Сбрасывая кожу (Shedding Skin)

      На следующий день, когда Артемий вернулся домой, он увидел Даниила, уже полностью одетого. Мужчина тяжело дышал и медленно брел по комнате, держась вдоль стены. Он был вновь облачен в неизменные перчатки, рубашку, которая теперь мешком висела на его худых плечах, и штаны, которые уже были тщательно отстираны от крови. Столичный врач дошел до окна и замер, всем весом опершись на раму.         — О, Даниил, очухался уже? — Артемий сделал шаг в сторону Бакалавра. Как бы тщательно столичный врач ни старался скрыть свое состояние, Гаруспику было видно, каким тяжелым и сбивчивым было его дыхание.       — А? Ах, да. Похоже на то, — пробормотал Даниил, сместив центр тяжести. Он надавил на перевязанную рану, закрывая глаза и претерпевая приступ боли.       — Тебе помочь?       — Нет, — резко возразил Даниил, даже слишком резко; они оба это заметили. Бакалавр прочистил горло. — Нет. Я в порядке. Спасибо, — Даниил выставил руку в перчатке, прерывая чужой порыв помочь ему дойти до кровати.       Данковский снова обратил взгляд к окну. Артемий закусил губу и засунул руки в карманы, впиваясь ногтями в ладони. Он склонил голову, чтобы понять, что же привлекло интерес Даниила, но за окном не было ничего особенного. Вид степи навевал лишь тоску, не принося душе успокоения. Снег усыпал холмистые земли, ложась неровным покровом. Артемий помнил, какие пушистые сугробы были в Столице. Тамошний снег был первозданно красив, несмотря на то, что серел от дыма и грязи. В степи же он был скорее похож на мелкую соль, разъедающую землю, чем на пуховые одеяла, которые обычно рисуют на картинах.         Если слишком долго смотреть на степь, припорошенную снегом и покрытую мелкой порослью, то скорее сойдешь с ума, чем обретешь спокойствие.       Артемий тяжело сглотнул и позволил себе хмыкнуть:       — И что ты там высматриваешь? Детей или местных дурачков?       — Ничего, — Даниил сморгнул и отвел взгляд. Он побрел к шкафу за книгой, чтобы разбавить скуку и унять беспокойные мысли.       — Могу принести тебе трость для опоры. На столе есть еда, если что. Я, конечно, не повар, но попробовал сделать что-нибудь не слишком тяжелое для твоего желудка.       Артемий указал в сторону другой комнаты. За столом была пара мест, достаточно близких друг к другу, чтобы разделить вместе кофе или чай.       — Я в порядке. Думаю... Если мне что-то понадобится, то попрошу. Сам знаешь, я не постесняюсь, — Даниил кивнул.       Он продолжил свой путь к книжной полке, время от времени останавливаясь, чтобы перевести дыхание. Артемий держал дистанцию, несмотря на инстинктивное желание подставить плечо или вовсе предложить довести Данковского.       Он прочистил горло.       — Даниил, хочу кое о чем спросить. Ответишь честно? — спросил он низким голосом, стараясь говорить не громче того, как когда он переговаривался с Мишкой.       Хмыкнув около книжных полок, Даниил обернулся к нему и приподнял бровь, отреагировав и на тон, и на вопрос.       — Я всегда честен, коллега. К неудовольствию местного населения. Рубин, кажется, единственный, кто это ценит. Так что спрашивай.         Он обвел взглядом коллекцию книг, хотя это являлось скорее коллекцией справочников, которые его отец собирал долгие годы. Даниил невольно склонил голову набок и приблизился, вчитываясь в мудреные и полустертые названия. Бурах почти улыбался, видя, как Даниил задерживается на книгах, настолько старых, что никто уже и не помнил, когда они были написаны. Данковский пробежался по ним длинными тонкими пальцами, прежде чем остановился на одной.       — Ты считаешь, что ты мне чем-то обязан?       Даниил вздрогнул и едва не выронил книгу, которую только что вытащил. Он напряженно замер, не оборачиваясь к Артемию. Его поза вместо расслабленной небрежности больше походила статую, хотя Даниил надеялся на обратное.       — Почему ты спрашиваешь? — В его голосе была слышна легкая дрожь, скрыть которую оказалось отнюдь не легко.       — Я... Ты разговаривал во сне. Ты спрашивал, чем теперь обязан, ты же такой добросовестный во всем... Твоя преданность делу по меньшей мере восхищает, — начал Артемий, позволив мыслям крутиться вокруг коллеги по ремеслу и его активного участия в жизни клиники и помощи в доме Бураха.         Даниил первым просыпался и последним ложился. С тех пор, как он начал работать в клинике, все всегда было вычищено до блеска. Артемий ни разу не видел, чтобы Даниил что-то мыл, кроме как в рамках санобработки после визита очередного пациента, иначе он предложил бы помощь.       — Не ходи вокруг да около. Тошно до боли.       Артемий моргнул. Бледность Даниила всегда отлично сочеталась с его обликом «бессердечного доктора», который наводил ужас на весь город. Но теперь ему стало лучше, он даже мог сам добраться до книжной полки, и его кожа вновь приобрела румяный цвет. Может, он так раскраснелся из-за того, что много двигался, или из-за того, что в целом чувствовал себя гораздо лучше. Но Артемию хотелось думать, что Даниила смутила его похвала. Хотелось увидеть, насколько сильно он может заставить Данковского краснеть.       Артемий кашлянул. Не сейчас. В другой раз.       — Я о том говорю, что ты мне ничего не должен, никогда не был и не будешь. Никто здесь тебя силой не держит, и я не хочу, чтобы тебе так казалось.       Артемий перекатился с пятки на носок. Он надеялся, что весь этот разговор о предположительном долге не сделает атмосферу еще более неловкой.       — О, понятно. Должно быть... Ты говорил, я что-то бормотал во сне? — Даниил хмыкнул и пролистнул книгу, уйдя глубоко в раздумья. — Должно быть, мне снился тот день, когда ты купил для меня новые вещи. Клянусь, ты все-таки сильно занизил их настоящую стоимость. Но... Спасибо, что решил уточнить.       Артемий смотрел, как Даниил уткнулся в книгу. Его глаза не двигались так, как если бы действительно читали. Взгляд застыл в одной точке, будто Даниил пытался решить сложную проблему или оценить серьезность ситуации.       — Конечно, — улыбнулся Артемий.       Даниил не отреагировал. Он продолжил стоять на месте, притворяясь, будто погружен в чтение.  

***

      Артемий, хмуря густые брови, едва сдержался, чтобы не наорать на Рубина, когда он впервые обнаружил, что Даниил пропал.       Мужчина восстанавливался быстро и без осложнений, но это же не было поводом искушать судьбу. Рубин толком не знал, куда пошел Даниил, но считал, что у него найдутся дела поинтереснее, чем присматривать за мужчиной в зрелом возрасте, который, к тому же, был таким же медиком. Как и всегда, в его словах был резон.       Ближе к вечеру дверь открылась, и Даниил вошел внутрь, стряхивая снег с плеч. Он был закутан с головы до ног в плотную ткань, лишь глаза были видны, пустые и впалые. Что ж, по крайней мере ему хватило разумности, чтобы тепло одеться.       Артемий практически подскочил со стула и направился к нему широким шагом.       — Ты где был? — спросил он, чуть ли не затаив дыхание.       — Неподалеку.       — Зачем? В такой холод, в твоем-то состоянии?       Хотя он искренне хотел дать Даниилу больше пространства и свободы, которых тот желал, Артемий начал стряхивать снег с его пальто. Раны должны были оставаться закрытыми, и Даниилу не рекомендовалось ничего, кроме несложных упражнений, а вот прогулка на холоде могла сказаться на его здоровье очень плохо.       — Я не уходил далеко. Нет смысла суетиться надо мной как курица-наседка. Я просто хотел побыть в тишине. — Артемий нахмурился, не понимая, чем Данковского не удовлетворяла тишина в доме. Он всегда мог подняться к себе в комнату, и дети, если им нельзя было донимать Бакалавра, начинали ходить за Артемием по пятам, словно тени. Конечно, временами они могли шуметь, но звуки в комнате Даниила были сильно приглушены, почти неразличимы.       Возможно, в сердце Бакалавра все еще жил страх, и ему нужно было почувствовать себя в безопасности. О какой безопасности могла идти речь, когда живешь под одной крышей с Потрошителем? Дверь в его комнату почти всегда была закрыта. И Артемий бы не удивился, если бы вдруг не осознал, что до недавних событий Даниил никогда ее не запирал.       — Тебе стоило хотя бы попросить меня или Рубина сходить с тобой. Ты прошел через инвазивную операцию, тут две недели лежать и восстанавливаться нужно.       Даниил начал отмахиваться от нависших над ним рук.       — Я в курсе, и со мной все в порядке. Если ты не забыл, я тоже врач и прекрасно знаю, на что способно человеческое тело.       Даниил завозился, стягивая с себя шарф и пальто. Когда он снимал ботинки, мужчина оперся о стену, поморщившись от вспышки боли, а на лбу выступила испарина. Тепло дома мерно прогревало его тело, и на щеках появился здоровый румянец, что уже было большим успехом, если вспомнить состояние Даниила сразу после операции. Артемий опустил взгляд: ботинки Бакалавра истерлись, а ноги вымокли едва ли не до колен. Он подумал, не попытался ли Даниил в приступе горячки перейти вброд реку.       Даниил скривился и побрел к ближайшему месту за столом, почти рухнув на стул. Он сделал пару глубоких вдохов, после чего положил локоть на поверхность и оперся лбом о ладонь, навалившись на нее едва ли не всем весом. Даниил устал; он тяжело вздохнул, круги под глазами проступили отчетливее. Артемий вдруг заметил, что на Бакалавре не было его шейного платка. Не удивительно — легкое Даниила было прострелено, дыхание стало для него болезненной роскошью, а платок — лишь неудобством. Он все еще не носил свой подшитый красный жилет, ему на замену пришел темно-синий. Артемий приблизился, разглядывая кожу перчаток на руках Бакалавра. Они не были дешевыми, однако уже успели потрескаться, ведь их никто не ремонтировал. Артемий знал, что Даниил очень их берег. Возможно, кожа слишком износилась, а возможно, столичному врачу просто никто не продавал средства для ухода. Надо бы купить пропитку и бальзам или и вовсе — новые перчатки.       Сначала Даниил отказался от жилета. Теперь — от платка. Артемию не хотелось, чтобы и перчатки пропали из его образа. Это будет слишком неожиданно для него.       — Да, знаю, что ты ученый. И знаю, сколько ты вынес и продолжаешь выносить, — Артемий постарался придать своему голосу легкость и обыденность, но Даниил напрягся. — В конце концов, я из тебя столько пуль вытащил. Около шести. Две пришлось оставить: слишком близко к позвоночнику оказались.       В этот момент Даниил расширил глаза и посмотрел на него крайне пристально. Пожалуй, столько внимания Артемий еще не получал за последние несколько дней.       — Ты их вытащил? — прошептал Даниил.       Артемий тяжело сглотнул. Он вдруг вспомнил, что почему-то не рассказывал о таких деталях, хотя после операции прошло достаточно времени. Две недели — даже чума столько не продлилась. Он знал: Даниил сюрпризы не любил, и уже видел, как у мужчины заиграли желваки.       — Я же все равно тебя вскрывал, — заговорил Артемий, гадавший, стоило ли вообще говорить то, что вертелось на языке. Даниил, казалось, весь сжался, а после отвернулся. Он злился? Боялся? А может, все сразу?       Вот идиот. Слишком уж сросся с прозвищем Потрошителя. Просто лечить людей уже недостаточно — нужно поизмываться над их плотью. Ах да, к слову, я запустил руки в твои потроха и кишки — поглядеть, могу ли еще что-то извлечь, раз уж все равно тебя вскрыл. А еще высек инициалы на твоих костях! «Здесь был Артемий». Идиот.       — Ты… использовал Линии?       Артемий двинулся, шаркая ногами по полу. Если Даниил опасался степнячьих обычаев и способах лечения, то Гаруспик, если признается, что действительно их использовал, рискует своими словами забить последний гвоздь в крышку гроба — не только своего, но и своего народа. Темные умные глаза Даниила прищурились.       Слишком долго он собирался ответить.       — Понятно… — Тишина между ними была вязкой и неуютной. Артемий пытался додуматься до любой темы, хоть какой-нибудь, куда можно было бы перевести разговор. — Рубин рассказал мне, что ты сделал с мертвыми телами, — произнес Даниил.       Любой, кроме этой.       Даниил все еще смотрел в сторону, однако все его внимание было обращено к Артемию, продолжавшему переминаться с ноги на ногу. Он ждал ответа. Реакции. Но Артемий не знал, что должен был сказать. Не мог сказать, что сожалеет о содеянном, потому что не жалел. Они ударили — он ударил в ответ. Он не мог сказать, что больше не станет так делать, ведь если бы дорогим ему людям что-то угрожало, он убил бы снова, снова и снова. Любое оправдание и любые слова, которые он пытался подобрать, лишь заставляли Бураха чувствовать себя еще большим чудовищем.       Дом теперь казался слишком тесным, а воздух — густым. Артемий вдохнул, но кислород будто не мог заполнить легкие. Он сделал еще вдох.       — Так вот ты куда ходил? — его слова прозвучали скорее как низкий гул, чем слова.       — Нет, — рыкнул Даниил. Он начал скрести собственную руку, и Артемий, наблюдавший, как его пальцы изгибались и впивались в ткань, мог сказать, что если бы не перчатки да толстый шерстяной свитер, Даниил расчесал бы кожу до крови. — Я просто… знаю. Знаю, что нарушал клятву, снова и снова.       Вот она — та самая пропасть, которая их разделяла. Даниил, возможно, знал и помнил каждого, кого убил собственными руками. Каждого, кого подвел. Артемий однажды наткнулся на папку, где были вписаны имена, возраст и причины смерти. Ближе к концу списка почерк был почти нечитабельным. Учитывая, насколько это была важная информация, Артемий предполагал, что Даниил когда-нибудь все перепишет.       Но затем Рубин ему сказал, что под конец двенадцатого дня Даниил писал, стиснув зубы и придерживая дрожащую правую руку своей левой, из последних сил стараясь удержать перо в пальцах. Вряд ли он смог бы еще раз прочесть этот список.       Артемий спалил бы весь мир дотла ради любимых людей.       Но он ведь так и сделал?       — Это была самозащита.       — Неужели?       — Все это было ради тебя, — пробормотал Артемий. Ведь это правда. Разве не этому Бакалавр учил Спичку? Даниил и сам убивал, но среди них двоих убийцей оказался именно Артемий.       — Ясно… Ясно. — Даниил поднес руку к губам, а затем нахмурился и покачал головой, прежде, чем повернуться к Артемию. — То, что ты сделал, было безрассудством.       Артемий моргнул.       Что ты имеешь в виду? Что я вбежал в то здание или что пули из тебя достал? И то и другое подставило тебя под удар. И то и другое было безрассудным проявлением больной любви.       Не удивительно, что ты теперь сторонишься меня.       Артемий слегка качнулся вперед, избегая резких движений, дабы лишний раз не пугать Даниила. И в то же время, он и сам страшился Данковского. Его молчания, холодности, резких перепадов настроения от благодушия к мрачности. Даниил заметил его нерешительность. Артемий так осторожничал, будто пытался приблизиться к дикому животному. К змее. Прохладный свет и молчаливое осуждение в темных глазах вдруг сменились сожалением. Даниил опустил голову, темные пряди, отросшие с момента, когда он впервые сошел с поезда, упали ему на лицо, скрывая взгляд, будто он был в чем-то глубоко виноват.       — Даниил, ты в порядке? — прошептал Артемий.       — Да.       — Молчаливый ты какой-то в последнее время.       — Мыслей в голове много, — ответил Данковский, едва шевеля губами.       — Если вдруг почувствуешь, что… — Даниил вновь поднял взгляд.       — Я ценю твое беспокойство. Но я должен… Мне надо подумать. О многом. — Пальцы его руки сжались в кулак. — Да, подумать. Спасибо, Бурах. Думаю, я готов откланяться на сегодня.       Артемий никогда не видел чтобы этому человеку было так сложно подбирать слова.       — Конечно.

***

      На дворе все еще стояла зима, однако снег понемногу становился реже, хотя еще и не успел растаять, а за ночь вновь покрывался ледяной коркой. Утренний воздух после морозной ночи был колюче-холодным, и каждый вдох становился пыткой. Даже диковатые городские дети отсиживались по домам, в отличие от Данковского. Компанейским посиделкам у камина он предпочитал «тихие уголки» и частенько выходил покурить. И в этот раз Артемий нашел его на задворках, где яркий дневной свет бросал резкие тени.       Артемий приблизился, льдистый снег похрустывал под его ногами. Приближение Бураха не осталось для Даниила секретом, однако тот ни повернулся, ни дал понять, что заметил его.       Он молчал вот уже несколько дней.       — Я все хотел спросить, ойнон... Что ты мне сказать хотел? — Артемий ступал в следы, оставленные Даниилом, чтобы облегчить себе путь через сугробы. Штанины Данковского были промокшими и промерзшими. Страшно подумать, в каком состоянии были его носки и ботинки.       — Я ничего не говорил.       — Тогда, перед операцией. Ты будто отчаянно пытался мне что-то поведать, но я сказал, отложим на потом.       Артемий надеялся поднять эту тему позже, когда они станут немного ближе, но сейчас пошла бы какая угодно. Он всего лишь хотел вновь переброситься парой слов и подколок с другом.       Для Данковского все было проще простого — ему просто стоило назвать Артемия идиотом за то, что тот забыл, что у Даниила была амнезия после первого выстрела. Тогда бы Артемий сказал, что они теперь товарищи по несчастью.       — О. Кажется, припоминаю. Или, по крайней мере, догадываюсь, — Данковский выдохнул табачный дым, заставив сердце пропустить пару ударов. — Просто хотел, чтобы ты дал мне умереть. Это была бы хорошая смерть. — Он пожал плечами.       Нет.       Артемию потребовалось время, чтобы осознать эти слова, и ледяной ужас захватил его тело. Тот будто врастал в кости и кровью бежал по венам, а в горле словно встала горькая таблетка.       — Даниил... — прерывисто выдохнул он.       — Я умирал от потери крови, Бурах. Ты ведь не ожидал услышать от меня что-то вменяемое? Я все еще думаю, что смерть была бы хорошей. Бакалавр Данковский, — он развел руки, будто актер в пьесе, — полный неудачник без смысла жизни, пал смертью храбрых, спасая человека, который затем спас всех. — Даниил опустил руки и вновь затянулся. — Меня бы оплакивали пару часов, прежде чем обобрать и сбросить тело в реку.       — Эрдэм...       Данковский поднял руку, прервав Артемия.       — Оставь свои изумленные речи. Я сказал, что это была бы хорошая смерть, но это не значит, что я хотел умирать... — Его рука вновь повисла вдоль туловища. — Впрочем, если такое и случится, можешь разобрать меня на органы. Ты, похоже, уже отлично с ними знаком. — Горечь вновь нахлынула на столичного доктора, заставив его обратить взгляд к степи.       — Когда я был в армии...       Данковский втянул носом воздух, и резкий звук заставил Артемия замолкнуть. Густой сигаретный дым опалил жаром, когда Даниил выдохнул, медленно и размеренно. Он потер пальцами переносицу и покачал головой.       — Пожалуйста, по-хорошему прошу, уйди. Я хочу побыть один.       Артемий моргнул. Данковский, когда его не интересовали беседы, обычно вежливо их сворачивал или позволял им окончиться самим по себе. Но никогда он не обрывал разговор преждевременно.       — Даниил. Ты ведь больше не один, да и не нужно тебе быть одному. Если тебе нужно будет… Если захочешь поговорить, я всегда рядом. О чем угодно…       — О чем, черт возьми, тут можно говорить? Ты меня слышал? Прошу тебя, оставь меня в покое.       — Ты… ни разу не говорил о Многограннике с того дня, как он был разрушен.       Глаза Данковского потемнели. Даже когда он был в добром расположении духа, Артемий знал, что эту тему между ними лучше не поднимать. Знал, но все равно это сделал. Уж лучше он перетерпит ругань и проклятия, чем эту тишину. Может, хоть злость Данковского сможет прояснить, что между ними пошло не так.       — Вот тебе один жизненный совет, и я молюсь, что ты к нему прислушаешься: оставь осколки там, где они разбились. Ты лишь изранишь себя, пока их собираешь. Поэтому оставь то, что разбито, оставь прошлое и оставь меня в покое. Ты победитель, я проигравший. Можешь порадоваться. А я давно отпустил ту ситуацию.       Данковский прислонился к стене, однако его тело не потеряло напряжения. Его губы были немного приоткрыты, чтобы вдыхать дневной морозный воздух. Может, Данковский и закончил говорить, но Артемий — нет.       — Не отпустил, раз ты так категоричен. Среди нас нет ни победителей, ни проигравших. Почему ты вообще все так вывернул?       Данковский обернулся к нему, огонек сигареты, которую он стиснул в пальцах, слабо горел.       — Ты можешь позволить себе спрашивать, потому что это была твоя победа. Она могла быть пустой. Могла быть пирровой, но, как ни посмотри, это победа, предотвратившая потери.       — Мы все что-то потеряли, — робко ответил Артемий. Данковский фыркнул.       — О, разумеется. Ты потерял отца, ублюдка, который все это и начал. Бедный Артемий Бурах. Неповторимый опыт, ведь никто в мире никогда не лишался отцов. Я бы поплакал, но к счастью, чудесный парад трупов на улицах, который он устроил, очень взбодрил.       Теперь была очередь Артемия ощутить подступающий гнев. Не из-за яда в словах Данковского, а из-за чувства внезапного предательства. Еще недавно он, казалось, сочувствовал Артемию, но теперь его сердце переполняла горечь, и Бурах не знал, в чем причина.       — Следи за языком. Я понимаю, что ты все еще горюешь и зализываешь раны, но это не повод так себя вести. — Из горла Даниила вырвался сдавленный ноющий звук прежде, чем он откашлялся.       — А как я должен себя вести? Найти жену и остепениться? Подобрать с улицы парочку недомерков, которые обглодают мои кости и высосут остатки разума? Ты ведь так и делаешь, когда тебе плохо? — прорычал Данковский. Его взгляд метал ножи, и Даниил надеялся, что его ядовитые слова достигли цели. Артемий чувствовал, как в его груди распаляется жгучее пламя, вынуждающее его застыть на месте. Даниил его откровенно провоцировал.       Он хочет, чтобы его оставили в покое, и старается заставить тебя уйти. Так уходи.       — Прости, Даниил. Тебе хотелось остаться одному, а я полез к тебе со своим ненужным беспокойством. Обо мне говори, что хочешь, но детей не трогай. Еще раз тебе повторю — следи за языком, — сказал Артемий и отвернулся, чтобы уйти и дать остыть и себе, и другому.       — С чего бы? Что ты вообще можешь сделать? — Артемий остановился, когда услышал слова Данковского. Он не понимал, в какие игры они играли, но Даниил на ходу придумывал правила и сам же их нарушал. Он обернулся и увидел, что Данковский пустым взглядом смотрел в сторону степей. — Мне нечего терять, кроме тела. Так давай, вперед. Ты ведь сам поднял больную тему. Если хочешь подраться, — Данковский повел плечами, — то это будет односторонняя борьба. Думаю, выдержу пару ударов до того, как отключусь.       Данковский поднес сигарету к губам и вновь затянулся. Сигарета догорела до фильтра, мужчина выдохнул и отшвырнул ее в сторону. Снег сразу поглотил окурок. Даниил даже не обернулся на Артемия.       У нас какая-то борьба за первенство, Даниил? Неужто ты так расстроен, что я тебя спас? Но ведь ты спас меня первым. Поэтому ты вынуждаешь меня смотреть на тебя, пока сам не можешь поднять глаз после оскорбления?       Что происходит? Раз боишься меня, так почему лезешь на рожон? Хочешь разругаться? Вспоминаешь, как я тебя оставил? Может, я тебе вовсе отвратителен?       Какой грех я совершил, что довел тебя до такого? Неужто желание побыть в тишине теперь главенствует над всем остальным?       — Если так не терпится сцепиться языками, можешь обратиться к Рубину. Он давно ищет повод задать тебе встрепку, но не думаю, что твое согласие это желание отобьет. Когда надоест отмалчиваться и злиться, приходи к нам с детьми. Отогреваться будем.       Лицо Даниила исказилось, словно от боли. Быстро и едва заметно. Он не хотел показывать подобную эмоцию, и выражение лица быстро превратилось в отвращение. Он резко обернулся к Артемию.       — О, да ты просто святой. Невыносимый человек. Ты — источник моих несчастий.       Мужчина выглядел так, будто в его крови было так много яда, что единственным способом облегчить себе участь было укусить другого и впрыснуть все, отравляя до тех пор, пока оба они не умрут. Как есть, Столичный Змей. Но причина все еще не была ясна — все началось тем, что Данковский открыл глаза после операции.       Я тебе еще должен? Почему ты меня не отпустил?       Внутри Артемия что-то кольнуло болью. Он надеялся, что те слова Даниила были лишь комментарием, не несшим никакого веса. Но — нет. Данковский просто отдавал ему долги. Жизнь за жизнь. Все эти разговоры о ценности времени, все просьбы Артемия, которые Даниил выполнял с лихвой. Он всего лишь хотел освободиться от бремени долга. Боль внутри Артемия разрасталась, кровь заледенела, а кожа горела.       Это он предложил Данковскому остаться в городе. Он попросил поработать в клинике. Он предложил жить вместе. Он был причиной, по которой Даниил нажил столько бед. Бед и страхов.       Нет, лишь бед. Даниил просто боялся погрязнуть в них еще глубже… верно?       Но он спас Артемию жизнь. Долг уплачен. Правда, словно змея, медленно выползала наружу.       — Тогда что тебе нужно, Данковский? Чего ты хочешь? Скажи, — рыкнул на него Артемий. Из позы Бакалавра вдруг пропала часть напряжения, плечи опустились. Артемий сморгнул, удивленный, насколько меньше начал казаться второй мужчина. Похоже, слова его успокоили.       — Я возвращаюсь в Омут.       — Что? — изумленный Артемий сделал шаг назад. Снег хрустнул под ногой, нарушив воцарившуюся между двумя тишину.       — Так мы сможем охватить больше пациентов. Вы с Рубином останетесь врачевать в Земле, я буду в Каменном Дворе, — Даниил смотрел на носки своих ботинок и брошенный в снег окурок. Его волосы покачивались на ветру, а глаза в ослепительном свете солнца казались почти желтыми.       — Послушай, Даниил. Прости, хорошо? Мне жаль. Я сам тебя спровоцировал, признаю. Я просто хотел вновь с тобой поговорить.       Данковский посмотрел на него с прищуром теплых карих глаз, оттенки которых Артемий изучал неделями и месяцами и которые со временем сменил зимний лед. Артемий путался в словах. Что бы он ни говорил, на что бы ни намекал, это не было настолько обидным, чтобы оправдать подобную перемену хоть какой-то логикой.       — Но ты здесь несчастен. Очевидно.       — Я везде несчастен в этом чертовом городе. Но, может, я остался тебе что-то должен? Что угодно? — Артемия будто обухом по голове ударило. Он насмехается надо мной и моими переживаниями.       Артемий старался примириться, а Даниил старался впрыснуть еще больше яда, отравлявшего его желчную кровь. Ярость клокотала в груди, разжигая жгучий пожар.       Даниил, погрязший в самопровозглашенном несчастье, очевидном страхе, возможно — отвращении, не находил утешения в его доме. Напротив, ему становилось лишь хуже. Расстояние пошло бы на пользу им обоим.       — Знаешь, что? Вперед. Уходи.       Его сердце ныло, пока он говорил эти слова, утопая в ярости и горечи. Он хотел, чтобы Даниил был так близко и так далеко, как это только возможно. Но выбор был не за ним, и он был сделан. Артемий мог его лишь принять.       — Отлично. Приятно иметь с вами дело, Бурах. И, на будущее, зовите меня Данковский. Как всегда звали.