Рука помощи

Я иду дорогой прямой. (Тебе кажется) Не так уж она и длинна. (Тебе кажется) Это дорога домой. (Тебе кажется) Здесь такая одна. (Тебе кажется)

      — Знаете, какая самая нехоженая из всех дорожка? Которая у Джейса из трусов тянется!       Люк выразительно морщит нос, когда заливистый смех Эйгона с похрюкиваниями звучит в унисон с их с братом хмурым молчанием, и снова сосредотачивается на экране телефона.       — У тебя, что ли, интернет ловит? — обиженные интонации скачут в возбуждённом недавним припадком смеха голосе, Эйгон спрашивает, лишь чтобы чем-то рот занять: прекрасно же знает ответ.       До окраины этого унылого поселка и птичье пение не долетает, что говорить про сигнал вышек. Но и оводов, слава богу, стало поменьше, это радует.       Хотя и ощущается этот подарок — лишь как на одну египетскую казнь меньше.       И все же в этой поездке Эйгон был самой нежелательной частью: это при учёте назойливых насекомых, нестерпимой жары и нулевых намеков на прохладный ветерок в испещренном адскими парами воздухе, отсутствия сети в глуши и самой этой глуши с тремя улицами — где, оказалось, все равно возможно было заблудиться. И они не посмели отказаться от такого заманчивого предложения: по пыльным избитым дорогам пошаркать несколько километров, пока открытую кожу обжигало, а бока грели бутылки с, кажется, уже закипающей водой.       — Нет. Я сделал скрины карты на всякий случай.       Эйгон сперва думает, что это шутка, но его улыбка быстро тускнеет, потому что лицо Люка остаётся серьезным.       — Дед сказал, что без «бэ» найдем его ультра-крутую виллу. Кто ж знал, что золотые купола не так просто выглядеть…       Эйгон все ещё пытается бодриться, хотя сам явно неимоверно устал и хочет, как и Люк, просто рухнуть на потрескавшуюся землю и остаться тут лежать — определённо, с надрывно-театральными криками «Оставьте меня, братья!».       Этот его псевдо-позитивный дух только раздражает.       — Ну, только если у вашего деда на спине, — бурчит Джейс, после того, как выплёвывает отпитую с горла примерзко теплую воду.       — Фи.       Слышать «Фи» из уст человека, который напудрился для поездки в богом забытый посёлок, щедро намазал волосы гелем и нацепил шейный атласный платок, который теперь — как удачно — впитывал обильно стекающий пот своим премиального класса материалом, было… забавно. Люк больше всего сожалел, что сил осталось только на вздохи и скулеж, потому что Эйгона продрочить уж чесалось неимоверно.       Ладно, на первом месте списка сожалений все же оставалась сама эта поездка. Как ни иронично, состоялась она прикола ради, потому что к городским забавам у них уже выработался иммунитет, в семье наступили великие смутные времена под кодовым названием «экономия», так что — никаких заграниц, а летние каникулы надо было сделать запоминающимися...       Решили проведать старушку-дачу деда Отто. Хотя дом, давно не функционирующий, по предположениям ностальгичную функцию исполнял лучше, чем функцию жилого помещения.       Прикола ради! Весь мир — к ногам азарта и рофла.       Прикола не удалось.       Вещи собрали, билеты с горем пополам в приложении РЖД купили, на попутках от ближайшего пгт добрались до не-пгт и пешком по полю под солнцепёком в модных кроссовках подрапали. А вот то, что улиц тут несколько, дома в зарослях сорняка выше их роста и жара адская — не учли.       Люк уже готов натурально рычать: улицы невероятно длинные, конца не видно — дома Хайтауэров тоже, пот стекает по спине, скапливаясь у резинки цветастых шорт, выжигающий остатки влаги в теле раскалённый воздух сдавливает глотку, мокрые, как хлющ, волосы липнут к шее. И он, вдруг заприметив меж зарослей пыльной полыни и скрипящих от старости деревьев блеск воды, молча сворачивает с тропинки. Только умоется — пить не будет, рисково, — да кроссовки протрёт, и вернётся.       Под утихающий звук голоса Эйгона, расписывающего все прелести взяточничества и отсидки в относительно юном возрасте, Люк направляется к водоёму. От усталости чуть не подворачивает ногу в овраге, что отделяет заводь от дороги, верно предположив до этого, что перепрыгнуть сил не хватит. И после того, как стягивает кроссовки, улыбается приятным ощущениям, с которыми взопревшие ноги опускаются на горячие камни.       Когда плетущееся по каменистой части берега жгучее растение хлещет по икре, Люк матерится себе под нос и рефлекторно отбрасывает кроссовки в сторону. Ноги вскоре приятно погружаются уже в мелкий песок у самого края речки, которая, подбадривающе подмигивая тусклым блеском, вяло течет, почти не двигаясь и изнемогая от жары вместе с ним.       Люк снимает поясную сумку через голову, кидает на землю, тут же подхватывает опасно близко к воде отброшенные кроссовки и присаживается у самой воды. Брезгливым взглядом он, конечно, воду осматривает, пока жменькой набирает и обтирает горячее лицо, но знает, что придется ещё воды из этого колодца испить. Образно выражаясь естественно: в полузаброшенном доме вряд ли есть хотя бы бочонок с приделанным к нему шлангом, а мыться им после такого деревенского инферно придется обязательно. Пока решает не рисковать и не нырять, местечко доверия не вызывает.       Ему начинает мерещиться какой-то звук за спиной — настойчивое бульканье, и он умоляет свою спёкшуюся голову не рисовать в воображении страшных картинок о местном маньяке, который поджидает мальчиков на речке, продолжает мыть кроссовки. А ведь в поселке-то, наверное, и мальчиков не осталось. В мужчин выросли все: кто уехал, кто спился.       Но для успокоения души все же решает взглянуть через плечо, чтобы увидеть, что в речке водоворот мерно засасывает воздух с таким звуком или какая-нибудь старая калоша болтается на воде и стукнуть себя по вспотевшему лбу за идиотские фантазии.       А видит танцующее под поверхностью воды скопление зелени, что сливается с малахитовым отблеском камня.       Ему мерещится мельно-белое лицо выглядывающее над водой с глазами — один живой, другой — огранённая в глазнице драгоценность.       — Срань господня! — и падает на руки позади себя. — Сука!       Все органы перетряхивает, он смаргивает видение, посланное перегретой головой. И слышит последний бульк: после него под воду уходят серебряные пряди, жидким шелком распределяясь в толще.       И снова только мутная гладь, мертвые мошки да упавшие листья.       Он уже почти вскрикивает имя брата, как осознает, что только самого себя ещё больше напугает, а уж что говорить про Джейса. Выравнивает дыхание — считать до десяти не считает, но помнит эти советы и держит на крайний случай как последнее радикальное оружие против панической атаки.       Люк решает пока об этом вообще не думать. С собственной головой переговоры лучше вести на сытый желудок и после прохладного душа. Он хватает кроссовки и сумку и, шипя от уколов острых камней под босыми ногами, бежит к дороге.       ***       — Ты стебешься?       — Нет, Эйгон. Воды нет. За ней ходят на колодец.       Вздыхает Эйгон и завывает так, что стены старого, покинутого людьми, хорошим вкусом и надеждой дома почти сотрясаются.       — Я не выйду обратно в это адище.       — Ты сам согласился поехать, — отрезает Джейс без грамма сочувствия.       — Да чтоб мамка в лагерь не отправила! А мне никто не сказал, что тут настолько деревня.       — А насколько ты хотел деревню? С кондёром и мини-баром?       Они начинают перепалку, но голоса их для Люка тухнут в шумном потоке собственных мыслей. Он нетерпеливо раздербанивает абрикосы, которые они собрали по пути с торчащего на дорогу из сада дерева, надеясь, что дом, как и выглядел, является заброшенным, и какой-нибудь столетний иссохший дед, заседающий в сумраке комнаты, не вынес им приговор и не придет ночью вырезать глаза.       Как один — все червивые.       А в доме такая же неимоверная духота, как и за его пределами, и Люк искренне не понимает негодование Эйгона. Сам он уже поставил крест на запоминающейся в позитивном смысле поездке, когда они протопали по первой улице, безрезультатно силясь разглядеть «пентхаус» в зарослях приунывшей от зноя травы.       — Да я схожу! — в итоге вскрикивает Люк, и в пропахшей затхлостью кухне наступает потрясающая уставшую голову тишина.       — Ты же спечешься, — будто бы готов вызываться вместо него, замечает Эйгон.       — Карту возьми. Телефон то есть, — кидает ему Джейс вслед, когда Люк хватает две пятилитровки и направляется к рассохшейся двери, которую они плотно прикрыли, чтобы чуть меньше раскаленного воздуха поступало в дом.       — Какую, блять, карту… — бубнит он себе под нос, прокручивая в голове, те, очевидно, старые снимки у него в скриншотах и реальный вид поселка сейчас.       Хотя, впрочем, колодцам свойственно было оставаться на месте.       Люк понятия не имеет, на кой черт опять прется по той же дороге, по которой они пришли к даче, потому что на пути им ни колодца, ни колонки не встретилось, и каким образом вскоре оказывается вновь на берегу заводи, тоже не понимает.       О, эта нетленная классика странных мыслей во время нарезки салата у всех здравомыслящих людей, изнеженных и заскучавших в условиях повсеместного комфорта: а что, если рубануть ножом не по огурцу, а по пальцу? Этот же механизм естественного отбора для зумеров и заставляет Люка задуматься о том, чтобы искупаться в водоёме, по которому текла невнятного цвета жижа и неизвестно откуда. Он отсрочивает неизбежное, будто это даст ему представление о состоянии дна: набирает воду в бутылку и обливает себя всего прямо поверх одежды.       Наконец-то тело чуть остывает. Но в пору начать завидовать старикам, лежащим в прохладной земельке этого каким-то чудом всё-таки нанесённого на карты поселка.       — Ну ты и идиот, — вслух смеётся над своими мыслями Люк. И чтобы ещё больше себя подбодрить, чуть тише: — Надеюсь, дяденька маньяк в кустах поймет, что я шизик и не тронет.       Он топит горлышко бутылки в воде и случайно скользит ногой, которая погружается песок у края воды, боломутит воду, матерится, но совсем скоро аккуратно делает шаг в воду, чтобы бутылкой набрать чуть подальше, где почище. Тяжело вздыхает, видя, как медленно, пусть и с шумным бульканьем имитируя усердную работу, заливается вода. Скользит невзначай взглядом дальше, к центру водоема, и рухается с брызгами на спину.       Ударяется задницей о крупные камни у кромки водного течения, перебирает руками да спиной, пытаясь отползти на сушу. Сердце снова заходится, в висках стучит невероятно, отдавая в затылок, — и то ли от перенапряжения, то ли от ужаса. Потому что мираж не исчезает, видение не уходит, голове не легче. Мираж двигается на него, вырастает и догоняет, догоняет.       Люк в конце концов замирает, врастая руками позади себя в землю. Ноги подтянуты к груди, пальцы на них нервно поджаты, вот-вот судорогой схватит. И фигура перед ним, бледная, тонкая, высохшая почти — и мясом, и цветом, замирает тоже, так и не выйдя полностью из воды.       И смотрят друг на друга.       Люк — бегает по лицу взглядом, мечась от живого глаза до мёртвого, малахитового, и молится — молитв не знает, но куда-то во вселенную разумом вопит, — чтобы скорее сморгнуть это. А образ всё не исчезает. Может, он уже не моргает давно?       Страшно. Не шевелится. А по лицу с волос обильно стекают капли воды, по губам, на шею. Своеобразно молиться он продолжает, но как же становится любопытно оторвать взгляд от лица и дальше рассмотреть то, что размыто рисуется. И Люк плюет на безопасность, ради которой, он помнил, нужно пристально смотреть в глаза, если, конечно, не бешеная собака перед тобой — так её только разозлишь.       И бесстыдно разглядывает: волосы серебрянные, тусклые, но мягкие, как шелк на вид; ребра пересчитать можно на худющем теле, вырисовываются под тонкой, бело-серой кожей; руки длинные, жилистые, под воду уходят; лицо вытянутое, скуластое, привлекательное вопреки всему, украшенное камнем в глазнице, с забавно подрагивающими крыльями носа, с ресницами трепещущими и тонкими бескровными губами. Страшно красивый — это про него. А взгляд… осмысленный, спокойный; заинтересованный — но не в том, чтобы сожрать.       И Люк вспоминает, как дышать, медленно поднимается с упора сзади.       Образ всё не собирается растворяться в духоте или сливаться с насыщенно-зелеными влажными, уходящими в лес зарослями на том берегу, на фоне которых стоит эта белесая фигура по пояс в воде.       Люк бы и вступил в переговоры — за свою жизнь, но не верит до последнего, что это не солнечный удар: неужто руки в примирительном жесте выставлять перед глюком? На колени, что ли, падать? И он сидит неподвижно. До тех пор пока создание не делает шаг — плавно скользит поперек ленивого течения.       — тсеябетьсюарибосен, — раздается его голос, словно воронка на воде делает последний вздох. Создание не выглядит растерянно, но странно хлопает глазами, будто своему же голосу удивлен. Повторяет, и Люку сильно легчает, когда он слышит знакомую речь: — Не собираюсь тебя есть, — смысл сказанного облегчение приносит ещё больше, но запоздало.       Да, Люк же в первую очередь, увидя мертвенно-спокойное лицо и сомкнутые намертво губы, только и думал о том, как бы избежать съедения, а не о том, что ему очень и очень сильно не здоровится и срочно нужно либо проснуться, либо по приезде из деревни обратиться к врачу.       Но он все равно мысленно благодарит свой же кошмар, который так с ним любезен.       Однако ничего не отвечает. Поднимается, все ещё не разрывая зрительного контакта, зачем-то отряхивает мокрые штаны с налипшим песком и травой, выпрямляется. Очень необдуманно — в нервной растерянности — взмахивает рукой, чтобы убрать кудри, налипшие на лоб, и создание испуганно делает шаг назад.       И снова не исчезает.       Вода чуть волнуется от его движений, и бутылка кряхтит, подбрасываемая на берег. Люк, конечно, кидает на неё взгляд, паралельно цепляя вниманием и вторую в стороне; отчего-то ему кажется, что они — его единственное оружие, он будет биться, если существо резко кинется на него.       — Воду не пей эту, — произносит создание уже менее водянистым голосом, будто глотка пообсохла.       Не долго думая, он начинает медленно ступать вперёд, сгибаясь, протягивая руку вниз к бутылке, показательно, чтобы существо видело, что он не атакует. Какая к черту бутылка сейчас может волновать! Но, пожалуйста, вот бы оно исчезло, когда я подниму, думает Люк.       — Не пей.       И все мысли мысли из головы улетучиваются, когда он слышит какую-то дребезжающую в голосе заботу, настойчивую, пугающую, — но только потому что Люк не может забыть, что произносит это стоящая перед ним хтонь. Ведь смотрит он на это создание неотрывно.       — Не буду, — в итоге Люк отвечает и совсем теряется в пространстве. Заговорил со своим же глюком, вступил в контакт… признал. — Не буду, — более мягче повторяет, чтобы оно не переживало. Не нервничало. Не разозлилось. Ведь он и не собирался пить, честно.       И видение не исчезает.       Люк хлопает глазами, прикрывает и коротко трёт их костяшками пальцев, — может, соринка какая попала, а жара мозги расплавила и соринка стала этим...       Этой таинственной, сереющей на мутной воде тенью, с рассыпанными серебряными нитями волос по костлявым плечам, — Люк кидает взгляд вниз — с выступающими из воды подвздошными костями, ниже которых виднеется подобие юбки, словно сотканной из тины, с изящно опутанным плющом на тонком запястьем руки, которую он тянет навстречу...       — Эй, Люк! Чо, ёбнулся?       Люк оборачивается, чувствуя как рука протянутая резко опускается и шлёпает по бедру, и он понимает, что стоит абсолютно голый по щиколотки в воде. Рядом с ним больше никого. Кроме тех, кто идёт ему навстречу из оврага.       Эйгон улыбается, но в прищуренных глазах блестит затаенная тревога. Джейс смотрит обеспокоенно, долго не решается подойти, но в итоге обнимает за плечи и аккуратно подводит к сброшенной на берегу одежде, будто Люк слепой. Поднимает ему её в руки.       — Всё хорошо? Пойдем.       Люк не находит, что ответить.       — Тебя час не было, мы думали, помер уже, — сообщает Эйгон, забегая им за спину. Люк слышит всплески воды, прежде чем Эйгон их нагоняет — с мокрым лицом и горловиной у рубашки.       ***       — Джейс, где ты был?! — вскрикивает Люк, как только слышит, как скрипят ступени старой лестницы на второй этаж, и подрывается с кухонного стола, на котором задремал.       — В каком смысле? — Джейс оборачивается, стоя на середине, хлопает глазками невинно, будто Люк не ждал его несколько часов, будто не метался по дому в панике, когда проснулся и не обнаружил ни его, ни Эйгона. — Здесь был.       — Нет, не был!       — Люк, тебе что-то совсем сильно напекло. Голова не болит?       — Не болит, — Люк огрызается и хмурит брови, делая шаг назад, когда брат спускается. — Где вы были, блять? Где Эйгон?       И Джейс растягивает улыбку как-то неестественно, словно пораженный инсультом. И затем склоняет набок голову в вопросительном жесте, а шея трещит так, будто кости бульдозером перемалывают. И за спиной кто-то визжит истошно, но не от страха, а словно призывая, — предупредительной сиреной.       Люк вскидывается со скрещенных рук и оглядывает пространство вокруг себя. Теперь становится не до шуток: уже стемнело; вечерняя духота липнет к коже, монотонный стрекот сверчков — единственное, что разбавляет одинокую тишину, и он действительно проснулся после дневного сна и не нашел ни Джейса, ни Эйгона в доме. Потом решил не нервничать попусту и дождаться, пока эти придурки либо закончат свой пранк, либо вернутся с колонки с водой, если всё-таки решили не подшутить над ним, а заняться делом.       За окнами пугающе, непроглядно темно, он один в доме, электричества в «пентхаусе» нет, рядом на столе лежит телефон с двадцати семью процентами зарядки. В нервозной поспешности Люк заходит в настройки и включает режим энергосбережения: быстрее, быстрее, у андроидов каждая секунда на счету. Пауэрбанк непонятно где, в сумках… Эйгон и Джейс непонятно где.       Он вылетает на улицу, оббегает дом несколько раз, выкрикивая имена, но понимает, что его дрожащий на грани истерики голос его самого пугает ещё больше. Пытается дышать медленнее, благо, хотя бы кислорода вдоволь, никто не отнимет, так что утекающий заряд батарейки напрягает больше. Связи нет, но он, как первобытный человек, сейчас у вселенной просит только света, только чтобы фонарик работал, ему больше ничего не надо.       В доме сидеть невыносимо, но и видеть абсолютно темное полотно поселка без единого огонька окошек на нем— слишком тревожно. На этой улице, кажется, и вправду все дома заброшены. Нужно идти дальше, заплутать до куда угодно, лишь бы найти живого человека. Может, кто-то и выращивает те сраные червивые абрикосы. Ну пожалуйста.       В желудке вдруг явственно ощущается бурчащая пустота. Но какое сейчас дело до еды!       Стрекотание сверчков усиливается словно с каждым новым витком ветра, нагнетая, как слишком очевидный в саспенсах саундтрек, и собственное сердце заходится в груди и долбит, долбит по вискам, пульсацию вызывая и во всем теле.       И полностью лишённый надежды на все здравые идеи — потому что всё ощущалось как сон, ведь не могло с ним такое случится, не могли Джейс и Эйгон пропасть, ну не вырезал же им глаза тот воображаемый дед — он сворачивает к заводи. Там прежде был кто-то с внимательным, не враждебно настроенным взглядом. Там был кто-то.       И он снова здесь. Больше не прячется под водой, уже сразу стоит по пояс погруженный, под слабым светом звёзд выделяясь ярким пятном в ночи. Все ещё заинтересованно смотрит, не кровожадно, даже чуть сочувственно. У Люка, наверное, на лице всё написано.       Создание протягивает руку вновь.       Люк ощущает, как вдруг низко опустилась температура, словно он в пустыне. И все же ступает в воду, бросая на песок телефон; холодок мурашками вздымается на коже. И когда продолжение берега в воде резко проваливается, он почти захлёбывается от испуга, но чувствует крепкую хватку под руками.       Создание смотрит в его оба живые глаза и будто — с тоской, завидует. Утянет ведь, думает Люк, несмотря на то, что только что был им спасён от падения в холодную, пробирающую до костей воду. И сжимает крепко над рёбрами и плавно ведёт теперь, Люк послушно передвигает ногами по дну. Глаза расширяются, когда футболка под натиском воды облепляет тело, потому что вот он уже стоит по грудь. Люк оглядывается: на берегу все ещё яркой точкой горит фонарик телефона.       — Не бойся, — привлекает его создание, — покажу хорошее.       Что показать собирается, Люку очень хочется спросить, но слова стынут в горле, когда вода по шею его накрывает.       Они двигаются так до противоположного берега, глубже не становится. И существо на всем пути придерживает, чаще смотря вперёд, но и поглядывая на него. А Люк только перебирает ногами по склизким камням на дне, а взглядом по белесым прядям, прикрывающим грудь. Выше и дальше смотреть нет сил, нет желания.       Пока вода не отпускает из тисков его тело, пока создание не отпускает его, пока грудь не вздымается, жадно глотая воздух, будто весь их путь Люк не дышал вовсе. И тогда уже взгляд волей-неволей остаётся прикованным только к своеобразной ложе в мрачном углублении под кронами низкорослых деревьев.       Люк приглядывается к сереющему полотну на земле: сплошь изломанные кости.       Люк сглатывает.       Он видит среди костей одну лишнюю, яркую деталь — нашейный платок Эйгона. Но знает, что ему кажется, ему только кажется. Здесь слишком темно, слишком страшно. Чересчур волнительно.       — Люди? — контраст того твердого вопроса в голове и звучащего в реальности дрожащего голоса поражает его.       Удивительно, что он вообще решился так скоро озвучить свои тревожные мысли.       Пожалуйста, только не..!       — Люди, — отвечает существо добродушно, даже не поведя бровью.       И стоит рядом со своим творением, ждёт — будто оценки от Люка.       А что ему терять? Даже если ему не грозит стать составной частью этой кровати… Он тут в гостях, убегать поздно, искать Эйгона и Джейса, наверное, тоже... Телефон, скорее всего, уже разрядился.       — Тебя не буду есть, — снова заверяет создание и будто волнуется, что Люк не поверит.       А Люк верит лишь тому, что стоит на своих ногах. Он их чувствует — обледеневшие в пальцах. Все остальное — не знает, не уверен.       Сам не верит, что произносит это, и слёзы, которые сдерживает, переливаются в неровном тоне:       — А Джейса..? Э… Эйгона?       — Джейса, — произносит создание на пробу, будто смакует. — Эйгона, — снова играется со звуками, пока подходит ближе. — Твоё какое?       — Люк.       Существо повторяет:       — Люк… — и довольно растягивает губы в улыбке. — Лю-юк. Нравится Люк. Хорошо. — И затем немного сникает и так невинно, почти трогательно выглядит. Но за спиной его всё ещё бликает ложе из костей. — Моё — нет. Моё нету...       И Люк понимает, что плачет, только когда бархатная, мертвенно-холодная кожа касается его щеки — существо утирает его слёзы. Он смаргивает сильнее, чтобы все до конца вышли, а существо не устаёт смахивать крупные капли. И Люка трясет — от страха, что он разозлит его. Но как будто ему это даже забавно.       Его тяжёлые руки опускаются на плечи Люку, придавливают к земле. Он её уже не чувствует — очень холодно, ноги занемели. И тело трясет безбожно, и хватка на плечах не уменьшает дрожь, хотя, кажется, существо хотело этого. Люку снова страшно, что сделает что-то не так, но глаза напротив, даже тот, что поблескивает, лишены резкости. Смотрят мягко.       — Люк нравится.       И вот уже вверх по спине движется его рука, вторая спускается к талии. Живой глаз создания блестит затаенным желанием, пока кончик языка скользит меж губ, туда и обратно. И ничего Люк поделать не силах, когда ему, поддерживая на спине, позволяют расслабиться и опуститься в объятья, а затем накрывают рот поцелуем.       С привкусом обласканным солнцем сладких плодов, с резвостью разрывающего камыш ветра, со всепоглощающей нежностью влажного песка.       И существо, не отрываясь от губ, разворачивает его, ведёт, все ещё ласково придерживая; Люк пятится назад, с каждым шагом чувствуя под ногами все больше болезненных уколов. Дорожка из костей, случайно протянувшаяся от самодельной кровати, колет ступни. Они все ближе.       Руки отчаянно впиваются в спину существа, но будто проходят внутрь, сквозь, тонут, как будто чужое тело — из глины. Люка опускают на кровать, под ним хрустят кости, впиваясь в кожу, а кости собственные ломаются словно, и чавкающим звуком плещется кровь в ранах. Ощущение будто те моментально затягиваются, а осколки чужих костей остаются внутри — изломанными отростками торчать. И в глотку заливается толща болотной воды прямо посреди поцелуя, сковывает все органы внутри слизью, трахеи оплетает тиной.       Он задыхается.       Кажется, что вот-вот глаза давно сомкнутые впадут внутрь глазниц и больше ни единой крохи света его не достигнут. Лёгкие сжимаются в последней судороге.       И лицо обдает потоком горячего воздуха.       Люк прокашливается и выплёвывает не в то горло прошедшую воду, склоняясь и упираясь руками в колени. Жадно, свистяще заглатывает воздух, пока внутри все ещё горит. Одной рукой протирает раскрасневшееся лицо, которое после приступа кашля пульсирует с новой силой, чувствует, как в тело возвращается жизнь.       Чуть, блять, коньки не отбросил! Какой ужас. Думал… искренне верил, что вот-вот умрёт. Да так нелепо — отхлебнув из бутылки.       По спине похлопывают бережно, просто, чтобы поддержать, а не помочь выплюнуть остатки воды.       — Вот тебе и попил водички, — усмехается над ухом Джейс. — Поаккуратнее, аж посинел…       Он слышит, как брат двигается дальше, прежде чем распрямляется. Эйгон идёт за ним и вертится то в одну, то в другую сторону, чтобы и за Джейсом поспевать и на Люка смотреть. И артистично взмахивает руками.       — Ой, ой, а знаете, какая самая нехоженная дорожка в мире? Которая у Джейса из трусов тянется!       — Эйгон, можешь заткнуться вот хотя бы на немного?       — Обязательно заткнусь, — смеётся Эйгон, поправляя платок на шее, подмигивает Люку и устремляется вперёд, — когда умру.               Живец ты или ловец? (Реши)<br /> Умер ты или воскрес? (Дыши)