Сбрасывая кожу (Shedding Skin)

      Артемий с усмешкой поправил Мишкино пальто и обернул ее шарфом. Наверняка она как обычно хмурилась, предположил Артемий. Предположил — потому что из-за шарфа и шапки, любовно связанных Ларой, лица Мишки было не видать, а из-за слоев одежды, в которую ее укутали, она стала похожа на шар и едва могла двигать руками. Он только едва мог видеть ее поблескивающие глаза.       — Не хочу больше идти, — в очередной раз повторила Мишка, приглушенно хныча.       — Да брось, Мишка. В городе не так уж и плохо. К тому же, мы идем в бакалею, выберешь себе что-нибудь. Конфетки там или игрушку. Разве плохо звучит? Вчера ты была повеселее.       Артемий озабоченно поправил пальто снова. По его мнению, оно выглядело недостаточно теплым, а сзади шея была открытая. Мишка тщательно раздумывала над его словами, взвешивая, могла ли награда окупить ее мучения.       — Я подружку с собой хочу взять, — пробормотала она, когда нашла компромисс для них обоих. Артемий фыркнул и ухмыльнулся, показав зубы.       — Конечно, бери.       Мишка тут же вразвалочку сбежала. Артемий выпрямился и снова усмехнулся, раздумывая, какую из своих игрушек она возьмет в этот раз. Если так подумать, в последнюю неделю она не расставалась с куклой с чернявыми волосами в голубом платье. Наверное, ее и возьмет. Или лошадку. Ее она тоже повсюду за собой таскала.       Но Артемий не ожидал увидеть, что Мишка спустится с банкой, полной земли, деревяшек и с дырочками в крышке. Усмешка Артемия превратилась в улыбку.       — Мишка, не думаю, что жучку понравится гулять на холоде. Тем более в гремящей банке.       — Но ты сказал, что я могу взять подружку. Она любит на людей смотреть. А на улице их много.       Жук впал в спячку, но Артемий часто слышал, как Мишка с ним разговаривает. Мужчина бросил взгляд на дверь, за которой ждал холодный мир. Морозной зимой жуки выживали в промерзлой стылой земле, и они были куда выносливее, чем казались на первый взгляд. Вряд ли один из них не сможет пережить пару часов в банке, которую бережно несла маленькая девочка.       — Ладно, крошка. Но держи ее покрепче.

***

      Бакалея встретила его знакомым запахом пряностей, копченого мяса и пороха.       Артемий заметил более чем знакомый ему плащ и красный саквояж, мелькнувшие в толпе на улице. Он ощутил, будто проглотил горькую таблетку, и ему захотелось остаться внутри и сделать вид, что он никогда не видел Данковского. Забыть обо всех словах, что они друг другу сказали. По крайней мере, пока Даниил сам не пойдет навстречу. Если это вообще когда-нибудь произойдет. Артемий не будет винить Данковского, если тот так и не простит за прошлый раз, когда его загнали в угол.       Или пока Артемий сам не поймет, что же он сделал не так, что же спровоцировало внезапную холодность, когда он признал свои ошибки. Однако, любопытство взяло верх над тревогой, и Артемий решил на секунду выглянуть из бакалеи.       В конце концов, он не видел Бакалавра уже две недели.       К его удивлению, Данковский шел по улице в компании Юлии и Стаматиных. Его сдержанное лицо казалось самым нормальным и самым приятным по сравнению с дьявольской усмешкой Андрея и тоскливым бездумным выражением Петра. Конечно, Артемий всегда считал, что у Даниила само по себе красивое лицо. Темные волосы и черные глаза выделялись среди мужественных, но острых черт. Спустя пару секунд унылого разговора все четверо разминулись и пошли своими дорогами.       После того дня, как Артемий покинул Омут, где Даниил поделился воспоминаниями об Андрее и университетских профессорах, он боялся потенциальной угрозы, что слова и вид Данковского очернят его мнение о нем. Но этого не случилось. Артемий размышлял, что, может, Данковский тоже об этом беспокоился. Или даже ждал, что подобное случится. Нет. Не могло такого быть.       В конечном итоге оказалось, что жалость, которую испытывал Артемий, не переросла ни во что большее, чем в беспокойство о благополучии Данковского; как бы там ни было, он был красивым и умным мужчиной, который заработал свое место. Хуже всего было то, что он не знал, успели ли укорениться в сердце Даниила горе и стыд. То, что с ним произошло, не могло не тревожить, однако Артемий размышлял: будь они в более хороших отношениях, смог бы он залечить раны Даниила, которые наверняка остались? Поделились бы с ним подобными воспоминаниями?       Была вероятность, что Данковский специально подстроил такую ситуацию, чтобы поставить Артемия в неудобное положение. Возможно, как он сам и утверждал, у него не было ран на душе, и Бурах просто додумывает.       Артемию слишком многое приходилось додумывать в последнее время.       Данковский присел на скамейку, и Артемий увидел, что тот тяжело и устало вздохнул. Мужчина до сих пор не носил прежний красный жилет, отдавая предпочтение синему. Артемию больше нравился красный. Синий издалека казался совсем темным, делая Даниила похожим скорее на гробовщика, чем на врача.       Все, хватит таращиться. Похоже, с Данковским все было в порядке, может, только похудел сильнее, чем Артемий бы одобрил. Гаруспик отвернулся и продолжил рассматривать товары, которые пришли этим утром. Свежие овощи были бы просто подарком. А еще нужно было докупить соли и сахара.

***

      Артемий держал в руках мед и мешок сахара и взвешивал, что из этого будет полезнее и выгоднее взять, однако вдруг он понял, что Мишка уже некоторое время не попадалась ему на глаза. Он нахмурил брови и подвигал ногами. Обычно Мишка висла на нем, да так, что сразу ее и не заметишь, и Артемий уже привык чувствовать ее вес.       — Крошка? Ты где? — громко спросил он, все еще разглядывая товары на полках. Однако ответом была тишина.       — Мишка? Мишенька? — он обернулся и сделал пять шагов. Бакалея была совсем небольшой, и Мишка без помощи проказливого Спички не смогла бы здесь спрятаться. Артемий был достаточно высоким, чтобы видеть все полки, но Мишки как след простыл. На всякий случай он поднял взгляд к потолку. Иногда дети прятались в очень неожиданных местах.       Артемий знал, что его дети были невыносимо самостоятельными, но Мишка сейчас оказалась в чужом для себя окружении. Когда они оказывались среди людей, она практически прилипала к его бедру. Артемий сложил товары обратно на полку и направился к двери.       Как только он вышел наружу и повернул голову, он тут же увидел девочку. Она сидела рядом с Бакалавром во взаимной уютной тишине. Он показывал пальцем на жучка и едва слышно что-то говорил, глядя на нее время от времени и жестикулируя. Он брал паузу, дожидался, пока она кивнет или покачает головой, и вновь углублялся в объяснения, продолжая их односторонний разговор.       Артемий замешкался, не зная, стоит ли вмешиваться в эту сцену. Дети так и не узнали, что произошло с Данковским. Знали только, что тот решил съехать. Артемий ничего им не объяснял, потому что и сам пытался найти корень проблемы. Мишка уже давно его не видела и наверняка скучала.       Он вернулся в бакалею и неспешно выбрал и купил все, что требовалось, держа ухо востро и краем глаза наблюдая за дверью, если Мишка вдруг надумает вернуться. Он знал, что с Данковским она в безопасности и что ее никто не бросит одну посреди улицы. Как оказалось, что бы ни отравляло отношения между ним и Даниилом, это не затрагивало детей. Когда Артемий вышел наружу, Мишка уже сама разговаривала с Данковским. Тот сложил руки на коленях, корпусом полностью развернулся к девочке и поддерживал разговор кивками головы.       Артемий приблизился, и Данковский не шелохнулся. Даже не посмотрел на него. Когда его накрыла тень Артемия, лишь пальцы сжались в кулаки, выражая то ли презрение, то ли стыд, то ли отвращение.       — Что, крошка, веселишься? — со смешком спросил Артемий. Мишка кивнула, и лицо Данковского медленно повернулось к нему. — Данковский, — Артемий коротко кивнул и вежливо улыбнулся.       — Бурах.       — Как…       Не спрашивай его ни о чем. Не нужно больше вмешиваться. Оставь в покое. Он хочет, чтобы ты ушел.       — Как ты нашел…       Мысли Артемия путались. Что, снова хочешь его унизить? Хватит задавать вопросы.       — Мишка хорошо выглядит. Со Спичкой, я так понимаю, тоже все в порядке? — неожиданно пришел на выручку Данковский.       Все, что всплывало Артемию на ум, могло быть воспринято как угроза. Любое упоминание тепла могло быть списано на тепло тела, вопросы, все ли хорошо — на некомпетентность, а любой искренний вопрос — на вмешательство в личную жизнь. Данковский давно привык к таким играм и наверняка активно этим пользовался еще в Столице.       — Ага. Недавно на спор прилип языком к железной балке. Потом больно было говорить, но когда это его останавливало.       Данковский сжал челюсти и осторожно кивнул, его взгляд уперся в землю, мужчина выглядел слишком усталым и не подавал признаков понимания или вовлеченности в разговор. Артемий увидел намек на знакомый прищур, но казалось, Даниилу было слишком сложно прорваться через пелену собственных мыслей.       — Понятно. Что ж, не буду задерживать, — он почти машинально протянул руку Артемию. Тот, помедлив, принял рукопожатие, обе его ладони обхватили руку Данковского. Только почувствовав дрожь, Артемий осознал, что, пока он и Мишка были закутаны в самые теплые вещи, Бакалавр носил то же самое, что и в сентябре.       Сердце Артемия болезненно заныло. Он хотел здесь и сейчас стянуть с себя шерстяной свитер — самое теплое и близкое к телу, что на нем было, — и отдать Даниилу. Он хотел вновь увидеть Данковского у камина, читающего старые потертые книги. Сидеть в уютной тишине, попивая чай и кофе. Артемий опустил глаза, бросив быстрый взгляд на брюки Данковского, торчавшие из-под плаща. Они были мокрыми ниже колен, а на поверхности исцарапанных ботинок виднелась наледь. Бакалавр вытянул руку из хватки, и Артемий с неохотой позволил это сделать.       — Знаешь… Когда поезда с продуктами снова начали ходить, Лара мне показала как овощной суп готовить, и там еще пару блюд. Если захочешь зайти и… поужинать с нами, то мы тебе всегда рады.       На самом деле это Артемий упросил Лару научить его готовить, потому как он помнил, что Данковский на дух не переносил говядину, на которой держалась торговля города и которая была почти во всех блюдах.       — Это щедрое предложение, но не хочу навязываться. Благодарю, Бурах.       С этими словами Данковский поднялся. Он учтиво кивнул Артемию, и, если бы носил шляпу, то наверняка бы еще и приподнял ее. Погода была морозная. Да, ему следовало бы носить хоть какую-то шапку. Данковский повернулся к замешкавшейся Мишке и предложил руку, как если бы приглашал королевну на танец. Он помог ей спуститься со скамейки, не запутавшись в слоях одежды. Все это время Мишка собственнически прижимала банку к себе. Она споткнулась и схватила Артемия за руку.       — Надеюсь… Надеюсь ты заглянешь в клинику на днях. Есть пара пациентов, которым не помешал бы твой осмотр, — запинаясь, произнес Артемий. Пожалуй, только в общении, ограниченном рамками работы, он пока что не ничего не испортил… Пока что. Артемий уже приглашал Данковского заглянуть по личным причинам — тот отказал. Стоило все так и оставить. Не навязывайся, как в прошлый раз. Придурок. Данковский помолчал и прикрыл глаза в раздумьях. Можно было подумать, что он медленно моргнул, но Артемий слишком хорошо его знал. По крайней мере, с этой стороны.       — Просто отправьте мне данные.       — Хорошо, тогда скоро пришлю курьера.       — Буду благодарен.       Данковский продолжал смотреть на него, но не с подозрением, а с ожиданием. Почему ты все еще здесь? Он же всегда просит оставить его в одиночестве. Просто сейчас он молчит из-за Мишки. Артемий послал ответную улыбку, медленно развернулся и побрел прочь. Если бы Данковский хотел остановить его, то у него была эта возможность. Но Данковский сел обратно на скамейку и подкурил сигарету, борясь с тремором в руках.       Сердце ныло.       Позже Мишка расскажет, что они с Бакалавром обсуждали, как создается стекло и что насекомым больше нравилось красное, потому что оно нейтрализовало солнечный свет. Он заговорил с ней первым, как только она уселась рядышком.

***

      — О, Данковский. У нас для тебя сюрприз. Возможно, пиелонефрит, но мы думаем, что симптомы могут указывать на что-то другое, — прокомментировал Рубин, как только Данковский переступил порог клиники.       Артемий и Рубин пили чай в кабинете после успешной трехчасовой операции. Как они договорились неделю назад, Данковский зашел в клинику, чтобы взглянуть на сложных пациентов свежим взглядом. Артемий улыбнулся, ощутив нотку ностальгии. Данковский прошел внутрь и забрал папку, которую ему протягивал Рубин.       Он сразу же нахмурился еще до того, как открыть ее. Пока он читал, Бакалавр потирал подбородок и шею, задумавшись так глубоко, будто столкнулся не с загадкой, а с моральной дилеммой. Наконец, он со вздохом посмотрел на Рубина, продолжая держать раскрытую папку в руке.       — Мне нужно взглянуть на него. Похоже, что и впрямь симптом.       — Он в смотровой, — Рубин указал на комнату дальше по коридору.       — Хорошо. Надеюсь, вы, господа… с комфортом побездельничаете, пока я занимаюсь пациентом?       Рубин ответил взглядом на такой откровенный намек, а Артемий склонил голову набок.       Что-то было не так.       Данковский нервничал. Нет — он переживал. Возможно, пациент уже одной ногой в могиле.       — Да, еще немного, — тепло ответил Артемий. Данковский кивнул и развернулся по направлению к комнате, продолжая вчитываться в медкарту.       Рубин отхлебнул чай. После вопроса Данкоского он заметно скис. Он не произнес ни слова — тяжелая аура вокруг говорила сама за себя.       — Стах, остынь. Он просто попросил...       Потенциальный спор или обидные мысли прервались грохотом и сдавленным вскриком. Они едва успели обменяться беглыми взглядами, прежде чем оба сорвались с места по направлению к смотровой.       — ...Я говорил, еще раз увижу — прикончу! Прикончу, слышишь!       Это Артемий услышал, уже когда подбегал к комнате. Он распахнул дверь и увидел мужчину, который вдавил Данковского в стену, будто стараясь выжать из него последние жизненные силы. Ноги врача болтались в сантиметрах от пола. Он висел на руках мужчины, стараясь хоть как-то облегчить давление на горло. Бакалавр дернулся и захрипел в тщетной попытке вдохнуть… или позвать на помощь.       Артемий рванулся вперед, пытаясь разжать руки нападавшего, которые мертвой хваткой вцепились в судорожно пульсирующее горло. Рубин бросился к мужчине и схватил длинными руками, стараясь оттащить в сторону и обездвижить. Он бы легко мог совладать с коренастым пациентом, но опасался причинить вред здоровью. Данковский корчился, и когда Артемий наконец-то высвободил его из хватки, упал на пол с глухим ударом.       Данковский потер горло и начал глухо кашлять, глаза против воли заслезились. Он попытался нашарить рукой упавшие вещи, но свалился набок. Пациент продолжал вопить, дергаясь в хватке Рубина, матерился и расписывал, что сделает с Данковским, отчего Артемий поморщился. Он нагнулся, обхватил узкие плечи дезориентированного Бакалавра и, поддерживая за руку, помог встать и вывел из комнаты. Данковский на протяжение всего пути кашлял и запинался, вытирал рукавом слезы с глаз, пока они не дошли до кабинета.       — Данковский, ты как? Данковский?       Бакалавр даже с помощью Артемия кое-как добрался до стула и покачнулся в новом приступе кашля. После двух глубоких вдохов, Данковский прочистил горло и попытался ответить, но изо рта вырвался лишь неразборчивый хрип. Он поморщился от боли и снова откашлялся.       — Я-я… Немного воды… не помешает, — ответил он тихим хрипом.       — Чай с медом лучше.       — Воды достаточно.       Артемий склонился над Данковским, пока тот развязывал шейный платок, стараясь концентрироваться на глубоком дыхании.       — Дай взгляну...       — Не трожь меня.       Артемий дрогнул на эти слова. Понимаемо. Бакалавра можно было понять. Его только что жестоко чуть не задушил незнакомец. Последнее, чего бы ему хотелось — это прикосновений к пострадавшей зоне… Или ты меня боишься? — подумал Артемий. Не в первый раз Данковский, когда находился в уязвимом или болезненном положении, требовал держаться подальше. Артемий кивнул и сходил за бутылкой с водой. Я ведь тоже врач. Неужели думаешь, что наврежу еще больше? Или гордость твоя уязвлена, Даниил?       Артемий налил воды и протянул Данковскому, заметив, что руки у того тряслись прямо как у бакалеи, несмотря на то, что в помещении было тепло. Бурах бросил взгляд на дверь, размышляя, стоит ли ему все равно сделать Данковскому чай и просто дать выбор. Но ведь он уже выбрал. Если бы он хотел, то согласился бы. Не нужно его унижать. Просто сядь и наблюдай. Он перепугался, потому его и трясет. Артемий сел.       — Скажи, если захочешь чая… или воду погорячее. Должно помочь смягчить горло.       Данковский продолжил сидеть в молчании, попивая воду, его глаза опустошались с каждой секундой. Похоже, предложение Артемия было для него словно шум ветра.       — Данковский? — и снова молчание. Бездна поглощала его все глубже. — Как ты? Можешь со мной говорить?       Его слова вновь пропустили мимо ушей. Артемий тяжело сглотнул. Он уже видел подобный взгляд. Когда он был в армии, он как-то укрывался в окопе и смотрел на своих товарищей, старших по званию. У них были такие же глаза — будто они смотрели в пустоту и готовились сдаться в любой момент.       — Ты знаешь того человека? — спросил он осторожно.       Часы тикали, отсчитывая минуты. Артемий не осмеливался задать еще один вопрос. Дверь приоткрылась, и внутрь заглянул Рубин, но Артемий махнул в его сторону рукой. Стах понятливо кивнул и вновь скрылся, прикрыв дверь максимально тихо. Данковский не двигался, его взгляд продолжал смотреть в одну точку. Артемий глубоко вздохнул и продолжил ждать. Вдруг Данковский двинулся и прикоснулся к горлу, где уже начинали проступать отметины.       — Вы… думаете, я ужасен? — прошептал Даниил, его горло болезненно хрипело. Артемий в растерянности покачал головой.       — Что? Конечно, нет. С чего бы?       Данковский моргнул и поставил перед собой наполовину опустошенную чашку, положил ногу на ногу, ладони — на колено. Поза интеллигентного жителя Столицы. Артемий помнил, как еще в школе видел изображения чопорных джентльменов, сидевших точно в такой позе за книгой. Артемий тогда тоже попытался так сидеть, но посчитал, что это жутко неудобно и предназначено скорее для красоты и соблюдения этикета. Данковский посмотрел в сторону Артемия, однако его взгляд был расфокусирован. Он сконцентрировался на зрачках Артемия лишь на секунду, прежде чем снова уставился в пустоту.       — Я его помню. Я заставил его выбирать, кому из двух его детей дать экспериментальный препарат. Они были близнецами. Обоим едва исполнилось четырнадцать.       Он продолжал смотреть, но его глаза ничего не видели.       — Что? Ох. О, нет… — Артемий прикрыл рот рукой, холодный липкий ужас охватил его тело. Данковский никогда не рассказывал, чем ему приходилось заниматься. Артемий никогда не задумывался, почему. А причина была довольно проста — повсюду были свидетели совершенных Данковским преступлений, у каждого была своя жуткая история. Не было никакой нужды проговаривать это вслух. Если бы Артемий просто поспрашивал, он бы давно обо всем узнал.       — Дозировка была слишком маленькой, чтобы разделить ее на двоих. Это был идеальный момент для эксперимента. Оба заболели в один момент. Содержались в одинаковых условиях. Даже набор генов был практически одинаков, — продолжал он, его голос стал более напряженным и безэмоциональным. — Мы не знали, насколько препарат эффективен. Нам… Мне нужно было протестировать его на разных людях, чтобы понимать, на ком сработает, на ком — нет… Старший скончался на день позже младшего.       — Это ему ты дал лекарство?       — Нет. Не ему.       Артемий прикрыл глаза, представив, какое отчаяние испытал отец. Выбрать одного из сыновей и не только видеть, как принявший вакцину умирает быстрее, но и смотреть, как не принявший медленно умирает, зная об этом. Пока он оплакивал сыновей — умирающего и умершего, — Данковский наверняка нависал сверху, принося соболезнования ровным безразличным тоном — слова, которые он говорил так часто, что они давно потеряли значение. Как и угрозы, которые столичный врач так же часто слышал в свой адрес.       Бакалавр Данковский хладнокровный и жестокий человек. Все, что его заботит — лекарство от чумы, а не наши жизни, говорили горожане. Теперь, глядя в его пустые глаза, Артемий понимал, о чем говорили люди. Но до сих пор не мог сказать, были ли они правы.       — Ты знал его имя. И ты знал, что случится… И все равно к нему пошел, — негромко проговорил Артемий.       Эти слова что-то затронули в Данковском. На секунду на его лице отобразилась эмоция, прежде чем оно снова окаменело. Глаза блеснули, он сморгнул пару раз, а затем уставился на Артемия.       — Я врач. Я сделал то, что должен был. И продолжаю делать. Не выворачивайте ситуацию так, будто меня нужно пожалеть.       — Данковский… Ситуация правда была сложной. Даже ужасной. Нет ничего позорного в том, чтобы это признать.       Руки Бакалавра сжались в кулаки.       — Я сказал, перестаньте выставлять меня заслуживающим жалости. Я не такой. Мне не нужно ваше сочувствие. Это — не худший случай, с которым мне посчастливилось столкнуться. И опробовать на практике. Я выдвигал и другие ультиматумы, куда более жестокие, чем этот.       Артемий множество раз просыпался в слезах. В ушах стояли голоса зовущих его больных детей, признания людей, и последнее, что они видели — это его лицо. Интересно, снилось ли подобное Даниилу. Они оба были одинаково измотаны, но маленькие житейские радости и хорошие воспоминания помогали Артемию справляться с ночными кошмарами. Данковский, в свою очередь, скорее будет игнорировать потребности тела, наказывая его за то, что не оправдало ожиданий, что в прошлом, что в настоящем. Конечно, ему не нужна была жалость. Ему нужен был горячий ужин, крепкий сон и собеседник.       Артемий склонился ближе, чтобы его слова достигли Данковского.       — Нам всем приходилось делать сложный выбор. Нам приходилось делать то, что, как мы думали, было верно. Я считал и продолжаю считать, что воля сделает любой выбор правильным. Но это не значит, что я не жалею о множестве невинных людей, пострадавших зря. И о множестве жизней, которые я не спас, потому что не успел.       Данковский начал потирать горло и опустил глаза. Чем больше говорил Артемий, тем больше эмоций и человечности проступало на его лице. Злость и горечь затуманили его взгляд. Он хмыкнул, соглашаясь то ли с Артемием, то ли со своими мыслями.       — Вы можете жалеть о последствиях, но жалеете ли вы о самом выборе? Изменили бы вы что-то? Как тот отец — выбрал бы он для вакцинации другого ребенка, зная, что оба сына, в конце-концов, умрут?       — Честно говоря, я бы поискал другой выход. Он всегда должен быть.       Данковский оскалился, недовольный ответом. Его рука переместилась от шеи к носу, щипнула переносицу, из груди вырвался тяжелый дрожащий выдох. Он вдохнул еще раз, будто пытаясь очиститься от того, что переполняло грудь, и следующий выдох стал более спокойным и подконтрольным. Даниил, тебе пришлось делать ужасные вещи. Ты можешь их оплакивать. Я знаю, что это такое. Можешь разделить скорбь со мной.       Данковский поднялся с прямой спиной, как настоящий джентльмен, и направился к зеркалу. Руки, облаченные в перчатки, принялись поправлять и заново перевязывать шейный платок. Алые следы практически горели на бледной коже, и Артемий молча наблюдал, как мужчина снова и снова поправляет красную ткань, стоило увидеть некрасивую складку. Спустя четыре попытки, Данковский небрежным жестом пригладил волосы, вновь принимая прежний вид, с каким он и пришел. Платок спрятал следы пальцев. Даниил повертел головой, проверил, все ли прикрыто, после чего довольно хмыкнул.       Он повернулся к Артемию, сделав шаг навстречу и нависнув над ним. Он открыл рот, а потом закрыл, снова попробовал, но изо рта не вырвалось ни звука. Была тому виной боль в горле или тяжесть слов, Артемий не знал. Данковский выругался себе под нос и нервно заходил по комнате.       Артемий терпеливо дал ему время собраться, делая вид, что не замечает, как Данковский выдыхает через рот, стараясь дышать как можно тише, но дыхание все равно обрывалось дрожью. Он будто собирался в чем-то признаться. В чем-то, что он ни за что и никогда бы не произнес вслух. Наконец, Данковский остановился, замерев как изваяние у окна и обратив взгляд в степь. Его голова склонилась, будто она разом успокоила его.       Он замер так на мгновение, глядя на степные просторы. Артемий опустил глаза: ботинки Данковского были еще больше исцарапаны, а штаны ниже колен покрыты россыпью пятен. Артемий дернул бровью, но промолчал.       — Мы не понимали, как распространяется болезнь, — Данковский прочистил горло. — Воздух. Телесные жидкости. Прикосновение. С пищей или водой. Список можно продолжать бесконечно. После пятисотой смерти мы уже не могли позволить их хоронить... зараженных. Умирали слишком быстро. Нет — медленно. Их смерть была слишком медленной. Трупов разом стало слишком много... и ничего с этим поделать нельзя было. Знаешь, какое решение я принял?       — Наверняка трудное.       Данковский хмыкнул.       — Я приказал «волонтерам» заткнуть подальше свои суеверия и выкопать огромную могилу, куда поместились бы все тела. Мы не понимали, как распространяется инфекция, поэтому кремация трупов и развеивание праха по воздуху могли разнести болезнь быстрее и дальше.       Артемий неуютно поерзал на месте. Данковский немного повернул голову, глядя на мужчину через отражение в окне.       — Я был вынужден под дулами винтовок запретить людям прощаться с их любимыми. Им нельзя было забрать ни ожерелье сестры, ни часы отца, ни кольцо жены, ни фото, которое любимая мать или отец всегда носили с собой, не могли в последний раз подержать на руках мертвого ребенка. Ничего, — сказал резко Данковский, поворачиваясь к Артемию.       — Ничего. Им был путь в один конец — в яму, — Даниил указал в конкретном направлении — туда, где покоились его грехи, — и что бы они с собой ни носили, этому было суждено сгнить вместе с телами. Телами сотен и тысяч людей, которых Бакалавр Даниил Данковский подвел в мгновение ока. Последнее, что они вспомнят о своих близких — как я стою над ними и приказываю сбросить их тела в яму. А когда мы узнали, что огонь убивает заразу, что мы сделали с трупами? Сожгли? Отнюдь. Они больше не были заразны. Чума погибает в течение определенного времени после смерти тела. Нет, мы начали жечь живых. Зачем тратить топливо на тех, кто не распространяет болезнь? У них всех были имена... У всех были имена, и какое бы из них ни будет произнесено, это станет проклятием в мою сторону. Я всегда буду ассоциироваться с несчастьями, потерями и смертью. У них всех были имена, Бурах, — скаля зубы, завершил Данковский.       — Ты не должен в одиночку нести это бремя, — прошептал Артемий, заставив Данковского напряженно замереть.       Артемий медленно встал с места. Он не знал, почему. Может, он ожидал, что Данковский с его крупно трясущимися руками вот-вот разрыдается. Позволит увидеть гноящиеся раны, что отравляли его изнутри, позволит Артемию залечить их. Но Данковский поднял на него глаза и отступил назад, сохраняя между ними дистанцию. Артемий подумал, догадывался ли мужчина о его намерениях. Но затем Бакалавр вдруг подался вперед, тыча трясущимся пальцем в грудь Бураха. Будто он собирался ставить под сомнение и отрицать все, что бы Артемий ни хотел сказать.       — Но это бремя свалилось на мои плечи. А если бы не на мои, то на чьи-то еще. 3 716 человек умерли под моим надзором, а если считать все те разы, когда я нарушал врачебную клятву, то еще больше… 38, если быть точным. 266 человек пострадали в рамках превентивных мер по сдерживанию инфекции, 113 суицидов, 354 убиты, полагаю. Все они были под моим покровительством, и я не вспомню их всех. Я не могу...       Он вновь начал мерить комнату шагами, массируя горло. У Артемия возникло желание отнять руку Данковского от шеи так же, как и недавно руку озлобившегося пациента, настолько грубо и жестко он тер кожу. Данковский вновь остановился у окна, глядя наружу тем же пустым взглядом, что и всегда. Он издал дрожащий выдох, уронил голову, повернулся. Артемий посмотрел на его профиль, очерченный холодным белым светом, рука все еще покоилась на его шее.       — Так что я спрошу еще раз… Думаете, я ужасен?       Артемий не знал, почему Данковский так уперто старался получить тот ответ, который ожидал. Который хотел услышать. Почему он хотел, чтобы Артемий начал топить его в том же болоте, что и все остальные горожане? Он покачал головой.       — Конечно нет. Это была эпидемия. Ужасная эпидемия, всех охватило отчаяние, и никто — ни ты, ни я, — не понимал, что происходит. Зачем мне презирать человека, который приложил столько усилий? Как я могу думать о тебе плохо, если ты рисковал своей жизнью снова и снова?       — А стоило бы. Вам стоит меня презирать. Стоит думать обо мне плохо, потому что несмотря на все, что произошло, я не могу перестать думать о погибших лишь как о числах. В моих воспоминаниях они — бессчетные тела без лиц и без имен. Я понял, что не могу думать о них по-другому. Уже не имеет значения, кем они были. Я ведь врач. Я помогаю живым...       — Твое сердце себя спасает. Перед лицом трагедии лучше окаменеть, чем разбиться. Только так мы смогли выжить и продолжаем жить дальше, — Артемий с опаской сделал шаг ближе. Данковский не сдвинулся с места. Артемий приблизился и остановился рядом, разглядывая болотистые пейзажи. Мутный лед почти растаял, создавая одновременно чудесный и неприятный вид.       — Я бессердечный человек, Бурах. Это правда. Потому что я не жалею ни об одном из своих решений. Будь у меня шанс, я бы принял их снова. Я бы вновь смотрел на смерти и страдания. Я бы вновь разрывал семьи на части. Я бы вновь убивал невинных. Если бы у меня были нынешние знания, возможно, некоторые выборы я бы и изменил или принял быстрее. Но о том, что я сделал… я не жалею. Скажите, могли бы вы мне довериться? Доверить своих друзей? Детей?       Артемий развернулся к Данковскому так, чтобы тот видел его боковым зрением.       — Да.       — Тогда вы идиот, — выплюнул Бакалавр.       — То, что мы натворили… Что мы оба натворили… Данковский, наше прошлое делает нас теми, кто мы есть, однако оно нас не определяет. Что бы ни произошло во время Песчанки, это были не мы.       Данковский оперся об оконную раму и опустил голову, хотя его плечи остались напряженными. Из-за рук Артемий не видел его лица. Бакалавр глубоко вздохнул, медленно, будто оттягивая слова, которые собирался произнести. В конце концов, Данковский вновь посмотрел на него, пренебрежительно усмехнувшись.       — Вот, как ты себя утешаешь? И сколько раз в день ты себе это повторяешь? Если вообще это делаешь, — произнес он, а яд практически сочился с его языка.       Артемий почувствовал, как в грудь ударило что-то обжигающе-горячее, и жар стал нарастать с каждой секундой. Он вернул взгляд Данковскому. Змея подняла голову в надежде выплеснуть яд, отравлявший ее кровь.       По-твоему, такие мысли позволят тебе смыть кровь с рук? Убийца. Монстр. Ты прикончил множество невинных жизней, а теперь говоришь, что все это не важно?       — Ты ходишь по тонкой грани, Данковский. Советую ее не переступать, — рыкнул Артемий. Вспышка сожаления исказила лицо Данковского, но на ее место быстро вернулось насмешливое выражение.       Артемий чувствовал, как сердце колотилось в груди. Обычно его было не так-то просто вывести из себя, но когда дело касалось Данковского, он ощущал клокотавшую внутри ярость более реально. Более остро. Он ведь знал, на что пришлось пойти Артемию. Знал, сколь тяжело было его бремя. И тем не менее все вывернул, превратил искреннюю попытку сочувствия в оскорбление.       Данковский самодовольно ухмыльнулся и склонился ближе. Желчь будто пульсировала в его венах.       — Хотите «верить», что я этого не сделаю, Потрошитель? — промурлыкал он.       Артемий поспешил покинуть комнату прежде, чем успел бы хоть что-то сделать.

***

      День клонился к вечеру. Что бы ни обуяло Данковского, с течением времени его опустило. Артемий с пару часов избегал компании Данковского и постепенно тоже успокоился. Впрочем, это было несложно — не сталкиваться с кем-то, кто компанию бумаг и микроскопа предпочитает людям. Однако Артемий все еще ощущал полыхающий в груди холодный огонь. Он не стал рассказывать Рубину, что случилось.       Он злился и чувствовал себя преданным. Ему потребовалось время, чтобы понять, что за чувство им овладело. Это была не ярость, а горечь.       Она растаяла лишь тогда, когда Артемий проходил мимо комнаты, которую временно занял Данковский, и увидел, как тот замер в неудобной позе: сгорбился, спрятал лицо в ладонях, а колени почти соприкасались с плечами. Данковский не хотел признавать, что столичный змей тоже мог испытывать сожаление. Артемий не знал, о чем конкретно сожалел Данковский, но, что бы ни заставило его сказать те слова, это было сделано из боли. Она не могла найти иной выход, кроме как выплеснуться на ближнего. Утопающий всегда тянул за собой на дно.       Данковский паковал свой саквояж у дверей, проверяя, что взял с собой все необходимое.       — Спасибо за работу, эрдэм, — произнес Артемий не в тему.       — Спасибо, что согласовал, — ответ был безразличным. Артемий пару раз перекатился с пятки на носок.       — Данковский, я и Рубин тут поговорили. Хочешь, чтобы кто-нибудь тебя проводил до Омута?       Данковский замер, настороженно осознавая слова, но затем продолжил собираться.       — Зачем бы мне? — спросил он, не поднимая взгляд и собирая бумаги в стопку.       — Идти далеко, на улицах темно уже. Люди, которые знают, что ты ходишь этой дорогой, могут воспользоваться случаем.       — Я и раньше так ходил. Ваши волнения бессмысленны. — Данковский закрыл саквояж и выпрямился. Артемий прикусил губу и бросил взгляд на Рубина, который закатил глаза.       — Хорошо. Но если хочешь, ты мог бы остаться…       Даниил поднял руку.       — Послушайте, я ценю ваше предложение, правда. Но, если вас это успокоит… Я уже привык. У меня всегда с собой оружие, — его рука опустилась к бедру, чтобы приподнять край плаща и продемонстрировать револьвер, — и мне будет проще пробираться через это богом забытое место без тех, кто будет меня тормозить. Вы правда считаете, что в ту ночь на меня впервые напали, Бурах? Нет, тогда меня впервые достали.       Он выпрямил спину и поправил воротник, прежде чем попеременно посмотреть на обоих мужчин.       — Хотите мне помочь? Действительно помочь? Сделайте так, чтобы мне больше не пришлось за вами прибирать.       За злыми словами последовала тяжелая тишина. Всем было ясно, что имел в виду Данковский, особенно, когда Артемий вспомнил предупреждение Юлии, которое уже успел похоронить в памяти. Бакалавр каким-то образом смог отвести от Артемия взор закона и правящих семей, придумал историю и взял на себя ответственность за смерти людей, погибших «по стечению обстоятельств». Артемий вспомнил, как после операции Данковский что-то исступленно строчил в письмах и документах, но никогда не давал ни Артемию, ни Рубину посмотреть. Чем меньше они знали, тем лучше.       Потому что Даниил Данковский был тихим человеком. Он все делал молча и оперативно. За что бы он ни взялся, что бы ни обещал и чем бы ни помогал, он платил цену в одиночку. В животе Артемия что-то похолодело, когда он понял, что первое, о чем подумал очнувшийся, измученный болью после операции Даниил — что нужно очистить репутацию Артемия. Несмотря на все жестокие слова, что Данковский произносил тогда и сейчас, Артемий все еще ему верил.       — Ты на что это намекаешь? — прогрохотал Рубин.       Артемий сжал его плечо и покачал головой. Рубин же не знал и никогда не должен был узнать. Этот грех они с Данковским делили на двоих.       — Позже расскажу.       — О, вы оба прекрасно знаете, на что я намекаю. Чрезмерное рвение исключает возможность самообороны, — ответил Данковский с прохладцей, сочащейся сквозь его усмешку, темные глаза не мигая смотрели на Артемия. Артемий моргнул.       Возможно, он вам сам вскоре расскажет, однажды сказала Юлия.       Но не было никакого смысла вновь поднимать эту тему. Не было смысла насмехаться над ними, пока они находились один на один в пустой клинике. Данковский не шантажировал и ничего не просил, напротив, даже отвергал предложенную ему доброту. Даниил Данковский был умным человеком, который ничего не разболтал бы просто так.       — Ах ты сволочь, ты не можешь просто брать и критиковать то, чем мы рисковали…       — Вы-то чем рисковали, Рубин? — перебил Данковский с едва скрываемым раздражением, возвращая взгляд к Рубину. — Прошу, просветите-ка. Я уже видел людей подобных вам. Знаете, что они делают, когда настают трудные времена, требующие жертв? — он сделал шаг к Рубину, Артемий вытянул шею, чтобы увидеть, что, хотя Данковский был ниже, умудрялся смотреть на них сверху вниз. — Первыми бегут с корабля.       Артемий даже не успел понять, что случилось: Данковский вдруг отшатнулся и врезался спиной в дверь, из носа хлынула кровь, а Рубин отвел назад сжатый кулак. Артемий видел, что он начал надвигаться на Бакалавра, и без промедления обхватил мужчину со спины. Рубин тяжело дышал, мышцы напрягались, когда он рванулся из хватки Гаруспика.       — Думаю, тебе лучше уйти, Данковский, — прорычал Артемий, стараясь удержать мрачно молчавшего рослого мужчину. Данковскому пришлось опереться о стену, чтобы, пошатываясь, вновь встать на ноги. Он коснулся потеков крови под носом и усмехнулся. Несмотря на то, что взгляд его был расфокусированным и мужчина с трудом сохранял равновесие, пока открывал дверь, на его лице отчетливо читалось удовлетворение, что лишь больше взбесило Рубина и заставило Артемия занервничать. Данковский задержался, наслаждаясь сценой.       — Забавно. И вновь вы были правы. Я полагаю, вы всегда правы, Бурах. Думаю, я у вас засиделся.       — И больше тут не появляйся, змееныш.       — Стах, не надо.       — Благодарю покорно, коллеги. Работать с вами было удовольствием. Дайте знать, если вам вновь понадобится моя помощь, — с коротким кивком, Данковский распрощался.       Как только он ушел и закрыл дверь, Стах выдохнул и, когда Артемий немного ослабил хватку, стряхнул его руки с себя.       — Теперь ясно, что ты хотел сказать, Тема. Он просто невыносим, — Рубин рыкнул в сторону двери, кляня ушедшего доктора, потом вновь повернулся к Артемию. — Что значит «вы были правы»?       Артемий вновь моргнул, припоминая тот день, когда Данковский объявил о своем возвращении в Омут.       — Я сказал ему, что тебе сгодится любая причина, чтобы по морде ему дать.       Рубин выпрямился и скрестил руки на груди.       — Вот знал же, что я о нем думаю, и все равно полез. И ведь получил. А я все думал, что ему нужно время прийти в себя.       — Знаешь, что хуже всего? Думаю, он уже в себе, и осознает, что делает.