Сбрасывая кожу (Shedding Skin)

      Рубин так и не спросил, что случилось. Только отметил, что они с Артемием стали видеть Данковского реже. Тот ничего ему не рассказал и не показал своей злости, когда оказалось, что Рубин был осведомлен о делах Бакалавра. Он получал то письма, то посыльных с известиями о больных и списками требуемых лекарств для его района. Артемий узнал об этом случайно, когда Рубин походя поинтересовался, не просил ли Данковский медикаменты и у него.       Таким образом, разногласия между Даниилом и Рубиным улеглись. Одной причиной меньше привлекать к их общению и Артемия.       Две недели спустя после отбытия Даниила в Омут, Артемий получил от него первое письмо.       Он хотел разозлиться. Хотел малодушно выбросить письмо в мусорку и вынудить Данковского написать еще одно, если дело было срочным. Но нет, его злость все же не была порождением обиды или ненависти. Просто рана все еще не успела зажить, сказал он себе.       На самом деле, он успел соскучиться по Даниилу. Раньше Артемий не подозревал, какую значительную часть его повседневности составлял этот мужчина. Теперь по утрам не было запаха кофе. За обеденным столом Артемий не занимал стул, стоявший ближе всего к стене — обычно там сидел Даниил, и это место негласно принадлежало ему. Еще они с Рубиным успели разругаться, кто теперь будет заполнять бумаги: почерк Артемия был не лучше Мишкиного, а Рубин писал слишком мелко. Артемий вдруг заметил, что, когда Данковский был с ними, в клинике было гораздо проще что-то найти и хранить, а теперь вещи лежали черт пойми где. Артемий, когда просыпался от ночных кошмаров, теперь сидел на диване в одиночестве. Он даже успел забыть, что раньше Данковский по вечерам включал музыку, когда Спичка и Мишка просили. Теперь дома стало гораздо тише.       Он открыл письмо и сразу понял, что что-то было не так.       Артемий знал почерк Данковского. Тот писал красивыми буквами с легким наклоном, ровными и понятными. Почерк был одной из тех черт, которые Артемий в нем любил. Но письмо, которое он получил, было будто написано дрожащей рукой, легкий тремор прослеживался в каждой строке. Кое-где были пятна чернил, как если бы перо надолго задерживалось над бумагой. Некоторые буквы поплыли, будто на них капнула вода.       Само по себе письмо выглядело помятым и поношенным, будто кто-то долго хранил его в кармане, но старался уберечь пристойный вид. Видно, курьер в этот раз обошелся с почтой небрежнее, чем обычно.       Нет.       Все же что-то не так. Даниил Данковский был известным перфекционистом. Он бы переписал письмо, чтобы исключить все огрехи. Артемий легко мог представить бесчисленные черновики, разбросанные вокруг, в которых могло быть единственное слово с опиской, перечеркнутое прежде, чем лист был отброшен в сторону.       Только если отправленное Артемию письмо не было наилучшей версией.       Оно было даже не личным: просто просьба зайти и записать в календарь несколько операций.       Даниил просил зайти через пару часов. Вместо этого Артемий выждал час, а затем покинул дом.

***

      Когда он подходил к Омуту, Артемий увидел, что из дверей выходил Андрей Стаматин, улыбавшийся, как довольный котяра, и вышагивавший в такт одному ему известной мелодии. Похоже, он даже не заметил Артемия, но глубокое удовлетворение, написанное на его лице, вызывало тревогу… и злость.       Можно сказать, что Артемий в лучшем случае терпел Андрея, и скорее всего, это было взаимно. Их миры никак не пересекались — слишком различались устои и моральные принципы. Рука Артемия сжалась в кулак, а в горле встал ком.       Он время от времени замечал, что в Разбитом сердце или даже на улице Андрей мог зажать случайную женщину или мужчину у стенки, фонаря, забора или в любом месте, где они могли бы беспомощно извиваться от удовольствия. Артемию каждый раз приходилось отводить взгляд и идти другим путем. Андрея забавляла его реакция, и он каждый раз с издевательской ухмылкой окликал его по имени и подмигивал, пока просовывал бедро между ног очередного партнера на ночь.       Артемий представил, как Андрей делает это с Даниилом, как он подмигивает и заставляет мужчину рядом с собой задыхаться. С низким стоном Артемий прислонился к прохладной стене Омута, наблюдая, как Стаматин постепенно удаляется, и стараясь унять чудовище, что ворочалось в его животе. Артемий подождал еще некоторое время, пока к его лицу и ушам вернется нормальный цвет, и мысленно молился, что Данковский в это время не старался спешно одеться. Бураху пришлось напомнить себе, что у него были лишь воображение и предположения, и затем вновь продолжил путь.       Он вошел в дверной проем и первое, о чем он подумал — всегда ли Омут был таким просторным? Частицы пыли отражали утренний свет, делая это место мистически-завораживающим. Артемий неспешно поднялся на второй этаж, где нашел Данковского, склонившегося над столом. Он был полностью одет, а его рубашка была чистой и выглаженной. Когда он повернулся и увидел Артемия, Даниил слегка качнулся. Но не вздрогнул. За прошедшее время он похудел и побледнел, его кожа вновь сливалась с рубашкой. Во рту была сигарета, во взгляде — изможденность и что-то еще, спрятавшееся в тенях под глазами.       — Здравствуй, эрдэм. Я получил твое письмо, — неловко сказал Артемий.       — Отлично. У меня есть несколько пациентов, которым может понадобиться незначительное хирургическое вмешательство. Хотел узнать ваше расписание и в какой очередности их лучше прооперировать. Я все прочитал и перечитал несколько раз, но сообщите, если что-то не так, — негромко ответил Даниил. Он заторможенно моргнул и бросил взгляд на часы прежде, чем вернуть его обратно к Артемию. Снова медленно прикрыл глаза. Даже если Даниил все еще злился или ждал подвоха, то не мог этого выразить — усталость брала над ним верх.       — Что здесь делал Стаматин? — прямо спросил Артемий прежде, чем успел себя остановить.       Данковский тут же напрягся, а затем резко выпрямился, будто его выдернули из полудремы. В такой позе он выглядел еще более осунувшимся; рубашка теперь практически свисала с его плеч.       Артемий ощутил, как тревога ледяной хваткой сжала его сердце. После того, как Даниил словил пули вместо него, Данковский еще не успел оправиться от последствий. Вся горечь, что испытывал Артемий, вмиг испарилась, оставив на своем месте желание подойти и проверить, нормально ли заживают раны. Если вообще заживают.       Потому что вот так, на первый взгляд, Артемий был в этом не уверен.       — Не считая профессиональных, мои встречи вас не касаются. Но если вам действительно так нужно знать, мы просто вспоминали былые времена. Скорее он, чем я, — Данковский подхватил стопку бумаг и простучал о поверхность стола, чтобы выровнять. Он жестом предложил Артемию сесть на кровать.       — Не знал, что вы с ним давние друзья. Всегда думал, что просто знакомые, — Артемий послушался и приземлился на постель. Она была теплой. Артемий не знал, что ему чувствовать.       — Как я обозначил, это не вашего ума дело. Нас с ним объединяет прошлое, Бурах, а не сантименты, — резко ответил Данковский. — Считайте это утешением, если хотите. Со временем мы оба поняли, что при должных стараниях даже сожаления прошлого могут стать поводом для веселья.       Бакалавр начал отворачиваться от стола, как вдруг коротко простонал. Его рука прижалась к животу. Артемий подорвался, чтобы помочь, но палец мужчины взметнулся в его сторону, требуя оставаться на месте. Даниил Данковский был бакалавром медицинских наук, в конце концов. Он знал, что делал. Артемий, по крайней мере, на это надеялся.       — Понятно, — выдохнул Артемий, останавливаясь взглядом на тех местах, что когда-то резал. Он видел, как грудь Данковского вздымалась и опадала в попытке выровнять дыхание.       — Кстати говоря, о сожалениях. Не заставляйте меня жалеть, что пригласил вас к себе для обсуждения таких вещей, а не действительно важных, — Данковский сделал хромающий шаг по направлению к Артемию, его тело было напряжено, а брови раздраженно нахмурились. Данковский воспринимал собственное тело как предателя, не заботясь о том, что ему был критически необходим отдых. Пока оно хоть на что-нибудь годно, Даниил будет выжимать из него последние силы.       — Скажите, вам сложнее будет оперировать на руке, которая… — Данковский замедлился рядом с окном и на секунду замолчал. — На руке, которая…       Мужчина замер, а боль и дискомфорт, которые внезапно свалились на него, будто отступили, когда его взгляд приковал вид за окном. Рука, прижатая к ранам, медленно опустилась, а тело вновь качнулось. Над ним нависла незримая тяжесть, будто тень, поглощавшаяся все на своем пути и оставлявшая после себя лишь пустоту. Даниил смотрел за окно с такой тоской, что, Артемий подумал, Данковский бы прыгнул, если бы не раны.       — На что смотришь? — спросил Артемий и медленно встал, чтобы, если понадобится, успеть подхватить Данковского и помочь выровняться. Хватка мужчины на бумагах ослабла.       — Степь. Если позволите… — он прижал ладонь ко лбу, будто силился справиться с головной болью. Артемию не нужно было осматривать его, чтобы видеть: Линии были перепутаны и нестабильны, они съеживались, как волосы, опаленные огнем.       — Осторожней, эрдэм. Уклад зовет это…       — Мне не интересны Укладские суеверия. Позвольте закончить? — огрызнулся Даниил. Артемий сел обратно на кровать.       Гаруспик слышал, как некоторые люди уходили в степь и никогда не возвращались. Кто-то винил звуки ветра, колыхавшего травы. Те, кто был обречен услышать эту песню, уходили, чтобы слиться с корнями и позволить твири произрастать на их телах. Но Артемий всегда думал, что виной тому самовнушение. Всегда проще винить во всем мистику, чем свою неспособность справиться с тяготами мира.       Данковский покачал головой и выпрямился. Бумаги смялись под вновь стиснутыми пальцами, когда мужчина подошел и протянул их Артемию. Тот не взял.       — Данковский, что случилось?       — Я вновь вернулся в этот дом и, вот неожиданность, оказалось, людям требуется лечение, — он взмахнул кипой бумаг.       — Ты... сам на себя не похож.       — Почему же? Непрофессионально себя веду?       — Нет, я о том, что…       — О, или может, я не предложил вам чем-нибудь угоститься? Твирина, может? Прошу прощения, мой дорогой друг. Тут один крысеныш, — он указал бумагами в сторону, куда направился Андрей, — все уже вылакал. Не думал, что вы такой любитель выпить — десять утра на дворе. Но если хотите, то…       — Ты холодный совсем.       — Разве? И что с того? Я всегда холодный. С рождения кровообращение плохое. Мне говорили, что у меня даже сердца нет. Но можете записать меня в очередь на трансплантацию, после того, как просмотрите список пациентов.       — Дома ты ведь не был таким. Просто в один день ты… изменился.       Уже после того, как ты меня спас. После того, как я тебя бросил. После того, как я взял тебя за руку и предложил дружбу. После того, как я понял, что хочу большего.       Неужели ты все это время отдавал какой-то долг? Отдал ли?       Пожалуйста, хотя бы скажи, что это я во всем виноват. Прошу. Что угодно скажи. Дай хоть какое-то объяснение.       — Потому что в то время я был на очень сильных обезболивающих. Технически, я на них до сих пор… Но сейчас у меня, по крайней мере, есть островок тишины и спокойствия.       Сердце Артемия подскочило до самого горла. Он немного отклонился, чтобы бросить взгляд на стол, гадая, продолжает ли Даниил пить то терпкое горькое лекарство, которое Бурах ему давал. Он заметил знакомый желтый бутылек, на дне которого осталось около четверти тинктуры. Рядом стояло еще два не маркированных пузырька с лекарствами: таблетками и какой-то жидкостью. Даниил обернулся, проследив за направлением взгляда Артемия, затем со вздохом вновь поглядел на мужчину.       — Бурах, нет смысла говорить обо мне. Вы можете просто посмотреть на списки? — он все еще пытался всунуть ему бумаги.       — Я чем-то оскорбил тебя? — мягко спросил Артемий. Ответ на этот вопрос — все, чего ему сейчас хотелось. Ты зол и жалок. Вернулся к тому, что было. Невыносимый человек.       — Весь этот город — сплошное оскорбление, Бурах. Топи вместо реки, варварские методы, скудные ресурсы. Но в конечном счете, не важно, что я обо всем этом думаю. Я должен работать в условиях, какие есть, и я делаю, что могу, — ответил Данковский, взглянув на Артемия.       Он говорил тем же самым тоном, как когда объявлял о возвращении в Омут. Артемий положил руку на бумаги, опуская их вниз вместе с протянутой рукой Данковского.       — Я о том, что раньше мы говорили о вещах, которые не касались работы.       Ты даже по-своему утешал меня, когда рассказывал о поэтах и вулканах.       — Да, говорили. Нам приходилось говорить о чем-то еще, потому что мы не видели друг друга лишь тогда, когда спали.       Артемий совершил смертельную ошибку, когда на этих словах бросил взгляд в направлении, куда в гневе указывал Данковский — в направлении, куда недавно ушел Андрей. На Андрея, по сути. Данковский заметил это и ухмыльнулся, опустил руки с бумагами вдоль туловища.       — Ах. Теперь все понятно. Великий Артемий Бурах не может представить ничего приватного, если сам в этом не участвует. — Данковский развел руками, будто собирался то ли представить сольный номер, то ли продемонстрировать мишень на груди. — Завидуешь? В этом дело? Завидуешь мужчине, у которого и рубашки за душой нет, спутавшемуся с бродягой, что ты приютил на пару месяцев?       — Ты же знаешь, что это не так. Я волнуюсь. И, как я и говорил, я всегда рядом, если захочешь поговорить.       Данковский взвыл, отошел к столу, но глаз с Артемия не сводил и скалиться не переставал.       — И опять твои предложения поговорить. Хорошо, давай поговорим, — он с громким шлепком швырнул бумаги на стол. Звук эхом разнесся по гулкой пустоте Омута. Данковский глубоко затянулся, уронил сигарету на пол и наступил с яростью, которую он еще мог контролировать, но не скрыть. Мужчина вновь развернулся к Артемию, опираясь о стол ладонями. — Давай тогда избавимся от этой помехи. — Артистичные движения правой руки будто сопровождали каждое его слово. — Хочешь знать, что происходит? Хорошо. Вот, что происходит: я лечу пациентов, я пью, а человек, который мне наливает, любит поговорить о том, как он трахает мужчин и женщин. Иногда он провожает меня домой и отключается у меня на кровати. Половину ночей я сплю на своем столе, вторую половину — в Разбитом Сердце. Он любит громко рассказывать обо всем, что творит, и я спешу домой, лишь бы люди не подумали, что я такой же падший человек, как и он. Уж лучше пусть зовут врачом без сердца или убийцей. Я слышу, о чем говорят люди, Бурах. Я все слышу.       Артемий практически видел, как волосы на затылке Данковского встали дыбом.       — Эрдэм… — Данковский сделал шаг навстречу и поднял палец, призывая к тишине. Его окружила маниакальная аура, которая, казалось, заставляла все его тело дрожать. Артемий уставился на его запястье.       Я все думал, зажил ли твой порез. Это ведь та самая рука, на которой ты решил показать мне свои Линии.       — О, нет. Нет-нет-нет. Я сейчас говорю. Это же то, чего ты и хотел, верно? Дай мне слово. Так вот, мы обсуждали мужчин и женщин, которых он трахает. Сколько им лет, как они выглядели, насколько красивы, насколько очаровательны, сколько их было, и какие, по его словам, уморительные отношения у нас были в университете. — Его рука стиснула ткань рубашки на груди. — Я один из множества его бывших. И Андрею кажется, что это уморительно — постоянно напоминать мне об этом. Конечно, я с этим смирился, не мог не смириться, ведь он мне наливает, а Разбитое Сердце — одно из немногих мест в этом богом забытом городе, где мне рады.       Глаза Артемия округлились, рот приоткрылся в удивлении, но мужчина его быстро закрыл и потряс головой. Против воли он представил Даниила, расхристанного и извивающегося под давлением Андрея, и Артемий почувствовал, как пылает от ярости. Он хотел спрятать лицо в ладонях или окунуть голову в чан с ледяной водой.       — Мне жаль, что...       — Нет, тебе не жаль. И не должно быть. Я не жалею. В конце концов, ты об этом и хотел узнать, не так ли? Так настойчиво расспрашивал всеми обходными путями. Вот она — правда, довольствуйся. С тех пор между нами ничего не было, к его досадному разочарованию. В итоге всего, какой бы безвкусицей это ни было, между нами был лишь секс. Слышишь? Просто секс. Взаимообмен.       Данковский практически навис над ним, его лицо ничего не выражало, голова немного склонилась вбок. Но казалось, будто он… отчасти доволен. Как будто Артемий дал ему ту реакцию, что он ждал.       — Что-то ты притих. Я тебе отвратителен? О, многие профессора тоже от меня нос воротили. Чертовы лицемеры.       — Профессора? — повторил Артемий, подавившись воздухом.       — Да. Это было восхитительно. Сам концепт, я имею в виду, а не… Ну, сами люди были довольно скучны, что в чувствах, что в действии. Нет, я говорю о том концепте, что я имел дело с людьми, которые как разделяли мои взгляды, так и не имели к ним отношения. И окончательный консенсус для всех них — «секс это лишь секс». Стаматин был достаточно добр, чтобы научить меня некоторым… методам поощрения. Но знаешь, о чем он любит болтать больше всего? — Даниил отвернулся от Артемия и возвел руки, как будто что-то держал на весу. — Как Данковский добился всех научных успехов через постель. — Он вновь обернулся на Артемия, который в ужасе застыл на своем месте, и прорычал: — Теперь и ты можешь меня этим шантажировать. Я устал беспокоиться, что об этом знают два человека — хотя я почти уверен, что Петр или забыл, или ему все равно. Мне — так точно.       Даниил глубоко поклонился Артемию, словно дирижер — своей невидимой аудитории. Затем он выпрямился, медленно и размеренно, поднял взгляд, в попытке найти в лице Бураха намек на осуждение. Отвращение. Злость. Но Артемий лишь молча изучал невыразительное лицо Даниила, вновь прокручивая в голове все, что только что услышал и будто ожидая подсказки, какую реакцию ему следует изобразить.       Между ними повисла неуютная тишина, нарушаемая лишь шагами Данковского, когда он вновь подошел к столу, чтобы собрать списки. Шорох бумаг эхом отражался от стен, когда мужчина в бешенстве сгребал их в одну кучу. Как только он их собрал, то на мгновение замер, бессмысленно глядя на документы, немного отклонившись назад с отведенной дрожащей рукой. Маниакальная энергия, переполнявшая его, схлынула, забрав остатки сил и оставив вместо себя изнеможение. Артемий видел, как Данковский увядает на глазах. Даниил вновь тихо сложил бумаги на стол, а затем оперся о деревянную поверхность обеими руками, ссутулился. Артемий, наконец, встал со своего места, стараясь не издавать лишних звуков.       — А самое забавное, — его голос был тихим настолько, что больше не отражался от стен Омута, — что дело было не в моих научных работах. Не в моих теориях. Не в моем уме. Они им нравились — в той же степени, что и отторгали. Не думаю, что они были вольны выбирать. Сейчас я их понимаю. — Его руки сжались в кулаки, и кожа перчаток натянулась на костяшках пальцев. — Но в конце концов, было важно лишь одно — то, чего у меня никогда не было. Это власть, — выплюнул он холодно.       В его голосе больше не было жизни, но он звучал с прежней гордостью. Вместо горечи он был наполнен скорее возмущением. Конечно, ведь горечь для Даниила Данковского — это про скорбь. А ненависть — это про расплату, подумал Артемий, тяжело сглотнув. Он приблизился к Даниилу.       — У них власть была, а у меня — не было. Слишком молодой. Слишком наивный. Слишком жаждал достичь того, что выходило за рамки возможного. Иронично, но принятие собственного бессилия и позволило мне обрести власть. Кому бы не понравился студент с большими оленьими глазами, готовый сделать все, все, лишь бы удержать песок, ускользающий сквозь их пальцы?       Его голос понизился до шепота, слишком слабого, чтобы Артемий услышал с того места, куда ему было указано сесть. Артемий даже не знал, знал ли Данковский о том, что его гость уже стоял позади него.       — Забавно… Все это не имело никакого значения. Никакого значения...       — Они тобой воспользовались, — негромко произнес Артемий, стоя за спиной мужчины.       — Это был взаимный обмен, — огрызнулся Данковский. Энергия злости снова наполнила, нет, снова пожрала его.       — Они не имели права.       Данковский обернулся, его глаза в холодном свете полыхали как янтарь.       — Это был взаимный обмен. Просто секс, — повторил он. Что-то в выражении лица Артемия повеселило его, так что он расслабил плечи и ухмыльнулся. — О, прошу прощения, неужели я заставил вас чувствовать себя некомфортно? Выглядите немного напряженным, друг мой. Что ж, к счастью, по правилам беседы, теперь ваша очередь. Вперед, скажите что-нибудь. Что угодно, — голос Данковского опустился до рыка, когда он бросил Артемию вызов.       Но Артемий не мог выдавить из себя ни слова. Данковский прежде хотел говорить лишь о работе. Данковский просил его оставаться в рамках профессиональных отношений. Умолял. Но Артемий не послушал.       Его вело чувство жалости, и он на жалости и зациклился. Жалости и вине. Он опустил глаза, избегая прямого взгляда. Хирург не мог отделаться от ощущения, что сам втянул Данковского в этот разговор, вынудил признаться, а Даниил лишь принял ответные действия. Раненая змея, как ее ни умасливай, кусается так же смертельно, как и во время охоты. Данковский не охотился, однако его спровоцировали. Какие у тебя были и какие у тебя сейчас отношения с извращенцем, слухи о котором ходят по всему городу? Рассказывай, иначе не видать твоим пациентам операции. Расскажи сейчас же. Расскажи, почему.       Однако внутри Артемия было и сомнение. Даниил не был обязан ни в чем признаваться. Он мог остановиться. Но вместо этого он выплеснул все самое отвратительное, что скопилось в душе, на Артемия, чтобы посмотреть, как тот с этим справится. Что если, подумал Артемий, Данковский наоборот хотел, чтобы он обо всем узнал? Мужчина моргнул. Может, Данковский хотел не впрыснуть свой яд, а хотел, чтобы Артемий отравился сам?       Нет.       Он делал Данковскому больно. Каждый раз, пытаясь сблизиться, он лишь отталкивал его своей добротой. Не только его — всех. Конечно, а как могло быть иначе? Он не умел любить. Его эгоизм требовал присвоить человека себе, потому что приручить, завоевать доверие — это сложно. Слишком тонкая работа. Особенно для Мясника.       — Ну? Вот мы и поговорили. Теперь, как я спрашивал Андрея и своих профессоров, так спрошу и вас — вы довольны?       — Данковский, мне правда жаль...       — Не жалейте. Я не жалею. Без того, что произошло, я бы не получал привилегий и не оказался там, где я есть сейчас. Честно говоря, и хорошо, что вы услышали об этом от меня, а не от него. А теперь, если мы закончили разговаривать, скажите мне, наконец, ваше расписание и приоритетность в очереди.

***

      Как только Артемий покинул Омут, он услышал грохот, будто все, что лежало на столе, смели на пол.

***

      Когда Артемий, засунув руки в карманы, возвращался назад, на его пути повстречалась еще одна живая душа.       — Здравствуйте, Бурах, — женщина одарила его полуулыбкой и немного склонила голову, когда приблизилась.       — Люричева, — кивнул в ответ Артемий.       — Как там поживает Данковский?       Артемий не планировал останавливаться рядом с ней, а хотел направиться в клинику, однако ее вопрос заставил его замереть.       Не сложно было догадаться, что он только что покинул Омут. Хрипловатый голос Юлии был полон то ли любопытства, то ли беспокойства. Артемию хватило ума не отвечать напрямую, что Данковский, говоря по правде, вел себя странно. Жалко. Гаруспик помолчал, стараясь подобрать слова, чтобы уйти от ответа, но при этом не лгать.       — Боюсь, я сам еще пытаюсь понять. Но вы же не просто так меня о нем спросили? — парировал Артемий.       — Не просто так, верно, — ее глаза сверкали бриллиантами.       — И вы мне не расскажете.       — Только если хорошо попросите, — Артемий тяжело вздохнул. Ему просто хотелось вернуться к работе в клинике.       — Послушайте, я сейчас не в настроении разговаривать. — Он пожал плечами и развернулся, чтобы уйти.       — Значит вы нашли его в недобром расположении духа. — Вот и она. Правда.       — К сожалению. Но думаю, это было заслуженно.       — Жаль. Даниил высоко вас ценит, хоть говорит об этом вполголоса.       Артемий подавил желание закашляться. Женщина смотрела на него снизу вверх, с ухмылкой созерцая искреннюю растерянность на его лице.       — Что?       — Ваши умения. Он ценит их достаточно, чтобы защищать вас от нападок близнецов Стаматиных, — Юлия улыбнулась, будто ее что-то рассмешило, и обвела взглядом улицу, ведущую к Омуту. — Хм-м. Дороги выглядят по-другому, не правда ли? Интересно, образуется ли фрактальный лед.       — Это все? Все, что он вам говорил? — Артемий спросил с толикой отчаяния.       Единственным, кого Артемий мог порасспрашивать о столичном докторе, был Рубин, но тот болтовни не любил, а уж о Данковском — тем более.       — Ах, понятно, — Юлия смешливо фыркнула. — Скажите-ка, Бурах, вы слышали о трагической гибели шести людей в перестрелке? Их нашли неподалеку от заводов, — она кивнула в указанном направлении.       — ...Впервые слышу, — соврал Артемий. В перестрелке?       — Наш замечательный доктор провел вскрытие и заключил, что произошел несчастный случай. Бедняги. Похоже, его лично Сабуровы допрашивали.       — Как… Почему именно его попросили провести вскрытие? — Артемий растерянно зачесал волосы назад.       И в самом деле, жители города ничего не говорили о найденных телах. О выстрелах, которые они слышали. О мужчинах, жаждавших отомстить… Артемий даже не задумывался, остались ли у тех убитых семьи. Что он сам лишил кого-то мужей, братьев и отцов.       — О причинах мне неизвестно. Но возможно, он вам сам вскоре расскажет. Странно, что вы не слышали об этом случае — ужасная трагедия, по всему городу листовки расклеены. У половины убитых головы размозжены, а вторую половину напичкали пулями, вот Данковского и обязали разобраться.       Кивнув на прощание, Юлия продолжила путь, оставив ошарашенного Артемия на улице в одиночестве.