Попытки двойного самоубийства

      Первым, что увидел Ацуши, очнувшись, была его собственная перебинтованная рука. Он проморгался, чувствуя под головой мягкую подушку, а под телом — футон, и попытался встать, но тяжелая холодная ладонь легла на обнаженное плечо и надавила, заставив лечь обратно.       — Лежи, — приказал мягкий хриплый голос. — Ты потерял много крови.       Ацуши только сейчас заметил Дазая, находящегося перед самым носом, лежащего на правом боку к нему лицом и подперевшего голову рукой.       — У нас... Не получилось? — спросил Накаджима, сжимая пальцами простынь.       — У тебя еще как получилось. Парень, ты меня удивляешь, — покачал головой Осаму, — я не думал, что ты так серьезен.       — Подождите... Что?       — Лежи, я сказал, — повторил Дазай, пресекая очередную попытку Накаджимы встать. — Я все объясню. Я... спас нас, — проговорил он, заставив Ацуши побледнеть. — Прости, я понимаю твои чувства, — сразу начал оправдываться Осаму, отведя взгляд. — Ты всерьез ожидал смерти и не умер — это больно, я знаю. Но я не мог... В смысле... Серьезно? Ты? И решишься на двойное самоубийство? — горько усмехнулся Дазай.       — Зачем вы это сделали? — тихонько спросил Ацуши, и Осаму набрался смелости посмотреть в его глаза. Казалось, Накаджима вот-вот разревется — красные глаза на мокром месте, губы, сжатые в тонкую линию.       — Ацуши-кун... Я... — Тяжело вздохнув, Дазай опустил голову на футон и, сделав усилие над собой, прижал зарыдавшего парня к груди. — Ты ведь сам не знаешь, чего хочешь. Я не могу так поступить. Не могу забрать твою жизнь, когда ты даже не уверен, нужно ли ее отдавать.       — Я уверен! — приглушенно промычал Ацуши Осаму в грудь. — И был уверен с самого начала, — дрожащим голосом добавил он, даже не подозревая, насколько ясно Дазай видел ложь в его словах.       — Раз ты так уверен, мы можем сделать это еще раз. И пойти до кон...       — Сейчас, — проговорил Ацуши, перебив его на последнем слове.       — Что? — переспросил Осаму, не разобрав его тихого шепота.       — Мы сделаем это прямо сейчас, — повторил Накаджима, сжимая рубашку на чужой груди. Дазай опешил от его решительности. Вздохнул, прикрыв глаза. Шумно сглотнул.       — Хорошо, — сказал он, внутренне крича «нет», возражая про себя всеми мыслимыми и немыслимыми способами.       Ацуши не на шутку перепугал его, не откликаясь на крики и не реагируя на пощечины. Осаму ожидал чего-то подобного, но он и подумать не мог, что все зайдет настолько далеко. Он специально промахнулся по своим венам, чтобы не истечь кровью раньше времени, чтобы дождаться злополучного «я передумал», чтобы быстро среагировать и, обработав порезы Ацуши, немедленно отстраниться от него, дать волю его восстанавливающей способности.       И так все и было. Только без «я передумал». Вообще без единого слова.       — Как ты себя чувствуешь? — спросил Дазай и поднялся, выпустив Накаджиму из своих теплых приятных объятий.       — Нормально, — ответил парень и наконец сел.       — Сможешь одеться?       — Да, — кивнул Ацуши и взял свою сложенную в стопку одежду, лежащую рядом с футоном. Взгляд случайно зацепился за окно — на улице уже давно стемнело. — Сколько времени? — поинтересовался Накаджима и в ответ получил:       — Без пятнадцати десять.       Он что, действительно проспал почти три часа?..       — Боже, — проговорил Ацуши, застегивая рубашку. Глаза болели от выступивших на них слез.       Дазай накинул на себя плащ, ожидая, когда человек-тигр закончит, и надавил на ручку, открывая дверь. Ацуши поднялся с футона, направился за ним, едва пошатываясь; парень не знал, куда они идут и как покончат с собой — он просто медленно топал сзади, стараясь не отставать, доверяясь Дазаю целиком и полностью.       Они шли чуть меньше часа. Можно было сесть на автобус и доехать за десять минут, но Осаму намеренно прошел мимо остановки, надеясь, что Ацуши устанет и изменит свое решение. Накаджима молчал. Упрямо и глупо. «Какой же ты идиот», — думал Дазай, периодически оборачиваясь, чтобы взглянуть на этого настырного болвана.       — Ты еще можешь передумать, — бросил Осаму через плечо, заставляя Ацуши вздрогнуть и поднять взгляд от земли.       — Ага, — буркнул он и осмотрелся. Сердце пропустило удар.       С этого моста было видно место их первой встречи. Дазай перегнулся через перила, глядя в воду, отражающую ночное небо с белой растущей луной и россыпью ярких звезд.       — Мы... утопимся? — неуверенно спросил Ацуши и встал рядом.       — Да, — просто ответил Осаму и взял его за руку. Сердце Дазая громко ухало в груди, казалось, оно потяжелело, то ли чтобы заставить остаться, то ли чтобы камнем потянуть на дно и не дать вынырнуть. — Уверен? — еще раз спросил он, хотя и так знал — конечно же не уверен.       — Как никогда, — проговорил Накаджима, крепко сжимая ладонь Дазая в своей. Его голос просто источал неуверенность. — Только...       Сердце застучало еще яростнее, в глазах загорелась слабая надежда на то, что Ацуши осознал, как это неправильно, как это глупо. Может, он захотел вкусно поесть перед смертью, и Дазай затащил бы его в круглосуточное кафе, накормил бы досыта так, чтобы парень не смог пошевелиться, чтобы заснул прямо за столом и наутро не вспомнил ни о чем — ни об их идиотских попытках убиться, ни о своем желании сделать это с Осаму. Он ждал этих слов, ждал «я голоден», «я не хочу», «я все-таки передумал», но Ацуши все молчал, стягивал с себя галстук, пялясь на водную гладь пустым взглядом, будто не понимал, что происходит.       Лилово-желтые глаза встретились с красно-карими, холодной ладони коснулась ладонь Накаджимы, крепко сплела свои пальцы с его, и свободной рукой Ацуши начал обматывать их запястья галстуком.       — Ацуши?..       — Помоги, — попросил парень, с трудом завязывая узел. Осаму затянул его, резко дернув за нужный конец галстука, и поморщился — получилось туго. Слишком туго. — Пойдем?       Пойдем куда? Пойдем к чему?       Дазай нахмурился. Нет. Нет, тысячу раз нет, только не с ним, он не пойдет туда, в когтистые лапы смерти, теплые, горячие и липкие от крови.       — Пойдем, — ответил Осаму, и голос его дрогнул; мужчина перебрался через ограждение и крепко вцепился свободной рукой в перила.       — На счет три? — неуверенно спросил Ацуши и нервно сглотнул.        — Без счета, — тихо проговорил Дазай и сделал шаг вперед, потянув Накаджиму за собой, в бездну.       Ацуши не заметил, как Осаму задержал дыхание. Осаму не заметил, как Ацуши выдохнул.       Громкий плеск эхом разнесся по улице, и больше не было ничего.       Под толщей воды два тела тянули друг друга на дно; Ацуши хотелось кричать от недостатка кислорода, он пытался вдохнуть, но кругом была лишь вода, и он дергался, брыкался, бился в агонии, по-настоящему желая выплыть на поверхность, но прекрасно осознавая, что этого уже не сделать. Он покойник. Ноги беспорядочно двигались, свободная рука пыталась зацепиться за что-то, но рядом не было ничего, кроме неподвижного Дазая. Крепко схватившись за край его плаща, Ацуши почувствовал невероятную усталость, почти такую же, как тогда, в ванной, только в тысячу раз сильнее, в тысячу раз неизбежнее. Парень прекращал двигаться, уходя на дно, и вода начала обжигать гортань, спускаться дальше, по трахее, прямо в легкие. В груди горело, сердце бешено билось то ли от страха, то ли от боли, и только тогда Дазай резко дернулся, вытягивая Ацуши из бездны, в которую сам же затянул.

***

      Колено больно упиралось в живот. Спина ныла от жестких тяжелых ударов, горящую глотку щипало от надрывного кашля — вместе с хрипами из горла вырывалась вода.       — Да... — хрипло выдохнул Ацуши и перевернулся, упав на грязную землю. Холодно. — Даза... — звал он Осаму, но вновь зашелся громким кашлем.       — Молчи, — тихо произнес Дазай и сел рядом с Накаджимой, опустив голову. — Ради всего святого, заткнись, — стальным злым голосом проговорил он, и его слова дребезжащим звоном отдались эхом в пустой голове.       Ацуши подчинился. Он закрыл покрасневшие от воды глаза и тяжело вздохнул, заставив себя замолчать, боясь перечить. Осаму был по-настоящему зол, таким Накаджима его еще никогда не видел — этот глуповатый на вид маньяк-суицидник, вечно дурачащийся и порой раздражающий, на самом деле был жестче, чем на первый взгляд. Усугублять ситуацию не хотелось. Но хотелось кричать. И дышать.       Еще раз глубоко вздохнув, Ацуши понял — он ведь дышит, он все еще жив: Дазай снова не дал ему умереть, снова вытащил и спас. «Почему? Зачем?» — спрашивал себя Накаджима, лениво моргая, глядя в темное звездное небо. Ответа все не было. Была лишь боль. Болели глаза, горло, глотка, безумно больно кололо где-то в груди, рядом с сердцем, и действительно хотелось кричать. От бессилия. От недоверия. «Почему ты снова это сделал? Почему ты не веришь мне? Скажи хоть что-нибудь!» — молил Ацуши, но Дазай молчал. Так же упрямо, как это делал Накаджима.       — Дазай... -сан... — на выдохе прошептал Ацуши и попытался встать.       С ним и не такое случалось — как бы плохо ни было, он поднимался и шел дальше, как сейчас. Захлебываясь кровью, терпя боль, не обращая внимания на сломанные кости и застилающую глаза красную пелену. Но сейчас не хотелось дальше. Хотелось обратно, в воду, задохнуться и утянуть с собой Дазая.       Что он о себе возомнил? Это Ацуши должен его спасать! Он должен отговаривать его от смерти, уверять, что ему это не нужно, что ему есть для чего жить, и жизнь сама по себе прекрасна. А люди после его смерти действительно будут скорбеть и скучать, несмотря на то, что все окружение Дазая постоянно твердит: «Да сдохни ты уже наконец!»       Почему все наоборот?       — Ацуши-кун... Не надо, — таким же строгим голосом произнес Осаму и встал на ноги, протягивая Ацуши руку.       Тот поднялся без помощи.       И тут же упал на Дазая, чуть не повалив его обратно на землю.       — Тихо, — сказал он, приобняв Накаджиму. — Пойдем.       Автобусы в такое время уже не ходят.       Они шли пешком, в обнимку: Ацуши — устало и неуверенно, а Осаму — медленно, неторопливо, лишь бы Накаджима за ним поспевал. Мокрая одежда неприятно липла к телу и холодила кожу, легкий теплый ветерок казался просто ледяным. Никто не смел произнести и слова: Ацуши боялся, а Дазай не хотел ничего говорить и уж тем более — слушать нотации от человека-тигра; мысли путались в голове: он ведь всегда этого хотел — умереть вместе с кем-нибудь — так почему же сейчас сдает по тормозам? Почему избегает желанной смерти? Почему так больно смотреть на Ацуши, одной ногой стоящего в могиле?       «Я заслуживаю смерти, — сам себе ответил Осаму. — Он — нет».       Все просто. И до безумия сложно.       — Завтра мы не пойдем в Агентство, — сказал Дазай. — Если Куникида будет звонить — игнорируй. Отмазку потом придумаем.       Ацуши тихонько кивнул. В горле застряли всхлипы, возмущения, проклятия — ему было что сказать, и он сказал бы многое, но Осаму пугал своим серьезным озлобленным видом; казалось, на любое лишнее слово он мог выпалить с десяток грубых, горячих и чертовски обидных, а потом вцепиться в глотку и не отпускать до тех пор, пока голос Ацуши не выветрится из головы, не исчезнет из памяти.       Помимо тупой боли в груди было что-то еще.       Отрешенность. Апатия... Одиночество. Как будто Дазая не было рядом, будто он не шел справа от Накаджимы, а бросил его там, у реки, покинул, оставив задыхаться под толщей воды, не особо заботясь о его мучительной смерти. Как будто. Ведь все было наоборот, верно? Он здесь. Он жив. Они вместе. Это должно радовать, должно заставлять Ацуши чувствовать себя нужным, но это — предательство. Удар в спину, прямое попадание кинжала между ребер, прямо в сердце. Как это ни называй, предательство есть предательство — Ацуши доверил Дазаю свою жизнь, всего себя, и не получил в ответ ничего, кроме боли.       Двойное самоубийство, да? Пойдем до конца?       Кто так делает? Каким нужно быть придурком, чтобы так нагло и безбожно лгать? Зачем обещать и нарушать обещание? «Я дважды был готов умереть, и ты дважды выставил меня сумасшедшим идиотом!» — думал Ацуши, стиснув зубы.       За углом было здание общежития. Десять слов в ответ на одно? Это можно пережить. Ацуши не простит себя, если промолчит сейчас.       — Это низко, — произнес парень, останавливаясь, отстраняясь от Дазая и глядя ему в глаза исподлобья. Осаму молчал. — Ты не стоишь того, чтобы совершить со мной самоубийство. Ты еще больший трус, чем я!       Хлопок. Голова Накаджимы повернулась в сторону от удара, левая щека горела от жгучей пощечины. На глаза наворачивались слезы, но Ацуши терпел, сжимая кулаки, немигающим взглядом пялясь вдаль. Дазай схватил его за воротник рубашки и начал трясти, твердя:       — Ты ничего не знаешь! Ты не понимаешь, глупый мальчишка, ты не посмеешь умереть, пока я жив!       Ацуши цыкнул и снова устремил взгляд на Дазая, пронзительный, осуждающий.       — Ну да, конечно! Если бы ты жил припеваючи, не пытаясь покончить с собой, я бы даже не предложил эту ерунду! Я не хочу твоей смерти!       — А я не хочу твоей!       — Но чем больше ты пытаешься убить себя, — продолжал Ацуши, — тем больше мне хочется умереть вместе с тобой!       Дазай испуганно распахнул глаза и отпустил Накаджиму, отступив на шаг назад.       — Делаешь из меня виноватого? — тихо и зло спросил Осаму, хмуря брови.       — Это я виноват, — понизив тон, ответил Ацуши и сложил руки на груди. — Но ты мог бы сразу сказать, что не хочешь делать это со мной...       — Я не мог, — произнес Дазай, в надежде протягивая руку к Накаджиме и тут же ее опуская. — Потому что хотел попробовать, — скорбно добавил он, делая страдальческое лицо. — Но сначала я спас тебя потому, что не верил тебе, а потом... Потом испугался. Я действительно трус, Ацуши, — сказал Осаму и посмотрел на парня блестящими от слез глазами. — Я не испугался смерти — никогда ее не боялся. Я испугался твоей смерти. Я действительно не хочу, чтобы ты умирал.       Ацуши молчал, прикусив щеку изнутри. Кровь отдавала солью на языке. Почему такие искренние и желанные слова причиняют боль? Почему снова хочется лить слезы?       Вдох. Выдох. Этот диалог исчерпал себя: ни прибавить, ни отбавить. Самое время наконец-то заткнуться и покончить с этим.       — Пойдем, — произнес Накаджима, потупив взгляд, и тихим шагом направился к общежитию.       Хотелось еще раз посмотреть в его глаза. Хотелось крепко-крепко обнять и не отпускать до тех пор, пока мысль о суициде не выветрится наконец из дурной головы Дазая, но Ацуши только молча шел, внимательно вслушиваясь в шаги позади, надеясь, что этот разговор оставил отпечаток в памяти Осаму. Поднимаясь по лестнице общежития, парень думал, что теперь будет, как стоит вести себя в этой ситуации; он уже положил ладонь на ручку двери своей комнаты и вставил ключ в замочную скважину, размышляя о том, что стоит сделать вид, будто ничего не было, и все это было глупым нехорошим сном, как Дазай схватил его за руку и потащил в сторону своей комнаты. Ацуши удивленно пялился на него, но не сопротивлялся.