань Цижэню и сказал ему, что Сичэнь-гэ должен был остаться здесь, в Цинхэ, ради моего брата, поскольку мы не могли позволить никому узнать о случившемся... И за всё это время да-гэ ни разу не выходил из комнаты больного и не отворачивался от эр-гэ, пока он, наконец, не открыл глаза и не сумел в первый раз, с тех пор, как всё началось, немного поесть и выпить.       - Что случилось после этого? - осторожно спрашивает Вэй Усянь. - Сопереживание мне ничего не показало больше до Цзиньлинтай. Ваш брат когда-нибудь...       - Он ничего не говорил. Он был лучше знаком с духовной энергией Сичэнь-гэ, чем я. Поэтому он знал, что часть жизни Сичэнь-гэ, которая спасла его, не имеет ничего общего с его золотым ядром. Возможно, он даже помнил, как долго Сичэнь-гэ играл для него в ту ночь, или догадывался об этом... Поэтому, после того, как он отвёз его обратно в Облачные Глубины, он изгнал эр-гэ из Нечистого Царства и отказался на ближайшие полгода видеть его или читать его письма. Эр-гэ, конечно, пытался навестить его после того, как выздоровел. Он приходил раз в неделю, в тот же день, как и раньше, когда играл для да-гэ, становился на колени перед воротами и ждал, пока мой брат откроет ему двери. Но тот этого не делал, и тогда да-гэ написал в Ланьлин, умоляя Цзинь Гуанъяо взять на себя помощь с исцеляющей музыкой, утверждая, что Сичэнь-гэ пренебрегает своими обязанностями дома. Поэтому Цзинь Гуанъяо играл как за эр-гэ, так и за себя, и начал травить моего брата вдвое быстрее, чем раньше. Было ещё два или три отклонения ци, а в тот день, в Цзиньлинтай, когда я услышал крик Цзинь Гуанъяо и обнаружил, что да-гэ пытается убить всех на своём пути, Сичэнь-гэ прибежал к да-гэ из Ароматного зала, и тогда я поймал звук гуциня откуда-то из пионовых садов, хотя и не знал, что это значит.       - Песнь Смятения? - предполагает Вэй Усянь. - Чтобы ещё больше разозлить Чифэн-цзюня?       Не Хуайсан качает головой:       - Это играли для того, чтобы лишить Сичэнь-гэ духовной силы. Хотя я до сих пор не знаю, хотел ли Цзинь Гуанъяо защитить его или только не дать ему исцелить моего брата. Но это не было духовной силой, которую Сичэнь-гэ собирался использовать, поэтому он даже не заметил, что его ядро запечатано. Он вытащил Лебин, и Да-ге проснулся на мгновение, чтобы посмотреть на него.       - А потом он швырнул Бася в голову Цзэу-цзюня, не так ли?       -Это было сделано, чтобы уберечь его, хотя я тогда этого не осознавал, - уточняет Хуайсан, сжимая обшлаг своего рукава дрожащими пальцами. - Видишь ли, эр-гэ поразил не клинок. Рукоять ударила его по голове, лишая сознания и не давая ему играть на сяо, чтобы снова изливать свою жизнь ради да-гэ. А потом брат призвал Бася и спрыгнул с Цзиньлинтая.       И после этого Не Хуайсан никогда не видел своего брата живым.       Вэй Усянь ни разу не сказал ни слова о том, как умер Не Минцзюэ, никому, кроме Лань Чжаня. Просто потому, что смерть старшего брата его друга детства, обезглавленного его собственной саблей, была слишком ужасна, чтобы рассказывать об этом больше одного раза. Насколько он знает, Лань Сичэнь и Не Хуайсан до сих пор верят, что именно отклонение ци убило Чифэн-цзюня, хотя Хуайсан, должно быть, в конце концов, узнал правду благодаря собственному расследованию.       - А Цзинь Русон? - спрашивает Усянь, после того как Не-сюну начинает казаться, что он снова может управлять речью. - Что насчет него?       - Цзинь Гуанъяо действительно превзошел самого себя. - Не Хуайсан давится смехом, тёмным, уродливым и даже более кислым, чем желчь на языке Вэй Усяня, и сжимает кулаки так сильно, что разрывает обшлаг рукава пополам. - Он избавился от Тиншань Хэ и доказательства своего брака с сестрой за один день, и я ни о чем не подозревал, пусть и знал, что смерть да-гэ была его виной. Тем летом, спустя почти четыре года после твоей смерти, была дискуссионная конференция в Ланьлине, и все мы - то есть все лидеры Орденов и кланов - были в Башне Кои в период отдыха между сессиями собрания. Сичэнь-гэ, однако, отсутствовал. Он никогда не посещал конференции, запланированные для малых кланов, потому что не покидал Лань Сычжуя дольше, чем должен был. Так что, Цзинь Гуанъяо расставил свою ловушку в тот день, когда Сичэнь-гэ вернулся в Гусу, и, дождавшись нужного момента, принял приглашение Хэ Су отобедать с ним в его гостевых покоях. Хэ Су лично приготовил еду, чтобы принять все меры предосторожности против отравления, но Су Ше проскользнул на кухню, когда Хэ Су на мгновение отвернулся, и вылил пузырек с ядом змея яогуай в тарелку, предназначенную для Цзинь Гуанъяо. Ровно столько, чтобы убить его, не больше и не меньше. А дальше он позволил слугам Хэ Су отнести еду в столовый павильон.       - Достаточно, чтобы убить его? Ты имеешь в виду, что он сам измерял?       - А-Сон никогда не попробовал бы новые блюда, если б они не были с тарелки Цзинь Гуанъяо или Цинь Су, поскольку ему тогда едва исполнилось два года. И Цзинь Гуанъяо принес А-Сона с собой на обед в павильон.       Вэй Усянь чувствует, как его кровь холодеет.       - Он кормил Цзинь Русона с собственной тарелки? - осознает он, внезапно борясь с желанием извергнуть содержимое желудка на бархатные ковры Хуайсана. - А-Сон был настолько маленьким, что всё, что он ел, оказалось для него смертельным, а той дозы, которую получил Цзинь Гуанъяо с остальными, было достаточно, чтобы вызвать у него тошноту, но не убить.       Не Хуайсан кивает:       - Точно. Никто не подозревал правду годами, даже я. Но когда люди начали кричать по залам, утверждая, что сын Цзинь-цзунчжу был отравлен, я послал бабочку-посыльного эр-гэ и рассказал ему о том, что произошло. Он прибыл в свою комнату для гостей в Цзиньлинтай менее чем через минуту с помощью транспортных чар, как я и предполагал. И он использовал всю свою духовную силу, чтобы перенестись из Гусу в Ланьлин, потому что знал, что она ему не понадобится, чтобы спасти Цзинь Русона.       - Сичэнь-гэ опоздал всего на пять минут, - продолжает Хуайсан после очередного короткого затишья. - Если бы у него было ещё пять минут, он мог бы вылечил его, но к тому времени, как он пришёл, Цзинь Русон уже был мёртв. Но эр-ге всё равно не мог отпустить его. Он попытался перекачать свою жизнь в труп, и, конечно же, мёртвое тело А-Сона не могло этого принять. Сичэнь-гэ убил бы себя, пытаясь вернуть малыша, поэтому Цзян-сюн заставил его отступить и, вместо этого, затащил в комнату Цзинь Гуанъяо... И Сичэнь-гэ исцелил его, и после этого у него случилось второе отклонение ци...       Вэй Усянь открывает рот, чтобы спросить, знал ли кто-нибудь ещё об этом, прежде чем решить, что, должно быть, знал Не Цзунхуэй, как правая рука Не Хуайсана и его ближайший друг. И тут он бросает взгляд на исполненное открытой ярости лицо друга и точно понимает, почему именно Не Хуайсан крикнул в страхе той ночью в храме Гуаньинь, и почему он отказался позволить Цзинь Гуанъяо покинуть то место живым.       «Самая последняя загадка - говорит голос в глубине его разума, - разрешена тем простым фактом, что преданность Не Хуайсана была глубже, чем любой из нас мог когда-либо это предполагать».       - Ты убил Цзинь Гуанъяо не потому, что знал, что Мо Сюаньюй включил его в список людей, которые должны были умереть по условиям ритуала вызова душ, не так ли?       - У меня были подозрения по этому поводу, - признаётся Не Хуайсан. - Но не я заставлял его возвращать тебя. Он запомнил ритуал и назначил его на тот самый час, когда я приехал в деревню Мо, чтобы спросить, почему его на самом деле выгнали из Ланьлина. И когда он сказал мне, что Цзинь Гуанъяо обвинил его в неподобающем отношении к Цинь Су, чтобы он не рассказал ей о смерти А-Сона и убийстве моего брата, я знал, что он не мог ошибиться. Мо Сюаньюй был таким же добрым и простодушным, как Цзян-гунян, судя по тому, что я знал о нём... А я знал его хорошо, прежде чем Цзинь Гуанъяо перестал позволять ему выходить на публику, опасаясь, что он может рассказать что-нибудь о своих опытах с Тигриной печатью мне или Сичэнь-гэ.       Я, конечно, знал, что семье Мо придётся умереть. Мо Сюаньюя к тому времени уже невозможно было спасти, так как они свели его с ума. Мо-фурэн и её сын держали его под замком в том сарае в течение четырёх лет, морив при этом голодом и по очереди избивая. И когда я нашел его там, он был едва ли больше чем скелет с жёлтой кожей и распущенными волосами. Он ничего не мог сделать, кроме как настаивать на том, что заслужил смерть на своих условиях, а не смерти от голода или от рук кузена. И что Старейшина Илина, которого Цзинь Гуанъяо обидел так же жестоко, как и его самого, с радостью раскроет правду о преступлениях Ляньфан-цзуня вместо него.       Однако он никогда не говорил мне, что хочет заставить тебя убить Цзинь Гуанъяо. Я удивился, увидев, что твоё левое запястье забинтовано, но я знал, что ты узнаешь об этом, если он это сделает, и что Лан Ванцзи голыми руками сломает шею Цзинь Гуанъяо, чтобы защитить тебя, поэтому я не стал волноваться.       - Но затем Лань Чжань отрезал Лянфан-цзуню руку, чтобы защитить Цзинь Лина, - предполагает Вэй Усянь. В то время ему показалось странным, что Цзэу-цзюнь и глазом не моргнул, когда увидел, как отрубленная рука Цзинь Гуанъяо отваливается от его тела. И он оставался спокоен, несмотря на выражение крайней агонии на лице его названного брата, когда он обрабатывал искалеченную культю, оставленную Биченем Лань Чжаня. Потому что самыми слабыми сторонами Лань Сичэня всегда были его мягкое сердце и чувство жалости. И Цзинь Гуанъяо никогда не терял своей власти ни над тем, ни над другим, даже после своей смерти. - Значит, ты ничего не мог сделать, кроме как позволить Шуоюэ самому нанести удар Цзинь Гуанъяо.       - Сичэнь-гэ использовал свою собственную жизненную силу, чтобы исцелить то, что долгое время считалось неизлечимым, трижды, - пожимает плечами Не Хуайсан. - Его брат, отклонение ци моего да-гэ, Цзинь Русон. А затем была ещё молоденькая девушка из города И, после того, как всё закончилось. Но, чтобы восстановить потерянную руку… Он мог бы сделать это - но не продержался бы больше суток, Вэй-сюн. Твоя жизнь и его - обе зависели от смерти Цзинь Гуанъяо, и я позаботился об этом. Это всё.       - Ты знал, что Цзэу-цзюнь ударит Гуанъяо, если ты заставишь его думать, что он угрожает?       - Цзинь Гуанъяо думал, что любовь Сичэнь-гэ к нему была абсолютной. Не так, когда дело дошло до меня.       Цзинь Гуанъяо никогда не был выше моего да-гэ в сердце Сичэнь-гэ, так как да-гэ был самым дорогим другом детства Сичэнь-гэ, Не Хуайсан не говорит. Он не был выше меня, ребёнка, который вырос, цепляясь за мантию Сичэнь-гэ и бегая, чтобы спрятаться за ним, когда да-гэ сердился. И он не был выше Цзинь Русона, которого Сичэнь-гэ любил так отчаянно, что отказывался выпускать Лань Сычжуй из виду в течение многих лет после его смерти.       - Ты ведь знаешь, что это значит для тебя, Вэй-сюн? - спрашивает он вместо этого. – Четвёртый путь, я имею в виду, теперь, когда ты овладел им.       - Хм?       - Ты не можешь использовать его второй раз, какими бы ужасными ни были обстоятельства. Если ты его используешь однажды, ты сделаешь это снова, и с каждым разом тебе будет всё легче позволять себе обходить свою суть и тянуться к своей жизненной силе. Сичэнь-гэ, рано или поздно, убьёт себя таким образом, но у тебя нет причин делать тоже самое.       Вэй Усянь моргает:       - Откуда ты вообще узнал о чём-то подобном? О четвёртом пути?       - Я ничего не знаю о четвёртом пути, но я знаю Сичэнь-гэ, - мрачно говорит Не Хуайсан. - Когда-нибудь кто-нибудь из дорогих ему людей будет страдать от чего-то, что не сможет исцелить духовная энергия, и он решит, что его жизнь лучше потратить, чем прожить, и умрёт, стоя на коленях у чьей-то кровати. Это могу быть даже я, или Ванцзи-сюн, или ваш Лань Сычжуй - но кто-то найдется, и в этот день Лань Сичэнь сделает свой последний вздох.       - Это можно использовать хоть для чего-нибудь?       - Ни для чего разрушительного. Ты не можешь разрушить что-то, создав что-то другое, Вэй Усянь, а у тебя есть маленький ребёнок и Орден, за которым нужно присматривать, так что тебе лучше вообще не думать об этом.       * * *       Гораздо позже той же ночью Вэй Усянь возвращается в гостевое крыло на другой стороне комплекса и забирает Сяо-Ю из комнаты Юй Чжэньхуна, прежде чем вернуться в свою спальню и надеть ночную мантию. Сяо-Ю храпит в своей корзине для подушек, издавая негромкие сопящие звуки себе под нос, когда Вэй Усянь, наконец, ложится рядом с ним на кровать и натягивает одеяло на голову. Его мысли кружатся от всего, что он узнал в библиотеке Хуайсана за обедом. Сначала полное объяснение совершенствования его и Лань Сичэня, о котором он только догадывался до прибытия в Цинхэ. Потом осознание того, что смерть Цзинь Гуанъяо была актом любви, а также актом ненависти. Следом тот простой факт, что Лань Чжань никогда не должен узнавать правду ни о своём брате, ни о самом Вэй Усяне, чтобы не разбить ему сердце тысячу раз.       Примерно через полчаса он засыпает беспокойным сном, но около полуночи его прерывает странное видение, которое окутывает его чувства. Сон о молодой женщине в вуали, примерно того же возраста, что и Сычжуй, переступающей порог его комнаты, не активировав предупреждающий талисман, приклеенный к дверному косяку, который должен загораться при появлении любого неожиданного человека или духа, каким бы слабым или могущественным он ни был. Девушка перед ним и не человек, и не дух. На самом деле её вообще не может тут быть. Поэтому Вэй Усянь только вздыхает и продолжает отстранённо наблюдать как призрак приближается к его кровати, откидывает одеяло и странно твердым пальцем пробегает по его груди и животу, прежде чем остановиться на пустом дяньтяне.       Привидение некоторое время стоит, молча и неподвижно, как статуя, а её круглые жёлтые глаза блуждают между дремлющим мужчиной и младенцем, свернувшимся калачиком в корзине. Но внезапно кто-то осторожно двигается за дверью, оставаясь вне зоны действия предупреждающего печати, и мягко стучит по стене рядом с ней.       - А-Ён, это я, - шепчет в темноте мужской голос, более глубокий и тёплый, чем у Не Хуайсана, но каким-то образом всё ещё знакомый. - Уходи оттуда. Не-цзунчжу сказал, чтобы я вернул тебя назад.       Девушка поднимается на ноги и выходит в коридор, двигаясь гибко, как кошка или танцовщица, не оставляя никаких следов своего присутствия за собой. Лишь эхо негромких лёгких шагов, идущих в сторону кварталов клана, сменяется тихим вздохом, а затем уверенным шагом четырех тяжелых лап.       Тигрица следует за Не Цзунхуэем обратно к своему хозяину.       * * *       Облачные Глубины, Гусу Лань в Нечистое Царство, Цинхэ Не.       Вэй Ин, я один в цзинши, когда пишу это, с твоим последним письмом из дома Не-цзунчжу, спрятанным у меня под подушкой, и мне нечего сказать тебе сегодня вечером, потому что каждое последнее слово и драгоценная надежда, что ты написал мне вчера, отзываются в моём сердце, как колокол. Я так ужасно скучаю по тебе, что не могу ни спать, ни есть, и даже шуфу пришел в мои апартаменты, чтобы отругать меня за пренебрежение моими обязанностями. Но я не могу не плакать при мысли, что мы вчетвером будем вместе только через шесть дней - ты, я, Сяо-Ю и А-Юань. И семья, которую мы собрали по кусочкам, впервые станет единой. Наши дети встретятся друг с другом как братья, и мы будем такими, какими всегда должны были быть - полноценным и счастливым целым, которое никогда не разлучится, кроме как из-за жестоких капризов случая, коими являются долг и обязательства. (Хотел бы я, чтобы я никогда не был нужен в качестве главного культиватора, дорогой. Я не могу сказать то же самое о тебе и твоём титуле лидера секты Цзян, потому что ты нашёл в нём такое счастье, что я бы хотел, чтобы ты сохранил его навсегда - но я ничему не научился за всё время своего пребывания в качестве Саньду, кроме пределов моего терпения, которые и так было довольно короткие).       Что касается поцелуев, которые ты мне должен, моё сердце, ты обязан сказать нашему маленькому сыну, что ему повезло, что он получает их вместо меня. Такие нежные дары встречаются реже золота, и они дороже звёзд - я буду считать себя благословенным, если ты соизволишь подарить мне ещё один.       Искренне ваш, в величайшем нетерпении, Лань Чжань.