Night will fall and the dark will rise

      Город они покинули обходными путями, о существовании которых Сонхун даже не знал. Холодный вечер застал их уже далеко от городских стен. Туман, густой и молочно-белый, стелился по земле, как призрачное покрывало, скрывая под собой пожухлую траву и колеи размытой дождями дороги. Воздух был насыщен влагой. Она оседала на ресницах Сонхуна, заставляя его часто моргать. Цеплялась каплями за грубую ткань его плаща. Высокий воротник крестьянской рубахи натирал шею, но хотя бы спасал от пронизывающего ветра, что гулял по открытой равнине, не встречая на своем пути ни стен, ни деревьев. Сонхун ехал, сгорбившись в седле, и чувствовал, как каждый мускул в его теле ноет от непривычной нагрузки. Он никогда не проводил столько времени верхом. В замке были кареты, паланкины, ухоженные дорожки парков, где можно было прогуляться пешком. Сонхун никогда не был любителем верховой езды.       Его конь – гнедой, с белой звездочкой на лбу нервно фыркал, вздрагивая ушами при каждом шорохе. Он не взлюбил Сонхуна с первой встречи. Когда Джеюн передавал поводья, жеребец внезапно заупрямился. Он отстранился, заерзал ушами и нервно забил копытом, будто в Сонхуне было что-то отталкивающее. Джеюн даже удивился такому поведению, но после короткой борьбы заставил животное подчиниться. Даже после этого лошадь не приняла нового всадника. Она шла неохотно, её плавная поступь стала резкой и нервной. Каждый раз, когда Сонхун пытался успокоить её ласковым прикосновением, она вздрагивала, будто его пальцы обжигали её шкуру. А когда он неловко дергал поводья, она лишь фыркала с таким выражением, словно терпела откровенную несправедливость.       Джеюн же сидел в седле легко, почти расслабленно, лишь изредка поправляя поводья. Его темные волосы, собранные в небрежный короткий хвост, были влажными от тумана, а лицо – спокойным, будто холод его вовсе не касался.       — Кажется , ты хорошо знаком с этими местами. Как часто ты выезжал за пределы города? — спросил Сонхун, когда его конь в очередной раз шарахнулся в сторону от треснувшего пня, напоминающего в тумане притаившуюся фигуру.       — Многие редкие лекарственные травы растут на равнинах или горах далеко от столицы, — Джеюн обернулся, и в уголках его глаз собрались мелкие морщинки – знак улыбки, — Можно сказать, мне посчастливилось побывать почти во всех уголках.       Сонхун не стал спрашивать, где именно лекарь был. Вместо этого он огляделся вокруг, пытаясь понять, куда они вообще едут. Равнина постепенно переходила в холмистую местность. Трава здесь была выше, жёстче, с пожухлыми метёлками, колышущимися при каждом порыве ветра. Кое-где виднелись одинокие деревья – корявые дубы с толстыми стволами, чьи ветви, словно скрюченные пальцы, тянулись к серому небу. Вдали, едва различимые в пелене тумана, темнели очертания леса. Он казался огромным, древним, как сама земля и Сонхун вдруг осознал, что никогда в жизни не был в настоящем лесу. Только в парках, только в садах, где каждое деревце подстрижено и посажено по воле садовника. Даже лес за восточной стеной всегда был под вниманием садовников.       — Мы туда? — кивнул он в сторону леса.       Джеюн слегка натянул поводья, замедляя коня, чтобы сравняться с Сонхуном.       — Пока нет. Сначала деревня.       — Деревня? — Сонхун нахмурился.       — Там можно будет передохнуть. И узнать новости.       Новости. Сонхун сжал губы. Какие могут быть новости? Что его дом – пепелище? Что королевство охвачено огнём восстаний? Что что собственный народ готов убить его? Он и так это знал.       Но спорить не стал.       Дорога пошла под уклон, и туман начал рассеиваться, открывая вид на долину внизу. И там, среди холмов, притулилась деревня – десяток крытых соломой хижин, несколько загонов для скота, дымок, поднимающийся из труб.       И что-то ещё.       — Это... дым? — Сонхун прищурился.       Джеюн не ответил. Он просто остановил коня и долго смотрел вдаль, лицо его стало каменным.       Потом развернулся.       — Мы не поедем туда.       — Почему?       — Потому что деревня горит.       И только теперь Сонхун понял – то, что он принял за дым из печей, было слишком густым, слишком чёрным. А между домами мелькали фигуры , слишком быстрые, слишком резкие.       И ветер донёс крики.       — Протестанты? — прошептал он.       — Или мародёры. — Джеюн резко развернул коня. — Мы должны уйти как можно дальше.       Сонхун замер, впитывая в себя этот ужас. Его пальцы судорожно сжали поводья, и жеребец беспокойно заёрзал под ним, будто чувствуя, как кровь в жилах всадника превращается в лёд.       Деревня горела.       Не просто дымилась, не тлела. Она была охвачена пламенем, которое уже слизывало соломенные крыши. Чёрные клубы дыма вздымались к небу, смешиваясь с туманом, и ветер нёс с собой запах гари, смешанный с чем-то неприятным — горящее дерево, шкуры животных… или что-то ещё.       Сонхун не хотел думать, что это могло быть.       Между домов метались люди. Маленькие, далёкие. Мелькнул отсвет металла. Крик — короткий, отрывистый — и тут же оборвался.       — Мы должны… — голос Сонхуна прозвучал хрипло, будто его горло сдавили те самые клубы дыма.       — Должны что? — Джеюн повернулся к нему. Его глаза, обычно спокойные, теперь горели холодным огнём. — Ворваться туда? Нас двое. Их — десятки. Мы безоружны, Ваше Высочество.       — Но люди…       — Уже мертвы. Или скоро умрут. — Лекарь говорил жёстко, безжалостно, но в его словах не было цинизма — только горькая правда. — А если это протестанты, то они знают, кто вы. Или догадаются.       Сонхун сглотнул. В груди что-то сжалось — горячее, острое, как нож. Стыд. Бессилие. Он — принц. Он должен был защищать. Но что он мог сделать сейчас? Броситься вперёд, чтобы его растерзали, как собаку? Чтобы его голову на пике пронесли по улицам столицы?       Он сжал зубы так сильно, что в висках застучало.       А деревня горела.       Ветер донёс ещё один крик. Женский, пронзительный. Потом — детский плач. И затем… тишину.       Сонхун резко дёрнул поводья, разворачивая коня. Жеребец взбрыкнул, недовольный грубым обращением, но сейчас ему было всё равно.       Но даже когда они скрылись в чаще, Сонхун чувствовал запах дыма на своей коже. И слышал тот детский плач , будто он въелся в его сознание, как клеймо. Он не оглядывался. Не мог. Потому что знал, если обернётся, то увидит в каждом клубке тумана призраков, которые смотрят ему вслед. И шепчут:       «Ты мог бы попытаться».       Но ведь он даже не смог защитить свой собственный дом. Он стал причиной того, что всё стало таким.       Они скакали молча, пока деревня не скрылась за холмами, пока крики не растворились в свисте ветра. Но даже когда вокруг снова воцарилась тишина, нарушаемая лишь стуком копыт и тяжёлым дыханием коней, Сонхун не мог избавиться от ощущения, что за ними следят. Туман сгущался, цепляясь за ветви деревьев, превращая стволы в расплывчатые силуэты. Лес, который сначала казался лишь тёмной полосой на горизонте, теперь окружал их со всех сторон. Воздух здесь был сырым, пропитанным запахом прелой листвы и мха. Сонхун никогда не видел ничего подобного, деревья здесь росли хаотично, их корни выпирали из земли, а ветви сплетались над головой, образуя подобие свода.       — Мы сбились с пути? — спросил он наконец, когда Джеюн замедлил ход, внимательно осматривая местность.       — Нет. — Лекарь не стал объяснять, как ориентируется в этом хаосе. Возможно, по мху на стволах, по положению солнца, скрытого за облаками, или просто по памяти. — Но нам нужно найти укрытие. Если это были протестанты, они могли оставить дозоры. Или выслать разведчиков.       Сонхун сжал поводья. Он не хотел признавать, что Джеюн прав. Ему хотелось верить, что они уже далеко, что опасность миновала.       — Ты уверен, что знаешь, куда идёшь? — спросил он, стараясь, чтобы голос не дрогнул.       Джеюн не ответил сразу. Он слез с коня, провёл ладонью по стволу ближайшего дерева, будто ощупывая его на предмет невидимых меток.       — Здесь есть тропа, — сказал он наконец. — Старая. Её используют контрабандисты и те, кто не хочет попадаться на глаза стражникам.       — И куда она ведёт?       — К горам.       Сонхун нахмурился.       — Горы… Ты хочешь чтобы мы пересекли границу восточных земель ?       Джеюн повернулся к нему, и в его глазах мелькнуло что-то нечитаемое.       — Я хочу увести вас туда, где будет безопасней всего. Мы не можем оставаться в Эвалоне. Да и путь на юг оттуда ближе.       Сонхун больше ничего не сказал.       Они снова двинулись в путь, теперь уже пешком, ведя коней под уздцы. Лес становился всё гуще, земля мягче, проваливаясь под ногами. Время от времени Джеюн останавливался, прислушиваясь, но вокруг было тихо — ни птиц, ни зверей.       Сонхун чувствовал, как усталость медленно подкрадывается к нему. Ноги горели, спина ныла от долгой езды, а в голове пульсировала одна и та же мысль: «Ты бежишь. Ты оставил их умирать. Их всех»       — Мы остановимся здесь, — внезапно сказал Джеюн, указывая на небольшой овражек, скрытый зарослями папоротника. — Здесь можно развести огонь, не привлекая внимания.       Сонхун хотел возразить — останавливаться казалось безумием, когда за ними, возможно, идёт погоня. Но силы покидали его, и он лишь молча кивнул.Пока Джеюн разводил костёр, Сонхун сидел, прислонившись к дереву, и смотрел на свои руки. Они дрожали — от усталости, от холода, от чего-то ещё, чему он не мог дать определение.       — Вы не виноваты, — вдруг сказал Джеюн, подбрасывая в костёр сухую ветку.       Сонхун резко поднял голову:       — Ты не знаешь, о чём я думаю.       — Знаю. Вы думайте о том, что могли остановить это. — Джеюн повернулся к нему, и в его глазах не было ни жалости, ни осуждения. — Но вы не бог. Вы просто человек. И даже человек без божественной силы. Исключая вашу способность к заживлению.       — Я — принц.       — Принц без королевства.       Слова больно ударили в самую душу. Сонхун стиснул зубы, но не нашёл, что возразить.       — Так зачем тогда ты здесь? — спросил он наконец.       Джеюн посмотрел на огонь.       — Потому что мёртвые принцы не возвращают тронов.       Тишина повисла между ними, нарушаемая лишь потрескиванием костра. Сонхун сжал кулаки, чувствуя, как гнев и отчаяние сжимают его горло.       — Я не хочу трон, — проговорил он резко, будто выплевывая слова, которые давно давили на него.       Джеюн медленно поднял на него взгляд.       — Если король и наследный принц погибли…       — Они живы! — Сонхун сжал кулаки , ногти впились в его кожу. Он даже не почувствовал боли. — Трон место Хисына. Он старший. Он наследник. Он…       Голос сорвался.       Он всегда был вторым. Тенью. Запасным. И это всегда его раздражало, но сейчас он понимает, что Хисын был достоин. Он был тем, кем должен быть король: сильным, решительным, безупречным.       А Сонхун?       Он никогда не готовился править. Никогда не хотел этого.       — Я тот , кому суждено разрушить королевство… — он заставил себя продолжить, — это уже началось. И Хисын единственный, кто сможет это остановить.       Голос дрогнул, и он замолчал.       Джеюн не ответил сразу. Он медленно помешивал палкой угли, словно взвешивая каждое слово.       — Вы позволите и дальше этому пророчеству решать, что вам суждено, а что нет? — начал он осторожно, — Я хочу верить, что наследный принц жив. Но сейчас восстание охватило всю столицу. Дворцовые стражи либо переметнулись, либо мертвы. А те, кто остался верны короне, теперь прячутся.       — Но они найдут способ дать знать, — Сонхун стиснул кулаки. — Отец не просто так правил столько лет. У него есть союзники за границей, тайные договоры…       — Которые теперь ничего не значат, — Джеюн посмотрел на него прямо. — Пока корона не на вашей голове или голове вашего брата, Эвалон будет считать их беглецами, а не законными правителями.       — Хисын вернётся. — Сонхун стиснул зубы, давая понять, что он не желает продолжать этот разговор. — А я… я просто должен сделать так, как он сказал.       Ветер завыл между деревьями, будто насмехаясь над ним.       Джеюн вздохнул.       — Тогда будем надеяться, что вы правы, Ваше Высочество...       Голос Джеюна растворился в треске костра, когда он отвернулся, его профиль очертила дрожащая тень от пламени. Сонхун неотрывно следил за каждым его движением - за тем, как сжались пальцы на палке , которую он бросил в огонь, как напряглись плечи под грубой тканью одежды. Этот человек был загадкой. Он говорил ровно столько, сколько нужно, его глаза никогда не выдавали истинных мыслей. И всё же...Сонхун медленно выдохнул. В его груди, рядом с леденящим страхом и гложущим стыдом, теплилось странное чувство - необъяснимая, инстинктивная уверенность, что за этой сдержанностью скрывается не обман.       Пламя костра отразилось в тёмных глазах Джеюна, когда тот мельком взглянул через плечо. Всего на мгновение , но Сонхуну показалось, что в этом взгляде было что-то... почти родное.Он решил довериться этому чувству. В конце концов, в этом проклятом лесу, в этом рушащемся мире, Джеюн оставался единственным, кто по-прежнему смотрел на него как на человека, а не как на монстра.       Сонхун прикрыл веки, ощущая, как усталость накрывает его тяжёлой волной. Сквозь дымку сна он слышал, как Джеюн осторожно передвигается у костра, подбрасывает хворост, поправляет плащ на его плечах. Эти простые действия казались теперь чем-то бесконечно важным, последними островками нормальности в мире, который сошёл с ума.       — Спите, Ваше Высочество, — донёсся до него шёпот, такой тихий, что он мог подумать , что это почудилось.       Но Сонхун уже не мог ответить. Тёмные лапы сна сомкнулись над его сознанием, унося прочь и боль, и страх. На несколько драгоценных часов он перестал быть принцем без королевства, а просто усталым путником.

***

      Сонхун ступил на почерневшую землю, и она хрустнула под его ногой, как тонкий лед, рассыпаясь в серую пыль. Казалось, сама земля здесь перестала быть землёй — теперь это был лишь пепельный покров, зыбкий и безжизненный, под которым скрывались остатки того, что когда-то называлось домом. Воздух стоял тяжёлый. Он не просто пах гарью , он ею пропитался насквозь, и каждый вдох обжигал горло, оставляя на языке привкус горькой золы. Ветер, если он и был, двигался лениво, едва шевеля клубы дыма, ещё поднимающиеся из-под руин, будто деревня не перестала тлеть даже после смерти. Дома стояли, как исполинские погребальные костры, оставшиеся после какого-то древнего, страшного ритуала. Стены, некогда сложенные из крепкого дерева, теперь были лишь угольными очертаниями, готовыми рассыпаться от малейшего прикосновения. Крыши провалились внутрь, балки торчали вверх.       Он шёл медленно, почти осторожно, словно боялся разбудить что-то, что ещё могло прятаться в этих руинах. Под ногами хрустели обгоревшие доски, обломки глиняной посуды, оплавленные куски металла , всё, что осталось от прежней жизни.Дальше, у края деревни, стоял колодец. Его сруб почернел, но уцелел, хотя верёвка давно сгорела, и ведро лежало на дне, проржавевшее и покорёженное огнем. Сонхун заглянул внутрь — вода, если она ещё была, скрывалась под толстым слоем сажи, плавающей на поверхности, как чёрная плёнка.       Тишина.       Не было ни птиц, ни насекомых, ни даже шороха травы под ветром. только пустота, вязкая и бездонная. Лишь изредка где-то с глухим стуком падала обгоревшая балка, и эхо этого падения расходилось по пепелищу.Сонхун остановился посреди дороги, если это ещё можно было назвать дорогой. Здесь когда-то играли дети, спорили старики, проходили повозки с урожаем. Теперь же только уголь да пепел, уносимый ветром в никуда.       Он закрыл глаза. А когда открыл в следующий раз. Увидел перед собой парня. В обычной крестьянской одежде. Он сидел на обгоревшем бревне, качал ногой, словно ждал кого-то. Стоило ему заменить Сонхуна, как неестественная улыбка растянулась на его лице.       — Ну наконец-то, — сказал он и спрыгнул с бревна и потянулся. Сонхун чувствал исходящую от него угрозу и машинально отшатнулся назад. Обгоревшая палка хрустнула под ногами.       Сонхун стиснул кулаки.       — Кто ты?       Парень рассмеялся — звук, от которого по спине побежали мурашки.       — Ой, ну конечно! Ты даже этого не помнишь? Хотя... Тогда я был немного в другом виде, — он сделал ещё один шаг вперед. Его тень извивалась за ним, слишком длинная, — На этот раз , получилось так. — он развел руками и тень его приобрела образ монстра, того самого , которого он видел во сне в ночь, когда получил клеймо на шею.       Сонхун отпрянул. Холодный, леденящий ужас охватил тело.       — Это ты...       — Вспомнил? — Парень склонил голову, притворно-невинно. — Я польщён ,— он резко шагнул вперед и за считанные секунды оказался вплотную. Его дыхание пахло гарью. Сонхун попытался отступить, но ноги не слушались.       — Убирайся.       — Ой-ой, как грубо! — парень приложил руку к груди, изображая обиду. — А ведь я пришел помочь. — его ухмылка стала шире. — Ты же видел, что там произошло? Эти крики? А знаешь, что они кричали, когда горели заживо?       — Замолчи!       — Нет-нет-нет, ты должен это услышать! — он хлопнул в ладоши, и вокруг них ожили тени. Фигуры, корчащиеся в огне. Голоса, вопящие в агонии. — Это все твои люди, принц. И они умерли, потому что ты был слаб.       Сонхун рванулся вперед, пытаясь схватить его, но пальцы прошли сквозь туман.       Парень рассмеялся снова.       — О, как трогательно! Ты хочешь меня ударить? Ну давай, попробуй!       — Что ты хочешь?!       — Хочу? Ничего. — он развел руками. — Я уже все получил. Твой страх. Твое отчаяние. Это вкусно.— Его глаза вдруг почернели полностью. — Но если бы ты принял меня... о, тогда бы мы спасли их всех. Разве ты не хотел быть героем?       Сонхун задрожал.       — Я- я не хочу...       Парень склонился к его уху, дыхание больно обожгло. — Посмотри вокруг, принц. Ты уже в аду. И единственный способ что-то изменить... это принять меня.       Сердце Сонхуна бешено колотилось, кровь стучала в висках. Он хотел кричать. Вокруг плясали тени, пламя лизало его кожу, но боли не было — лишь леденящий холод, проникающий в самое нутро.       — Боюсь… — прошептал он, невольно признаваясь в слабости.       Парень замер, его улыбка стала почти нежной.       — Хороший мальчик. Страх — это начало всего.       Он провел пальцем по щеке Сонхуна, и там, где касался его палец, оставался черный след, будто выжженный пеплом.       — Я могу сделать тебя сильным. Сильнее, чем ты можешь представить. Никто больше не посмеет отнять у тебя то, что ты любишь.       Голоса вокруг завыли громче.       — Все, что от тебя требуется… — парень прижал ладонь к груди Сонхуна, прямо над сердцем, — это сказать "да".       Сонхун почувствовал, как что-то тёмное и липкое заползает ему в душу, обволакивает разум.       — Нет… — попытался он сопротивляться, но голос звучал неуверенно.       — О, но ты уже почти согласился, — прошептал парень. — Я вижу это в твоих глазах.       И Сонхун испугался не его, не пламени, не теней. Он испугался того, что часть его действительно хотела сказать "да". Тьма сомкнулась вокруг него, как пасть голодного зверя. Он пытался отступить, но ноги не слушались , будто корни проросли сквозь его ступни, приковав к обугленной земле. Парень, если его можно было так назвать, кружил вокруг него, его тень растягивалась, сливаясь с пепельным туманом, а голос звучал то рядом, то из самой глубины его сознания.       Сонхун попытался закричать, но его тело не слушалось.Существо приблизилось, его пальцы, длинные, слишком длинные — скользнули по шее Сонхуна, оставляя ледяные следы.       — Ты слаб. Ты беспомощен. Ты даже не смог спасти их.       Из пепла поднялись тени. Фигуры с окровавленными лицами, с пустыми глазницами, с руками, тянущимися к нему. Он узнавал их — старик, что продавал фрукты у дворцовых ворот. Девочка с лентой в волосах, что всегда кланялась ему, когда он проезжал мимо. Служанка, что всегда убирала его покои.       — Они умерли из-за тебя.       — Нет... — Сонхун попытался отвернуться, но существо схватило его за подбородок, заставив смотреть.       — Они кричали твоё имя. Они молили о помощи. А ты убежал. Бросил их.       Голоса слились в один пронзительный вой, наполняя его голову, разрывая сознание на части. Он хотел закрыть уши, но руки не двигались. Он хотел зажмуриться, но веки не опускались. Он был вынужден видеть. Слышать. Чувствовать.       Существо наклонился к его уху, и его шёпот обжёг кожу, как раскалённое железо. — Я могу забрать эту боль. Я могу сделать так, что ты больше никогда не будешь бояться. Ты хочешь этого?       Сонхун хотел вырваться, оттолкнуть тень, которая впивалась в него холодными пальцами. Он сжал кулаки так сильно, что ногти впились в ладони, боль острая, реальная.       — Нет.       Это было не громко. Не героически. Просто шёпот, сорвавшийся с пересохших губ. Но этого хватило.       Существо замерло. Его ухмылка не исчезла, но в глазах чёрных, бездонных, мелькнуло что-то новое.       — Как трогательно.— оно отступило на шаг, тень за ним извиваясь, как дым. — Ты думаешь, что у тебя есть выбор? Сонхун не ответил. Он дышал тяжело, сердце колотилось где-то в горле.       — Никогда. Я не соглашусь на это...никакого.       Существо рассмеялось — звук, от которого задрожало всё вокруг.       — Ты уже мой, принц. Ты просто ещё не понял этого.       Оно растворилось в воздухе, как пепел на ветру, но его голос остался, вибрируя в костях, в крови:       — Ты позовёшь меня сам. Когда страх станет сильнее гордости. Когда поймёшь, что без меня ты — ничто.       Тьма сжалась, закрутилась вихрем, и Сонхун проснулся. Холодный пот струился по спине. Сердце бешено колотилось, будто пыталось вырваться из груди. Вокруг — только лес, костёр, уже почти догоревший, и Джеюн, сидящий напротив, его лицо освещено дрожащим светом углей.       — Вам снился кошмар.       Это не вопрос. Сонхун медленно сел, пальцы впились в землю, словно он боялся, что её вырвет из-под него.       — Да. Просто кошмар.       Джеюн смотрел на него долго, слишком проницательно. Потом кивнул и подбросил в огонь сухих веток.       — Это естественно.       Сонхун стиснул зубы.       Но что он мог сказать? «Мне явился бог смерти , и я едва не согласился отдать ему душу» ?       Он посмотрел на свои руки , они всё ещё дрожали. Не от холода. От страха.       Не перед монстром.       Перед тем, что однажды он действительно скажет «да».       Джеюн не стал расспрашивать. Он просто протянул флягу с водой.       — Пейте. Через час двинемся дальше.       Сонхун кивнул, глоток воды показался ему горьким.       А где-то в глубине сознания, в самом тёмном уголке, что-то зашевелилось.       И заулыбалось.