Hang the Fool

流れに棹さす nagare ni sao sasu — «воткнуть шест в поток»       Пословица, ошибочно истолкованная как «отрицать перемены». В данном случае «шест» рассматривается, как побуждение управлять лодкой; инструмент, помогающий двигаться по течению, а не против него.

Прим. пер.: по поводу возраста МакКри — я знаю, что по всем базам ему 37 (в короткометражке, между делом, указано 38 — загадка, ищите подробности на инглиш вики), и почему автор указал 38 — мне неизвестно, но исправлять я этого не буду, потому что каноны автора — непреложный закон для переводчика ;3       Ханзо проснулся в свете солнца Гибралтара. Он поднялся с кровати почти в ту же секунду, как открыл глаза. Не было валяний или зеваний, когда дракон поднимался на рассвете; он либо просыпался, либо засыпал, никакого другого состояния между этим быть не могло. Или ленивых движений. Он бодрствует с момента, как поднимается.       Он надел kyudo-gi без герба и hakama, оглядел свою временно предоставленную комнату. Коробка из четырёх серых стен удерживала его; гипсокартонные панели, обрамлявшие стальной композитный пол со слабым отблеском. Одинокое окно возле уборной; шкаф; оранжевый пластиковый ящик между консолью и тумбочкой. Широкий каучуковый мат покрывает пол от кровати до двери. Ханзо сохранял своё жилище преднамеренно неуютным: ни декора, ни украшений, никаких лишних предметов обстановки, ни утвари. Штормовой Лук покоился подвешенным на стене рядом с кроватью, колчан лежал рядом, перчатка yugake поблизости. Его лента покоилась сложенной на тумбочке — одинокое пятно цвета в тусклой комнате.       Свежий свет нового утра готовил его к борьбе с очередным ничтожным днём. Против сил, которые держат его здесь, оплетённого паутиной неопределённости. Окружённого вопросами, на которые у него не было ответов: что — и, затем, безысходно — почему?       Ханзо сидел на коленях на полу, лицом к кровати и выходу; спина напряжена, плечи расправлены. Он сидел так долгое время. Он не медитировал: его мозг слишком бодрствовал, пребывая в динамике, стесняя пространство вокруг дюйм за дюймом. Даже в бою он не мог обрести полное отсутствие размышлений. Он должен следовать чёткой размеренности, чтобы выжить, чтобы победить. Его разум обретал пустоту, только когда он стрелял.       Этим утром его мысли занимало то же, что и днём прежде. Его брат Генджи восстанавливался в медпункте поста наблюдения. С момента нападения «Vishkar» прошло три дня; была проведена операция для устранения нанесённого урона в районе груди и клапанов на спине. Швейцарский врач верила, что он будет свободен не позднее завтрашнего дня. Он выживет. За это дракон был благодарен. Глубоко благодарен — он не мог описать это словами, эту признательность, которая была подобна порыву ветра с возвышения холма или горы. Однажды (он ярко представил эту внезапную вспышку в его памяти) он путешествовал с отцом в Киото на самолёте — самом большом, что он когда-либо видел. Гудение массивных двигателей успокаивало его, наводя сон, который был чрезвычайной признательностью. Ту же признательность он чувствовал и сейчас: безбрежную, успокаивающую, дающую поддержку его хрупким ногам.       Он всё ещё был ребёнком тогда — шести или семи лет. Вцепившийся в сидение с боязнью высоты. Он вспоминал, как он полюбил эту поездку: мощёные булыжником улицы в Миягава-chō*, неоновые фонари, shishi-odoshi*, щёлкающего снаружи их ryokan*. Милая гейша смеялась за ужином, окружая его, как живые цветы. Теребила его голову, наполняла его кружку, ворковала, как голубка: у Шимада-сама* самый наипрекраснейший сын! Какие глазки! Какие щёчки! Лицо маленького господина!       И Генджи. Маленький, шумный воробей. Он помнил брата, бегающего по залу со своим игрушечным мечом, порвав shōji* и вопя, пока отец наконец-то не поймал его и не отобрал меч. Разрушая всё, как и обычно. Постоянная катастрофа.       Ханзо глубоко вдохнул и выдохнул через нос. Закрыл глаза.       Что он делает здесь? Почему он остался?       Он убрал волосы, завязал, и разделся для ежедневных упражнений. Восемь точных шагов повторялись снова и снова, напоминая телу его предназначение; двигаться и действовать, как оружие, во всём. К концу он вспотел; пошёл в душ, выжал волосы, переоделся. Ему нужны были новые вещи; узор на его kyudo-gi протёрся, а швы на рукаве грозили разойтись. Ханзо не хотел выглядеть нуждающимся в чём-то. Когда Генджи будет лучше, он попросит его помочь с вопросом одежды.       Ханзо повернулся посмотреть на пластиковый ящик. Смотрел на него дольше, чем хотел бы.       Он может спросить идиота. Это один из вариантов. На деле: это, возможно, самый мудрый из всех, учитывая состояние Генджи. Янки-сан доставал припасы для него прежде, даже труднодоступные компоненты для его стрел. Это должна быть не слишком напряжённая задача для него, найти магазин или ателье. На какой-то момент Ханзо даже решился. Он почти подошёл к ящику, чтобы поднять крышку и заглянуть внутрь, зная, что содержимое определённо убедит его.       Затем он вспомнил коридор снаружи медпункта. Его лохматую голову без шляпы, это красное покрывало, внезапное объятие его сильных рук. Пощёчину. Ужасный, вызывающий ярость, поцелуй; вкус слюны с оттенком дыма. Тысяча пощёчин должны были последовать за этим, почти последовали. Ярость разгоралась внутри.       Нет: он не спросит идиота. Не об этом, и не в ближайшее время.       Раздражённый, Ханзо расчёсывался. Посмотрел на часы: 06:48. Слишком рано для раздумий об этом мужчине, который обычно не занимал его размышления до полудня или позже. Его утра были посвящены лишь брату, доказательству своей преданности этому так называемому примирению. Чувство, что придурок способен пробраться в его постоянные размышления, выбило его из колеи. Плохое предзнаменование, подумал он. То самое, которое, как он надеялся, не увенчается успехом.       Он не видел Янки-сана с момента нападения. Не было необходимости избегать его, но, тем не менее, Ханзо был рад не встречаться с ним. Все обычные операции на посту были выбиты из режима с момента атаки «Vishkar». Не было общественных ужинов, не было тренировок, не было поливки сада и разговоров поздним вечером. Все были сфокусированы на восстановлении ущерба и безопасности; поэтому он полагал, что идиот тоже занят. Ханзо только вернулся к некоему балансу обычной рутины с момента нападения, проводя время с Генджи, так что он готовил себя к столкновениям с ковбоем, которые непременно должны были происходить. Он предвидел дебильные выходки, когда мерзавец будет подходить к нему, его шляпу, его пафосную манеру растягивать слова, его губы, и его причудливо огромную пушку. Его привычку льстиво говорить на эти бессодержательные темы, которые ничего не значат и важны ещё меньше: фильмы, кантри-музыка (агх!), или эти дурацкие кроссворды.       Хотелось бы надеяться, что не поцелуй, который Ханзо предпочёл бы забыть насовсем, но не мог.       Лучник надел колчан и повесил Штормовой Лук на спину. Направился через пост в медпункт, огибая восемнадцатый ангар. Дроны для технических работ всё ещё отмывали черное пятно с бетона, где агенты «Vishkar» подстрелили Генджи. Он не хотел входить, пока оно не исчезнет.       Швейцарский доктор поприветствовала его в медпункте. Ханзо мог отметить по её улыбке, что она всё ещё опасается его. Надлежащее вознаграждение, подумал он, от женщины, которая превратила его родственника в андроида. Она — последний человек на этой скале, с которым он был намерен тесно сотрудничать.       — Генджи спит сейчас, — кратко проинформировала она, — Я буду поблизости около часа, чтобы дать ему лекарства и поменять систему охлаждения. После этого вы сможете увидеться, когда пожелаете.       Конечно: она тянула их время. Всё ещё подозревая его, возможно, даже защищалась, как в тот момент, когда он впервые появился здесь месяцы назад. Может, стоило бы относиться к ней с меньшей приязнью?       Ханзо сидел на краю кровати брата. Маска Генджи покоилась на столике. Ханзо вспоминал, что Генджи всегда выглядел спокойным, пока спал. Даже по-мальчишески — лицо, которое можно было бы назвать невинным, если бы не шрамы, испещрявшие его нос и щёки.       Поменять систему охлаждения. Как странно это звучало. Даже если Генджи машина или механизм — звучало нелепо по отношению к его телу, устало лежащему на кровати.       Он старался не думать о сети. Или об агентах в их облегающих белых костюмах, стоявших над Генджи, говорящих с нескрываемой злобой. Они бы забрали его брата прочь. Они бы вскрыли его, экспериментировали над ним. Они желали пленить дракона и превратить его в подопытный образец. Так же, как пробуждалась его ярость, тихий голос поднимался из глубины его сознания: всё из того что он знал до этого, из-за тебя.       Ханзо упёр руки в колени, пытаясь унять дрожь. Когда он услышал Ангелу, входящую в палату, он уже поднялся. Он не хотел позволять ей довольствоваться просьбой о его уходе.       В столовой он встретил британскую женщину, Лену, показывающую обстановку новому рекруту: полной девушке с круглыми щеками, торчащим носом и большими, тёмными глазами. Лена представила её как Мэй Лин Чжоу, климатолога «Overwatch», недавно прибывшей помочь с предстоящей миссией в Сибири. Она носила небесно-голубое пальто, розовые штаны и огромные меховые ботинки. Рукава были расписаны цветами и идеограммами холодного пастельно-розового цвета. Портфель в форме полярного медведя висел на её спине; звеня прозрачными брелоками. Он мог уловить ещё в дверях запах цветов вишни в её духах. Её цветная одежда всполошила Ханзо; слишком светлая и яркая в отличие от жёстких серых оттенков поста наблюдения. Всё в ней было утешительно женственно: Мэй Лин улыбалась, кивала, кланялась, извинялась за внезапное вторжение в его утро. К его удивлению, она хорошо говорила по-японски. Первое впечатление почти привело его в восторг. Но недостаточно.       Ханзо ел яичницу и рис в одиночестве на коммуникационной башне. Пара маленьких чёрных птиц щебетала на краю платформы. Он кинул им немного риса. Его брат сидел рядом с ним здесь почти каждый день. Он помнил их разговор в вечер накануне нападения. Он начинался как большинство их встреч: благожелательно, в молчаливой любезности, пронизанные ностальгией. Странное новое тело Генджи не притупило его остроумие. Он всё ещё шутил и прикалывался, дурачился временами и просто забавлялся над другими.       — И Такеши-сан, — бросил он, впадая в комфорт их родного языка, — Парикмахер отца. Который вечно тайком давал нам конфеты. Ты когда-нибудь узнавал, что произошло с ним?       — Этот старый пердун, — фыркнул Ханзо, — Последнее, что я слышал, он облажался, перерезав не ту глотку. Перепутал с целью парня, сидящего в кресле. Парня, что он убил по ошибке, что был из хорошей семьи, которая только сделала хуже, заставив его поплатиться за это.       — Не свезло.       — Да. Большой бардак. Это было в новостях.       — Позор. А он мне нравился, — Генджи рассмеялся.       — Ещё бы. Ты нравился ему больше, чем я.       — Он занимался моими волосами перед моим первым годом в университете. Помнишь, зелёные?       — Зелёные! Агх. Это было ужасающе. До сих пор не могу поверить, что отец позволил тебе поехать с этим. Ты выглядел, как редиска с ботвой.       — Не знаю, о чём ты. Это было прекрасно, — Генджи коснулся маски, подёрнув плечами, изображая, что поправляет волосы, — Дамочки не обращали внимания. Они ели редиску целиком.       После того, как они закончили смеяться, Ханзо понял, что он вовсе забыл, как смеяться — громко, раскованно, из глубины себя и с наслаждением. Генджи вытаскивал этот смех из него снова и снова.       Но и вытаскивал те вещи, которые не были смешными, тоже.       — Юки, — спросил он после долгой тишины, — Что случилось с ней?       Ханзо поднял камешек рядом с его ногой.       — Когда я ушёл, они схватили её. Хотели убедиться, что она ничего не знает, что она не замешана в моём уходе. Тогда они отпустили её. Ей повезло, честно, что её увлечение мной не было искренним. Я уверен, всё это пугало её, потому что она уехала из Ханамуры. Так далеко, как только могла. Я бродил по Иватэ четыре года назад, и видел её на рынке в Офунато. В самом центре ёбанной дыры, вот где она была. Как будто я увидел призрака.       — Она видела тебя?       — Нет, спасибо богам. Я не знаю, что бы я сделал, если бы она увидела, — он помотал головой. — С ней был ребёнок.       — Мальчик или девочка?       — Выглядел, как сын. Не старше пяти или шести. Он держал её за руку. Но я не видел мужа, но кто знает.       — Кто знает, — выдохнул Генджи.       И последовали неприятные вещи: безысходность, вина, вина за чувство безысходности, в первую очередь. Разговор вернулся к «Overwatch» и их союзникам, упоминаниям о возможном его присоединении, что довело Ханзо до насмешек.       — Ты тренируешься с ними каждый день, — созерцательно отмечал Генджи, — Ты борешься рядом с ними, предлагаешь им свою мудрость и мастерство. Они доверяют тебе, Ханзо. Меня удивляет, что ты до сих пор не решил перенять их цели.       — И какие же это цели? Прикрывать невиновных? Защищать мир? Быть героем? Пф-ф, — он вздохнул, — Посмотри на меня, Генджи. Посмотри на меня внимательно. Буду ли я сражаться за эти цели? Сделал ли я что-то за все эти годы наших ебанутых жизней?       — Есть вопрос лучше, Ханзо: почему бы не начать сражаться за них сейчас?       У него не было ответа. Как и не было реакции на уверенную убеждённость Генджи в том, что будет. Ханзо сопротивлялся принять то, чему Генджи так открыто воспринял: но он был снова в цельности, одарённый вторым шансом на жизнь. То, что Ханзо заслужил, чтобы двигаться дальше — простить себя за последние десять лет и день, что стал причиной всему этому. Раз за разом они продолжали, становились всё более и более резкими друг к другу с каждой темой. Ворча, как старики, затем — пререкаясь, как в юности.       Он желал, чтобы они завершили свой спор прежде, чем он обернётся дракой. Обсуждение Зенъятты было последней каплей. Генджи в который раз попросил брата присоединиться к учениям его сенсея, надеясь, что он найдёт их успокаивающими. Ханзо отказывался. Генджи настаивал. Ханзо стал непреклонен; Генджи осуждал его за жизнь прошлым без движения вперёд. Ханзо обвинял его в незнании того, как он жил, в незнании правды, что эта жизнь была лишь тяжёлой ношей. Старший отступил первым; младший продолжал свой выговор. Весь путь до столовой, где они окончили словесный бой в прощальных словах, которые до сих пор отдавались в ушах Ханзо.       — Поток не сможет изменить свой путь, пока вытекает в замкнутый водоём. Ханзо опустил чашку. Зенъятта здесь. Его выдавало жужжание, благодаря которому Ханзо понял, что он плывёт рядом, как будто дрейфуя по ветру. Он не удостоил омника взгляда в его щели на месте глаз. Если они, конечно, вообще были глазами. Ханзо не был уверен, что омник имеет представление, о чём бы то ни было, аналогичное живому существу.       Он не отвечал. Жуткий робот не мог читать его мыслей, но тем не менее это беспокоило Ханзо.       — С другой стороны, если поток движется, — продолжал Зенъятта своим размеренным электронным голосом, — Всегда мудро знать, где камни. Слова мудрости, переданные мне моим учителем, и посредством меня — моим ученикам.       — Я не ищу твоего общества, — прорычал Ханзо, — Пересмотри всё своё духовное пустословие, с коим ты пришёл дефилировать передо мной, омник. Мне не нужно ничего из этого сегодня.       — Тогда, возможно, есть надежда, что ты можешь захотеть услышать это завтра, — ответил Зенъятта, почти певуче, — Твой брат верит в это. Это мантра, по которой он живёт. Желание истинного воссоединения и мира между вашими сердцами.       — Молчи. Какой же ты наставник, так нагло вещая от лица моего брата в момент его отсутствия?       — Одна вещь может стоить многих, Шимада Ханзо. Особенно в глазах других.       — Ты на что-то намекаешь. И это уже мне не нравится. Как я и сказал: пересмотри это.       — Время проходит. Сменяются времена года. Я больше, чем наставник для Генджи. Я его друг.       — Не гордись своей уверенностью в том, что ты знаешь что-то о нём, — Ханзо с трудом скрывал возмущение; откинул ленту с плеча, — Помимо того, не смей даже предполагать, что ты знаешь что-либо обо мне.       — Я знаю лишь одну вещь, и это — то, что я не знаю ничего.       Ханзо поднялся без ответа. Он покинул Зенъятту, соскользнув вниз с коммуникационной башни и приземлившись. Метнулся прямо к общежитиям, игнорируя машущего в приветствии Торбьорна вдалеке, который чинил спутниковую тарелку с помощью Райнхардта. Ханзо притормозил, огибая угол на повороте возле сада шведа, ища взглядом вид красного шарфа и шляпы. Никого не было. Необъяснимо: его настроение ухудшилось.       Где Янки-сан? Обычно, недоумок уже бодрствует к этому времени, зависая на ящиках со своим опасно крепким кофе, куря, нюхая цветы. Бездельничая. Тратя время. Чем же таким он оккупирован этим утром, что заняло его настолько сильно? Что он делал последние несколько дней?       Кого заботит, сказал он себе. И потом, с полной уверенностью: не меня.       Покорно приняв факт временного затишья, Ханзо поднялся по ступеням возле топливного депо и забрался по узкому каменистому хребту на скалу. Солнце палило на плоском уступе, где он практиковался в стрельбе перед вторым полигоном. Корабли испещряли горизонт чёрными точками; испанское побережье разрезало синюю гладь моря неровной белой линией. Ханзо вспоминал реактивные двигатели, старый страх высоты. Он тестировал свои искусственные лодыжки, чувствуя напряжение мышц при приземлении. Штормовой Лук покоился в его ладони; он достал стрелу из колчана. Смотрел через оперение в его ладонях на пейзаж. Сидел здесь долгое время.       Затем он закрыл глаза и позвал их по ветру.       Их прибытие началось через потоки против его чувств. Тихий шёпот в бризе усилился до гула. Ханзо переживал, что на этом закончится — так же, как и предыдущие попытки в течение прошлых лет, когда они решали не приходить. Но его опасение испарилось с приближающимся рычанием. Воздух вокруг него оживал, окутывая его, как дождь в тайфун. Озарение заполнило его разум, как только они приняли форму.       И вот они — там, это их сигнал, так он понимает, что они вернулись. Вспышки света слепили. Ярко-голубые, стремительно парившие и окружавшие его огромными спиралями. Их возникновение наполнило его восторженным трепетом.       Драконы Шимада приветствовали своего хозяина горящими дикими глазами.       — Вы здесь, — сказал он громко.       Их дыхание нарушилось прерывистым, нечеловеческим шёпотом. Как если бы они ответили: да, здесь.       — Прежде, когда я пребывал в заблуждении, вы не являлись мне. Два года скитаний после того, как я убил своего брата, и вы отрицали меня. Когда я был готов пожертвовать своей жизнью ради того, чтобы загладить свою вину за его убийство, как это было бы верно по чести, вы вернулись, — Ханзо наблюдал за ними: пересекающимися, взмахивающими хвостами, шевеля вибриссами, как небесными ленточками, — Вы бы не позволили мне умереть. Вы бы не позволили мне упокоиться. Вы убедили меня чтить его другими способами, нежели смертью.       Драконы извивались в небе медленными, молчаливыми спиралями.       — И сейчас, вы явились. Могущественнее, чем прежде. Я не знал времён в моей жизни, когда вы были настолько сильны.       Он не мог понять, почему они стали более могущественными, или, возможно, мог, но не был уверен. Его воссоединение с Генджи, должно быть, добавило драконам мощи. Они, как мудрые существа, предпочитали жить в той гармонии, что и они сами, принимая решения во всём вместе. Это могло быть как взаимодействие планет и лун. Может, оба, может, по одному. Ханзо это не волновало. Он уже давно отказался от вразумительных объяснений потусторонней силы. Он знал, что лучше не искать причин в происках богов.       Ханзо глубоко вздохнул. Драконы слушали; море наблюдало.       — Я не силён, — каялся Ханзо, — Я почти потерял его. Прямо на моих глазах, он пал. Он должен был умереть. Я не мог ничего сделать. Я был бессилен. Я ощущал слабость прежде, но такой не было никогда. Это моя кара? — он поднял подбородок; затем, с большим мучением, чем хотел показать: — Будет ли это так каждый раз, на остаток моих дней?       Драконы окружали его, молчаливые и безмятежные, волнуясь по ветру как звёздные флаги. Ханзо хотел их ответа. Но знал, что не получит. Драконы никогда не были слишком предсказуемыми; они показывали больше, чем говорили.       — Что я делаю здесь? — спрашивал он громко, прежде чем они покинули его, — Почему я остался?       Ответа не было. Ханзо вздохнул.       Как идиот часто говорил: это стоило выстрела.       После обеда Ханзо расследовал: забирался и бродил вокруг скал, ища признаки беспорядка. На протяжении двух месяцев, он запомнил маршруты отправляемых Афиной дронов и сенсоров безопасности. Сегодня он нашёл одного, опрокинутого ветром, и решил отнести в ремонт. По пути со скалы он заметил гнездо чаек с двумя жутковатыми серыми птенцами. Ханзо оставил им последний кусочек вяленого тунца с его ланча.       Уинстон поблагодарил его за находку дрона. Он втянул лучника в малоприятный разговор о предшествующей миссии в Сибири; обезьяна намеревалась продолжить запланированное, несмотря на атаку поста наблюдения. Ханзо отнёсся к этому с сомнением, но Уинстон уверял его в том, что лучший курс действий — двигаться вперёд.       — С твоей помощью, я уверен, мы сможем приложить усилия, которые необходимы Российским силам обороны прямо сейчас. Ты многое сделал для нас, Ханзо. Я не хочу останавливаться сейчас и поставить на удержание всю твою изнурительную работу.       Ханзо одарил Уинстона прищуренным взглядом.       — Вы привлечёте агрессию со стороны своих врагов. «Vishkar» вмешался, чтобы устроить диверсию вашей миссии, невинные жизни могут пострадать в контратаке. Это послужит дурным предзнаменованием для возвращения «Overwatch».       — Я не думаю, что мы должны волноваться о «Vishkar» на нашем пути, — улыбнулся Уинстон, — Ты скоро увидишь. Я соберу всех на инструктаж в течение двух последующих дней, когда подготовимся.       — Я буду там, — буркнул Ханзо.       — Рад слышать, — ободрённый, Уинстон вернулся было к клавиатуре, но оглянулся, как будто что-то побудило его: — Эй, мне, правда, очень жаль насчёт Генджи, к слову. Я рад, что он поправляется.       Ханзо безответно удалился.       Он практиковался очередную одинокую ночь во втором полигоне, замечая, что сконцентрироваться сложнее, чем прежде. Он представлял брата, спящего в медпункте с парящей рядом Ангелой, с её тихими шагами и ненатуральной красотой. Потом его разум вспомнил Зенъятту и ввергся в ярость. В некоторые дни омник уходил с Генджи на скалы медитировать часами. Ханзо раздражало, что его брат проводит столько времени со своим наставником, и он находил ещё более оскорбительным, что Генджи непреложно считал это прекрасным временем. Часы, когда он не подлежал беспокойству. Ханзо ни разу не был приглашён; он чувствовал себя брошенным, даже несмотря на то, что никогда не принимал его уговоров. Последний раз, когда они уходили, Ханзо чувствовал дикое отвращение от того, что он раскопал эту запечатанную бутылку саке, что Янки-сан приобрёл для него месяцами ранее. Он напился, чтобы утопить свою ярость; она снова всплыла из самого дна. Ханзо толком не мог вспомнить, почему его занесло в душевые возле первого полигона, как и не мог вспомнить, когда Янки-сан забрёл туда, грохоча, звеня, и пялясь на него, как тупой школьник.       Которого Ханзо представлял, входящего сейчас в полигон через большие двери отсека. Звенящего шпорами, с блестящей пряжкой на ремне. Широко лыбясь ему со своего лохматого загорелого лица. Ханзо отвёл взгляд от мишеней, как будто ожидал его появления. Призванного размышлениями, возможно — как одна из идиом, значение которой Ханзо требовал объяснить: помяни дьявола*.       Но дьявол не показывался. Ханзо стрелял крайне неудовлетворительно; сломал стрелу пополам после чрезвычайно огромного разброса от цели, бранил себя за потерю самообладания и вспыльчивость. Даже чай был неудачной попыткой успокоиться. Он отправился спать хмурым. Три дня, свободных от идиота, и он чувствует себя даже более взволнованно, чем чувствовал себя в этом событии снаружи медпункта. Абсолютно неприемлемо.       Сны Ханзо были о Миягава-chō и гейшах из чайного домика. Одна из них носила этот тупой красный шарф поверх её кимоно. Когда Ханзо потребовал с неё снять это, он был вежливо проинформирован, что это называется пончо, прежде чем был одарён резким, дымным поцелуем.       Генджи уже бодрствовал и сидел в кровати следующим утром, когда Ханзо прибыл в медпункт.       — Др. Циглер сказала, что прошло более четырёх дней с момента происшествия, — сказал он мягко, — Я немногое помню. Только что у «Vishkar» было какое-то оружие, разработанное повредить мою регуляторную систему. Я перегрелся и был замедлен. Она думала, они могли изучать меня после битвы в Лицзян. Анализировать перестройки и изменения, совершённые над моим телом.       — Им важно было взять тебя живым, — мрачно ответил Ханзо, — Чтобы изучать тебя дальше. Они стояли над тобой и говорили об этом. И о возмездии тоже, за их товарища, которого ты убил.       Генджи подался вперёд и наморщился. Ханзо подлетел поддержать его. Генджи резко поднял руку в сигнале я в порядке, опуская руку и сгибая шею. Он тяжело выдохнул. Ханзо отметил, что он звучал совершенно измотано.       — Это МакКри спас нас, — сказал он, — Др. Циглер говорила мне, когда я проснулся. Должен поскорее увидеться с ним, чтобы поблагодарить.       — Да, это был Янки-сан. Он что-то сделал своей пушкой…       — Не думаю, что ты должен продолжать так называть его, — перебил его Генджи, мотая головой.       — Забавно, что ты говоришь это, учитывая, что ты это придумал, — Ханзо издал грубый смешок, — Помнишь, как ты говорил: люди из Техаса ненавидят, когда их называют «янки»…       — Да, но учитывай и то, что мы обязаны ему нашими жизнями. Мы должны почитать этот долг.       Медленный вздох благодарности поднимался из груди Ханзо, но он подавил его.       — Это не долг, который он воспримет всерьёз. Я уже видел это, — Ханзо перешёл в раздражённое рычание, вспоминая поцелуй, — Он дурак.       — Ты кажешься таким уверенным.       — Я провёл достаточно времени рядом с ним, чтобы уверить себя в этом.       — И всё же, он спас твою жизнь, как и мою. Возможно, глупыми поступками, но теми, которые сказали больше, чем он сам. Ты когда-нибудь задумывался, что он думает о тебе?       Ханзо почти покидал медпункт, когда заметил шляпу, покоящуюся на столе. Он узнал эмблему и пули, закреплённые на ленте. Прежде чем остановить себя, он потянулся к обтрёпанному краю шляпы. Опасаясь поднять, как будто что-то жуткое скрывалось под ней. Скорпион (о которых идиот неустанно говорил, вспоминая свои стычки с ними в пустыне), или змея.       И, конечно: эта жутковатая доктор вошла как раз, когда он хотел поднять её.       — Ох, он оставил свою шляпу! — сказала она позади Ханзо, почти заставив его подпрыгнуть, — Бедный Джесси. Ах, свяжусь с ним и дам ему знать, где она.       — Он был здесь? — Ханзо изучал Ангелу внимательным взглядом.       — О, я уверена, что он вернётся забрать её. Она практически неразлучна с его головой, — пожала плечами Ангела и улыбнулась; только эта улыбка не затронула её глаз, — Знаете, он носит её столько, сколько я его знаю. Когда я впервые появилась в «Overwatch», мне проводили экскурсию по штаб-квартире в Швейцарии, и мы проходили мимо него в коридоре. Сказал мне «драсьте» и коснулся своей шляпы, и я подумала, что мне померещилось, потому что я не могла поверить, что у них на базе расхаживает самый настоящий ковбой…       — Что-то произошло с ним?       — М? — Ангела скосила на него глаза.       — Он дорожит этой вещью. Это не похоже на него, чтобы он забыл её. Почему он был здесь?       — Конфиденциальность пациента запрещает мне обсуждать посетителей медпункта, мистер Шимада, — твёрдо ответила она, — Я уверена, вы поймёте. Как он и думал: опасаясь. Подозревая. Очевидно распространяя свою защиту на идиота. Это раздражало его даже больше, чем нежность в голосе Генджи каждый раз, когда он вспоминал о ней.       Ханзо поднял шляпу. Посмотрел на Ангелу сверху вниз.       — Я отнесу её ему.       — Не беспокойтесь, мистер Шимада, я просто могу связаться с ним через коммуникатор… — прежде чем она закончила фразу, Ханзо развернулся к выходу. Ангела продолжала настаивать; её голос становился тоньше и выше, — Он, возможно, спит. Если вы так настаиваете отнести её, пожалуйста, только дайте ему свободного пространства.       Ханзо молча покинул медпункт. Он кинул испепеляющий взгляд на место у стены, возле которой сидел Янки-сан после атаки, повесив голову и что-то бормоча. Возможно, он приходил посетить Генджи прежде, чем он проснулся, или заходил проверить свою левую руку. Он всегда жаловался на нервные окончания.       Дайте ему свободного пространства. Что она вообще имела в виду? Разве он уже не достаточно дал этого дураку?       Снаружи он столкнулся с Лусио, помогающим Райнхардту с загрузкой ящиков с припасами. Ханзо удивился, когда музыкант тепло его поприветствовал. Обычно он не настолько пылал энтузиазмом при их случайных встречах.       — Хе-ей, мистер Шимада! Как поживаете, приятель?       — Хорошо, — говорил Ханзо, кивая в ответ машущему Райнхардту, — Генджи пришёл в себя.       Оба из них заметили шляпу, зажатую в его правой руке. Они обменялись быстрыми взглядами. Райнхардт лучезарно улыбнулся Ханзо:       — Это чудесные новости! Должно быть, ты чувствуешь такое облегчение!       — Вес опустился с моих плеч, — ответил Ханзо, косясь на Лусио, который улыбался от уха до уха, — Миссия в Сибири всё ещё действует. Я не знаю, что и думать о таком порядке действий.       — Это рискованно, — согласился Райнхардт, — Мне и самому это не нравится. Нам было бы лучше уделить больше времени укреплению поста наблюдения, прежде чем посылать столько ценных агентов на поле боя. Ханзо зацепил шляпу за свой obi и жестом предложил Райнхардту помощь с их задачей.       — Возможно, Уинстон прислушается к объединённой оппозиции больше, чем к индивидуальным мнениям.       — Возможно и так.       Они таскали ящики к коммуникационной башне и останавливались обсудить восстановление действий на посту. Торбьорн надеялся, что починит спутник на выходных; Райнхардт рассчитывал, что это будет дольше, принимая во внимание работу, в которой нуждались ангары и трасса. Ханзо отметил, что договориться с массивным рыцарем не составляет особого труда. Он излучал благожелательность, которую Ханзо мог уважать, даже если он не всегда оценивал громкость этого мужчины.       Они оба задержали его вопросом, прежде чем он ушёл.       — Эй, — пробормотал Лусио, — Я не хочу, типа, совать свой нос не в своё дело и всё такое. Но Иствуд там в порядке, да же?       Ханзо прищурился. Он понял, что это прозвище — из-за того актёра из вестерна, о котором Янки-сан никогда не затыкается.       — Что ты имеешь в виду?       — Ну, у него всё хорошо? — Лусио нахмурился. — Я не видел его со вчерашнего обеда, ну, и, не знаю, чувак. После всего этого, я, типа, переживаю за него. Ханзо поймал себя на том, как быстро он зацепился за слова Лусио.       — После чего?       — Эм, — Лусио откатился назад, обменявшись взглядом с Райнхардтом, — Ты там не был? Или, э-э… — он посмотрел на шляпу на поясе Ханзо, — Я думал, ну, чёрт знает, погоди. Ты не знаешь? Я думал, ты должен знать, типа, ну, потому что… ну… ты знаешь.       — Не знаю что?       — Ох, блин, ну, ты знаешь, типа, я думал, вы парни, э…       — Лусио, — перебил Райнхардт, — Не думаю, что мистер Шимада в курсе того, что случилось.       — Ох, ясно, — вздрогнул Лусио, как будто смутился от самого себя, — Мой косяк. Не хотел сказать как будто я, ну, не хочу сплетничать…       — Всё нормально, Лусио, — Райнхардт покивал на Ханзо, пребывающего в замешательстве, — Скажи ему, что говорил мне.       Лусио облизнул губы, посмотрел влево и вправо. Как будто в поисках подслушивающих.       — Короче, ладно. У Иствуда чё-то случилось вчера. Я пришёл к его комнате, попросить триммер обратно. Я позвонил — нет ответа. Ну, я постучал, и внутри — я услышал выстрел.       Ханзо не мог объяснить, как что-то внезапно оборвалось внутри. Ударило его, как резко накатившей волной. Его глаза метались между глазами Лусио, который задумался перед следующими словами.       — Ну и, я пересрался, — продолжил Лусио, — Я слышал его крики внутри, и думал, «бля, да он ранил себя, может я напугал его или ещё что». Но он открыл дверь, с ним было всё в порядке. Сказал, что случайно выстрелил. Он был просто… — аудио-медик откатился дальше, тряся головой и прикладывая ладонь ко лбу.       — Был что? — прорычал Ханзо.       — Ну, он был помятый, конкретно побитый. Не в плане боли или ещё чего, просто он пребывал в каком-то бардаке. Он извинялся, снова и снова, что он облажался. Сказал, что подумал, что слышал что-то. Ну как, я уговаривал его сходить в медпункт…       — Где он сейчас? — взгляд Ханзо перебегал с Лусио на Райнхардта.       — Эм, ну, если он не в медпункте, то, думаю, пытается отдохнуть. Может, в своей комнате. Только между нами, типа, тремя… Думаю, что-то тревожное с ним случилось. Типа, как паническая атака или что-то такое. Может, какая-то посттравматическая хрень. Он был правда вспотевший и продолжал говорить про свой глаз. Ну, он продолжал указывать на свой глаз. Но вроде ничего странного не было с его глазом. Никогда не видел Иствуда таким прежде, ребята. Это заставляет меня переживать.       Ханзо вспоминал три револьверных выстрела, туманные воспоминания доставления Генджи в медпункт. В его неистовом желании спасти брата, он практически не обратил внимания на невнятную речь идиота и его опущенную голову. Объятия, поцелуй. Хмурость швейцарского доктора. Дайте ему свободного пространства. Он чувствовал, что упустил что-то предельно важное.       — Могу предположить, откуда это, — Райнхардт прервал блуждание его мыслей, — МакКри когда-нибудь говорил о том, что он делал для «Overwatch» до призыва?       — Он говорил, что был полевым агентом, — брови Ханзо медленно собрались над носом.       — Более чем. Джесси был частью тайной организации внутри «Overwatch», которая специализировалась на секретных операциях. Очень напряжённая и опасная команда. Спецагенты. В основном, убийцы. Более чем сомнительные. Всегда ходили слухи о направленности их миссий: нападения террористов, вторжения, политические саботажи, — Райнхардт нахмурился, — Похищения. Убийства. Пытки, даже. Чрезвычайно безнравственный разброс целей и направлений. Один я упорно выступал против, когда слышал отчёты. Их командующим офицером был мужчина по имени Гэбриэл Рейес. Джесси был один из лучших агентов.       — Как называлась эта организация? — спросил Ханзо через оцепенелое удивление.       — «Blackwatch». МакКри был реквизирован в обычные полевые операции «Overwatch» через их связи. Гэбриэл Рейес привёл его на борт после того, как забрал его из банды.       — Банды.       — Да. «Deadlocks». Очень гнусная и бесчестная американская криминальная организация, которую «Blackwatch» должен был захватить в одной из операций. МакКри было предложено заключение или пересмотрение сторон с присоединением к «Blackwatch». Он выбрал последний вариант. Так мы его и заполучили.       Ханзо отчаянно выискивал воспоминания. Он узнал название; деятельность «Deadlock» регулярно мелькали в реестрах Шимада-gumi, иногда дружественно, иногда вражески. Он не мог вспомнить упоминания Янки-сана среди них.       — Меня не оповещали ни о чём таком.       — Меня тоже, — вмешался Лусио, — Имею в виду, ну, я знал, что он был метким стрелком, Лена много говорила мне об этом. Что он был крутым охотником за головами, ну, типа, как на его поясе — B-A-M-F. Но я не знал, что он делал чё-то такое, как Джейсон Борн*! Я, может, и мог предположить, но не думал, что всё именно так.       — Я не хотел распространяться о его делах, — серьёзно сказал Райнхардт, будто распространение о делах МакКри — досадная деталь в добром деле, — Но у него было очень сложное прошлое. В агентах «Blackwatch» больше ценили успешность их миссий и тактик, нежели их мысли и тела. Увы, почти каждый раз это было одинаковым — слишком сломленные люди выполняли работу в целях сломать что-то ещё.       Ханзо усваивал это в тишине.       — Я ценю информацию, которой вы поделились со мной, — сказал он, наконец.       — Я уверен, что у МакКри свои причины хранить своё прошлое близко к сердцу. Но я также уверен, что он рад иметь такого друга, как ты. Он, должно быть, мало распространялся об этом в надежде сохранить вашу дружбу.       Ханзо не знал, как себя чувствовать — смущённо, возмущённо или признательно. Выражение на его лице выглядело, как смешение всех трёх состояний.       — Я должен вернуть ему шляпу.       Они смотрели, как Ханзо удалялся, его золотая лента бликовала на солнце позднего утра. Лусио поджал губы и засунул руки в карманы; посмотрел на Райнхардта.       — Ну ладн, приятель, — сказал он, — Ты наверняка думаешь о том же, о чём и я.       — Что же это?       — Ну, они, это… — Лусио заигрывающе подвигал бровями.       — Может быть, Frosch*, я не знаю, — Райнхардт выпустил смешок, — Дай им немного приватности, ты и так уже немало спалил.       — Эй, приятель, да я ничего не палил! Они целовались, блин, прям там, в коридоре! Я видел это собственными глазами!       Растерянный, Райнхардт протёр руки салфеткой и начал распаковывать ящики.       — Не сплетничай, Лусио. Можешь закончить тем, что дракон попытается тебя слопать!       Лусио побрёл лунной походкой за Райнхардтом, ухая:       — Нет, если он занят Иствудом, хееей-йо!       Ханзо сел на колени перед оранжевой пластиковой коробкой в своей комнате. Он открыл крышку и посмотрел на аккуратно упакованный инвентарь: древки стрел, саке, газеты, заполненные кроссвордами; чай, благовония, оперение, интересные камни, собранные со скал Гибралтара; две запасных yugake, бинты, ножницы, инструменты, сумочка перечной мяты. Он достал записные книжки с верха всей этой кучи.       Их было три: чёрные обложки, линованная бумага, не тоньше сантиметра каждая. Все они были заполнены записями руки Ханзо. Ровные, аккуратные буквы тянулись по страницам, сохраняя хронологию его пребывания на посте наблюдения. Он пропустил первые пару; сейчас не время для тщательного изучения последних двух месяцев. Ханзо записал каждый вид и звук, который он заметил на базе — от перемен скал и приливов до оперения ржанок — и каждое своё взаимодействие с кем бы то ни было из «Overwatch». Некоторые отметки смущали его, как момент, когда он случайно обидел Уинстона, относя его больше к обезьяне, чем к учёному; или когда он случайно увидел довольного Райнхарда, расхаживающего без одежды по раздевалке первого полигона после практики. Некоторые из записей приятно щекотали его нервы. Он записывал воспоминания от наблюдения за закатом с братом на краю коммуникационной башни; наблюдение за игрой Лусио в хоккей. Все его победные очки, превосходящие дурака, были заботливо записаны, подсчитаны и шутливо отмечены. Зарисовка дуриана. Две страницы удивления странным обликам белых цветов, которые росли на решётках в саду Торбьорна. Ханзо ввёл название из записей в интернет-поиск, который подтвердил, что цветы из рода страстоцвет*. Все их цветы одинаковой причудливой формы, которую дурак всем постоянно отмечал: ну разве они не милые, как картинка?       Ханзо медленно раскрыл третий блокнот. С четырьмя прилепленными ярко-неоновыми стикерами со скудной, угловатой писаниной идиота. У одного из них был оторван кусочек; Ханзо пробежался пальцем по его ободранному краю.       Первые две страницы содержали предложения на английском с последующими разъяснениями на кандзи:       Если это не факт, бог — опоссум = означает, что это факт [честно]       Не видел это за собачьи годы = не видел очень долгое время       Благослови твоё сердце = обычно грубо и высокомерно, но также намёк на чувства [???]       Могу просидеть вечность ради этого = что кто-то любит что-то, что бы это ни было       Собака не охотится = означает, что это не очень хорошо/эффективно       Мескит = приправа для барбекю, лучшая [неужели есть какие-то другие вообще]       Вон там = где-то за пределами обычной зоны [?? какой обычной]       Не могу найти его задницу с колокольчиком на ней = означает, что личность постоянно теряет вещи       Мои глаза поплыли = личности нужно в туалет       Лучше, чем лягушачьи волосы = [?????]       Он пропустил страницы с южными идиомами и их значениями — которые, как он отметил, заняли больше часов озадаченного поиска в интернете в пытках перевести, чем была в этом необходимость. Они не были важны прямо сейчас. Он искал среди последних записей слова «Blackwatch» или «Deadlock». Фразы «член банды» или «спецагент», или, к примеру, «тайная организация, осуществляющая пытки».       Ханзо ничего не нашёл. Как он и думал: идиот никогда не упоминался ими.       Он убрал записи, закрыл ящик, поднял шляпу и покинул комнату. Пошёл к его комнате; глубоко вдохнул и позвонил в дверь.       Ответа не было.       — Янки-сан, — буркнул он в панель, — Это я, — и, после паузы, — Ханзо. Всё ещё нет реакции. Он снова позвонил, назвал себя. Дверь приоткрылась. Ханзо поднял взгляд. Вот и он.       — Эй, — прохрипел идиот.       — Привет, — ответил Ханзо. Напомнил себе нахмуриться, — Что произошло?       Дурак смотрел на него в молчании. Ханзо отступил назад от вида того, как плохо он выглядел: спутанные волосы, помятая рубашка, вспотевшее и осунувшееся лицо. С синяками под его светло-карими глазами, раскрасневшимися в уголках. Седоватая щетина над его бородой и усами. Он пил. Ханзо почти наморщил нос от запаха дыма застарелых сигарилл.       — Да ничего, — наконец сказал он.       — Ты кошмарно выглядишь.       — Ну. Тоже приятно тебя видеть.       Ханзо не был подготовлен к поверхностному тону Янки-сана, заставлявшему его оправдываться.       — Ни на секунду не поверю, что ты в порядке. Ты не был на практике. Я не видел тебя на базе. Говорил с твоими партнёрами. Они сказали, что ты не в себе.       Дурак одарил лучника тяжёлым взглядом.       — И? Тебе-то что.       — Достаточно быть здесь. Сейчас же.       Идиот отошёл от двери, щёлкнул выключателем, открыл дверь, чтобы Ханзо мог войти. Его нос затронул затхлый запах, отдающий потом и нестиранными вещами. Напомнило ему дешёвые мотели и старые дома, когда он скрывался от Шимада-gumi, перебираясь от хибар к убежищам.       — Как много прошло времени с тех пор, как ты покидал эту комнату? — спросил Ханзо, заходя, когда дурак отступил, наступив на пустую жестяную банку. Ханзо шёл за ним, задев ещё одну банку, осматривая пол. Хлам покрывал пол: пустые бутылки из-под бурбона, содовой, пустые пластиковые вилки и контейнеры из-под еды. Смятая бутылка воды возле его кровати, заполненная бычками от сигарилл; Ханзо испытывал неприязнь от этого тяжёлого, тёмного запаха, повисшего в воздухе. Вещи Янки-сана валялись кучами там и здесь, разбросанные по углам, висящие на мебели, накинутые на одинокое окно, чтобы прикрыть свет. Как будто он вошёл в пещеру отшельника.       — Я тут взял отпуск, — пробурчал идиот. Ханзо следил, как он пересекает комнату и садится в кресло у консоли, — Не хотел трепаться об этом, просто нужно было свободное время, — Он почесал грудь через щели между пуговицами своей коричневой рубашки.       — Миссия в Сибирь не была отменена. У тебя нет времени отсиживаться здесь и уклоняться от подготовки.       — Да конечно, блядь, нет, — резко ответил он, — Моё время принадлежит мне, могу я распоряжаться им, как я, мать его, пожелаю.       — Твоё время принадлежит «Overwatch». Принадлежит твоим обязанностям, — и затем, более прибеднившись: — Принадлежит твоим коллегам. Принадлежит мне.       — Какого хрена это должно значить? — прорычал дурак.       Ханзо молча прошёл мимо него, чтобы снять красную ткань с окна. Дневное солнце заполнило комнату; идиот простонал, сморщился, нагнул голову. Ханзо посмотрел на Янки-сана, кидая в него ткань. Его дурацкое красное пончо.       — Достаточно, — сказал Ханзо.       Он чувствовал измученный взгляд дурака на себе, когда начал поднимать мусор. Ханзо подавлял отвращение, поднимая хлам и складывая его в пустой пакет. Он тихо проклинал своё занятие, пока не почувствовал движение позади; он заметил, что идиот принялся помогать, нагибаясь за пустыми бутылками из-под бурбона. Янки-сан двигался в сторону уборной с незажжённой сигариллой во рту. Ханзо вытащил её из его рта, уставившись на него с удивлением.       — Нет, — учтиво сказал он, откладывая сигариллу и наморщив нос, — Тебе надо помыться.       Дурак отстранился, как будто Ханзо снова хотел влепить ему пощёчину.       — Слышь, Шимада-сан, я ценю помощь, но…       — Иди, — Ханзо указал на уборную.       — Да блин…       Ханзо прошёл, прежде чем идиот закончил. Он открыл дверь и включил свет. Он не удивился, найдя сантехнику и принадлежности в малоприятном и неухоженном состоянии. Вздохнув, он включил душевой кран.       — Иди и помойся, — сказал он, как идиот показался в уборной, — Не хочу говорить с тобой, пока ты не сходишь в душ.       Дурак уставился на него, будто он говорил на другом языке. Он почесал голову, помедлил и — на мгновение поколебавшись — начал расстёгивать рубашку. Ханзо сложил руки и прошёл мимо, когда дурак направлялся внутрь, раздетым. Дверь уборной закрылась; он облегчённо вздохнул.       Ханзо оглядывал комнату. Он положил шляпу на шкаф, заботливо стараясь не закрыть зажигалку и перчатку Янки-сана. Он вытряхнул одеяла и грубые простыни на кровати, которые намекали на стирку, как и сам идиот. Ханзо поискал чайник или нагревающую спираль; не нашёл ничего, удивляясь, как дурак умудряется существовать. Бельё свисало из стиральной машины в стене. Ковёр давно не был выбит. Он вернулся к безучастному виду, как услышал затишье в уборной. Должно быть, он закончил с душем.       Чёрт! Пончо всё ещё висело на кресле. Он забыл закинуть его к остальному белью. Ханзо поднял его, сложил, разглаживая шероховатости на шерсти. Он разглядывал узор в виде ромбов, вплетённый по краю. Затем он поднёс его к носу. Дым, кожа, металл, и что-то слегка пряное, как кедр или эвкалипт. Может, мята. Он не мог сказать.       Пока он размышлял, дурак открыл дверь уборной: мокрый, в стремительно увеличивающейся луже, абсолютно голый. Янки-сан уставился на него из-под мокрых спутанных волос.       Ханзо уставился на него в ответ вопреки самому себе. Он выглядел неплохо, если даже не сказать, что потрясающе. Он стоял, высокий и выпрямившийся, наконец не сутулясь. Идиот даже более смуглый, чем Ханзо думал — полностью загорелый и, в плюс ко всему, мохнатый, даже предельно волосатый. Не слишком широкая грудь, мускулистые руки (до момента, где металл врезался в контур плеча слева), широкие бёдра и ещё более широкие плечи. Мощные ноги. Солидный рельеф. Слабый намёк на появляющуюся округлость на талии — свидетельство лени, нежели возраста. На любом другом теле это бы не выглядело привлекательной особенностью. Его взгляд опустился ниже его зарослей тёмных волос, спускающихся по животу, Ханзо оценил выступающие контуры, ведущие к его…       — Полотенце, — махнул рукой идиот, — Мне нужно чистое полотенце.       Ханзо поднял взгляд на глаза дурака, будто бросая вызов и задрав подбородок.       — Они постираны.       — Тогда это сойдёт, — Янки-сан посмотрел на пончо и пошёл через комнату.       Его приближение заставило лучника занервничать.       — Прекрати, ты, недоумок, — Ханзо резко шагнул назад, как если бы что-то его оттолкнуло, — Стой там! Ты намочишь весь пол!       — Это просто вода, она высохнет.       Ханзо понял, что сжимает пончо возле груди. С фырканьем он кинул его в идиота.       — Пока ты не забрызгал всё здесь, как мокрая собака.       Он вытирал лицо и плечи своим пончо, волосы, брызгаясь мелкими капельками вокруг. Ханзо отвернулся с раздражением. Не мог вспомнить, когда идиот настолько его бесил. Может, это был поцелуй, или когда он назвал его «Леголас». Его размышления прервались злобой: что он делает здесь? Зачем он вообще пришёл? Почему он стоит здесь, подавленный мерзкими привычками, коими с лихвой обладает идиот? Почему он не развёрнётся и просто не уйдёт отсюда?       Лязгнул шкаф. Ханзо оглянулся через плечо; дурак с голой задницей навис над ящиком. Он отвернулся обратно.       — Да оденешься ты уже, наконец?       — Работаю над этим, милашка.       — Не зови меня так! — Ханзо резко обернулся.       — Если перестанешь звать меня «Янки-сан», полагаю, мы будем квиты.       Ханзо наблюдал, как идиот натягивал боксеры с принтом с игральными картами. Он представлял, как пнул бы его прямо в задницу.       — Как ты хочешь, чтобы я звал тебя.       — МакКри. Как все остальные, — он натягивал футболку. Ханзо наблюдал, как двигались мышцы его спины, когда он разводил руки, — Чёрт, да ты можешь звать меня Джесси, мне плевать, Шимада-сан, — теперь он вытащил чёрные спортивные брюки.       И тогда Ханзо увидел их. Две блёклые татуировки сзади его колен. Чёрные черепа с цепями и замком и крыльями по бокам. Он отвернулся. По какой-то причине эта промелькнувшая деталь была более навязчива, чем зрелище обнажённой сволочи.       — МакКри, — пробормотал он, опробуя новое слово, — Хорошо. Теперь, раз уж ты чистый, я поговорю с тобой. Рассказывай мне, что произошло.       — Да чё ты имеешь в виду, «что произошло». До хрена дерьма произошло.       — Начни с начала.       — Тебе нужно быть поконкретнее.       — Пушка, — рявкнул Ханзо, — Что ты сделал ей. В ночь нападения «Vishkar». Позади него МакКри задвинул ящик. Ханзо оглянулся и увидел, как он уставился на свою шляпу.       — Я просто делал то, что должен был. Уложил зло, чтобы хорошие продолжали жить.       — Я никогда не видел, чтобы ты так стрелял, — Ханзо повернулся к МакКри, — За всё это время ты хорошо стрелял, но не так. Где ты научился этому? «Blackwatch»? «Deadlock»?       — Где ты слышал об этом?       — Какое это имеет значение? Сейчас я знаю. Расскажи мне про оружие. Что ты сделал, чтобы спасти жизнь моего брата.       Ханзо не ожидал, что МакКри будет выглядеть настолько устало, когда повернулся к нему. Душ не помог убрать тени под его глазами. Печальный и утомлённый, он запустил руку в волосы; вздохнул. Ханзо безуспешно пытался подавить волнение внутри.       — Кое-где ещё, — грубо ответил МакКри, наконец, — Надо свалить из комнаты и пойти проветриться ненадолго.       Они сели в саду, чтобы стрелок мог подышать свежим воздухом. Ханзо сидел рядом в тени одинокого дерева. Он подумал, что МакКри выглядит почти как Генджи в детстве, когда у него были проблемы: ссутулившись, опустив подбородок, запинаясь в разговоре. Волнуясь и теребя края его влажного пончо.       — Ну, ты знаешь о «Deadlocks». Полагаю, кто-то сказал тебе, думаю, может это и к лучшему. Я не намеревался держать это в секрете, просто подумал, что тебе плевать. Будучи главой клана Шимада, на твою долю криминала выпадало изрядно, так что пачка юго-западных крыс должна что-то значить для тебя, верно? Мы сбежали из ущелья «Deadlock». Я умел хорошо обращаться с моим револьвером, чего федералы не предвидели, так что это неплохо помогло моей работе. Конкретно, работа, которая привела меня в команду Гэбриэла Рейеса. Ты наверняка знаешь парней как он. Зловеще выглядящий засранец. Весь в шрамах. Тип, с которым неохота оставаться в одной комнате наедине, особенно привязанным к стулу. Он заставлял меня насвистывать «Дикси» своей задницей и горлом бóльшую часть дня, прежде чем предложить мне сделку. И я, валяющийся на полу и захлёбываясь собственной кровью и разбитыми зубами — и он, подходящий спросить, что я думаю на счёт заряженной пушки, приставленной к моей голове, и это обращается в чёртову сделку.       «Присоединяйся к “Overwatch”». Конкретнее, в «Blackwatch» — в его специализированную опергруппу. «Отложи свою тупую пушку до лучших времён». Либо так, либо жизнь за решёткой, где, как он сказал, я сгнию. И я решил, что он прав, раз уж он не превратил меня в тортилью к концу допроса. Да уж, ему нравилось это делать. Он был убийцей, Гэйб Рейес. Прямо сделан из убийств.       Так что я выбрал opción uno*. Записался в команду. Они привезли меня в штаб-квартиру в Швейцарии и отправили на миссию уже к концу недели. Ад на колёсах. Я был в самом его пекле, Шимада-сан. «Blackwatch» не играл по обычным правилам «Overwatch». Мы делали действительно грязные дела. Дела стали… обретать форму? Мы зачищали дом, прежде чем кто-то мог спросить, почему. И я любил это; я любил каждую секунду этого. Пока не прошло три месяца, Рейес докопался до моей шкуры за излишки безрассудства. Потерянный груз здесь, пропущена важная цель там. И он вытряхивал это из меня. Доходило почти до накала, но он дал мне последний шанс.       Там была женщина. Женщина с большой буквы. Ана Амари, бывшие Египетские силы обороны. Одна из настоящих основателей «Overwatch». Глаза как у ястреба. Она могла отстрелить яйца мухе на расстоянии двадцати пяти сотен метров. Лучший, мать его, снайпер в мире, крутой и безжалостный. Гэйб отправил меня к ней и сказал, что я хорош, как пожар, но тупее коробки с камнями, так что могла бы она взять меня под своё крыло, показать мне основы, дать мне представление, каким чередом делаются дела в «Overwatch». Чёрт подери, Шимада-сан, с таким же успехом можно было попросить её сожрать кучу змеиного дерьма. Говорила мне катиться к чертям из её офиса, она не показывала основ каким-то никудышным ковбоям из захолустья. Гэйб практически натравил нас. Между нами не было ничего, кроме ненависти до долгого момента, когда нас отправили на операцию в Дорадо. Короче говоря: я спас её задницу во время засады, но получил пулю от оставшихся. Она ехала обратно со мной рядом. Сказала, что я невезучий ковбой, сказала, что я просрал момент. Я валялся там с пулей между рёбер, и она сказала мне кое-что, что я никогда не забуду. Чёрт, ты знаешь, каково это, когда ты думаешь, что должен сдохнуть? Иногда ты исправляешь что-то и просто не можешь с этим расстаться. И позволь сказать: она красиво говорила.       Она сказала, «ты нажимаешь на спуск своей душой». Я подумал, что она хотела взять меня за руку. Может, и взяла, я не могу точно вспомнить. Но я смотрел на неё и слушал её, и именно там и тогда что-то поменялось во мне. Как переключатель. Я попал обратно на базу и прошёл операцию. Первое, что я сделал тогда, когда смог подняться на ноги — это нашёл Ану Амари и извинился за всё, что сделал.       И знаешь, что она сделала? Когда я стоял перед ней, как накосячивший пёс, сжимая шляпу и шаркая ботинками? Она простила меня. Она, блядь, простила меня. Она подошла ко мне и одарила меня взглядом, будто дьявол искушал её, и она готова была рассмеяться. И она спросила меня, думал ли я, что я идиот, и я ответил, что конечно, чувствовал себя так. Затем она спросила, правда ли я хочу стать лучше, и хочу ли я начать новую жизнь, которую Рейес хотел, чтобы я начал. Сказал, что конечно хочу. Я был серьёзен, уверен в каждом слове. Думаю, она это знала.       И она сказала мне, «МакКри: ты умный парень. И отлично стреляешь».       Ханзо заметил, что глаза стрелка повлажнели и заблестели в уголках.       — Она обучила меня технике Меткого стрелка. Прицелу со сканированием на близких расстояниях. Каждая отметка падала, когда я прицеливался. Это была не её техника, она приспособила её себе от других. Но когда она обучала меня, она говорила мне сделать её своей. Что я и сделал. Сделал её своей собственной. Добавил пару штрихов к этому, бля — даже звал это «полднем» долгое время, как в том фильме, о котором я тебе рассказывал. Но, чёрт, это довело меня. Это цена, которую ты платишь, нажимая на спуск своей душой. Она разъедает тебя по кусочку изнутри, и с каждым разом всё больше и больше. Это изнуряет меня каждый раз, прямо в глазу. От глаза до мозгов, это дико меня изводит. Она предупреждала меня, пока я учился, но предупреждала недостаточно. Думаю, тогда я достаточно получил от неё, и был момент, когда не стоило беспокоить её больше. Может, поэтому я потерял её. Может, поэтому она ушла.       — Что произошло с ней?       — Считается погибшей, — МакКри помотал головой, — Тело не удалось опознать. Она была солдатом, Шимада-сан, её место было на поле боя и нигде больше. Блядь, ты бы мог подумать, что она была рождена прямо там, можно представить, как ей хотелось там же и умереть.       Лучник чувствовал, как тишина пролегла между ними. Он обдумывал историю шаг за шагом, слово за словом. Наконец, он сказал, немного грубовато:       — Ты любил эту женщину.       — Не-а, — и затем, менее уверенно: — Она была моим учителем.       Ханзо хотел было уже задать вопрос, когда МакКри продолжил:       — Она была чем-то особенным, но не так. У неё была дочь, по возрасту не намного далёкая от моего, но, на деле, не знаю, что с ней стало. Подумывал поискать её, но я был в бегах слишком долго, что это уже не казалось правильным.       — Сколько тебе лет? — покосился на него Ханзо.       — Тридцать восемь, — он замолчал, оглянулся, раздумывая, спрашивать или нет, — Тебе?       — Столько же.       — Нет, бля.       — Да, бля.       МакКри растянулся в улыбке. Ханзо почти сделал то же.       Он думал, что МакКри пустится в очередной длинный рассказ и решил, вскользь, что может посидеть ради этого. Он раздражал его намного меньше, когда говорил так: низко, серьёзно и с неприкрытой честностью. Но что-то напряжённое вернулось в его грудь — накатывающее, как прилив, та тяжёлая признательность. Поднималась из его груди, как дыхание дракона.       — Ты знаешь, — начал Ханзо, — о праздниках в Японии?       МакКри помотал головой.       — Есть день, который мы празднуем каждый май. Пятый день пятого месяца. Kodomo no Hi. Для тебя это называлось бы Днём Детей.       Стрелок смотрел на Ханзо. Ханзо смотрел на небо.       — В этот день мы чтим детей. Семьи. Отцов, матерей, сыновей. Есть символ, который важен для этого дня, это koi. Ты знаешь об этом, верно? Рыба. Карп. МакКри покивал: он знал.       — Они развеваются на каждом шесте. Флаги в форме карпа. Koi-no-bori. Чёрный для отца, красный для матери. По синему карпу для каждого ребёнка в семейном древе. Ветер подхватывает их, и кажется, что они плывут. Моя семья вывешивала их в нашем доме в Ханамуре. Один для Генджи. Один для меня.       У нас есть легенда о koi. Он плывёт против течения, которое пытается вытолкнуть его обратно. Ни камни, ни каскады не могут остановить koi, чьё сердце стремится к вершине — перегнать реку и добраться до места за волнами. Минув это место, koi превратится в дракона. Дракон вернётся к своей семье, принося фортуну и благополучие. Это большая гордость для его семьи — преодолеть каждую преграду. Высшая честь успеха.       Ханзо закрыл глаза. МакКри наблюдал; море делало то же.       — Мой брат погиб на День Детей, — сказал он, — Я убил его, за неповиновение мне. За слабохарактерность в нашей семье. За уклонение от его обязанностей. Это тот день, когда я возвращаюсь в Ханамуру каждый год, чтобы отдать своё почтение. И это был тот же день, в который он нашёл меня, и дал мне второй шанс. Десять лет со дня, как я окончил его жизнь, став драконом своей семьи, которого она так желала.       МакКри поёрзал. Ханзо открыл глаза, посмотрел на него, уставившегося на гладь воды. В профиль он выглядел сильным и необузданным — аккуратные очертания мужчины на фоне солнца, палившего напротив них. Ханзо внимательно уставился на него. Лёгкий гул признательности снова появился в груди, на этот раз, как он подумал на момент, угрожая превратиться в рёв.       — Я перед тобой в долгу, — сказал он, — В долгу за мою жизнь и честь. Спасая моего брата, ты спас и меня тоже.       МакКри вздохнул. Ханзо подумал, что это достаточно нежный звук для кого-то настолько большого.       — Не уверен, как справляться с таким, по правде говоря. Обычно, для меня, это наоборот: я должен до хрена, и тот, кому я должен, приходит по мою душу.       — Твоя жизнь, как моя. Я буду защищать тебя от смерти.       — Да в этом правда нет необходимости.       — Ради чести, есть.       — Да может я не парюсь за честь.       — Может так и есть. Может это не важно, паришься ты или нет.       — У меня идея получше.       — Ты должен простить меня, что я не верю, что она у тебя есть.       — Останься.       Одно слово. МакКри посмотрел на Ханзо своими тёмными, манящими глазами.       Ханзо нахмурил брови.       — Что?       — Останься здесь. Останься с «Overwatch». Присоединись к нам, присоединись к команде. Ты сказал однажды, что никогда не присоединишься, но я не прошу тебя, я обязываю тебя.       — Почему? — затем, вздрогнув: — Нет.       — Да ладно, у тебя нет выбора, — настаивал МакКри. Он наклонился ближе; Ханзо отстранился, — Если так твои долги работают, тогда так и должно быть. Если ты хочешь сделать мне честь, Шимада-сан, ты станешь истинным членом команды. Ты нужен им. Ты нужен нам. Ты сказал, что чтишь мою жизнь? Тогда, чёрт, присоединись к моему делу.       Ханзо отвёл взгляд. Не мог поверить в это: кровь устремилась к его лицу, затем отступила. Его взгляд метнулся на горизонт. Как он мог быть таким глупцом? Что вообще в него вселилось?       Что я делаю здесь? билось в груди. Почему я остался?       — Даже если я решусь, — сказал он после долгой паузы, — Мой брат может возражать, — он чувствовал, что врать МакКри категорически неверно, но он хватался за малейший шанс. Отговаривался, — Он может не захотеть меня видеть здесь. Это не то решение, которое я могу принять самостоятельно.       — Ты уже здесь.       — Нет!       — Да блин, это всё что я прошу, Шимада-сан. Ни больше, ни меньше.       — Я говорю тебе, что не буду!       — Тогда повесь меня, ёб твою!       МакКри схватил его. Ханзо отшатнулся; он думал, стрелок ударит, или снова обнимет его. Это было неважно, что бы он предпочёл. Он не мог двинуться. Эти пылающие глаза заманили его в ловушку. Они прочно удерживали его на месте.       — Повесь меня, — прорычал МакКри, — Ты слышал меня, вздёрни меня! Если не можешь чтить грёбаный долг, как ты говоришь, тогда просто убей меня уже. Подвесь меня на это дерево и просто забей меня стрелами целиком — вот что я скажу. Я рад, что ты наконец слышишь, — его голос опустился до шёпота, — Это то, чего я хочу, это то, что я хочу получить. Ты нужен здесь, ты принадлежишь этому месту. Ты желанен здесь, это точно. Генджи, Уинстоном. Бля, да мной, всеми теми людьми, кто мог не доверять тебе поначалу. Я не знаю, куда ты думаешь пойти, не знаю, что ты планируешь дальше. Но всё изменится. Ты остаёшься. Здесь, с нами. Со мной. И если ты скажешь, что не останешься, взгляни прямо в мой меткий глаз, и скажи, что ты готов повесить дурака.       Волнение охватило его. Ханзо не сопротивлялся. Всё, что он хотел выпустить в него — пощёчину, поцелуй, внезапные объятия или стрелу в грудь — он не был в состоянии донести до дела. Стрелок ещё держал его, и он стал медленно высвобождаться.       — Хорошо, — сказал он оцепенело.       — А? — переспросил Джесси.       — Хорошо. Я сделаю это. Присоединюсь к твоему «Overwatch».       — Ах, — у Джесси слегка отвисла челюсть, — Ох, — затем, с облегчением: — Ладно.       — Отвали от меня.       МакКри подчинился. Ханзо подавлял порыв отпихнуть его насильно, но он уже отступал. Было даже что-то нежное в том, как он отступал, пробегаясь рукой по его каштановым волосам, закрывал рот. Он дышал, как замученная гончая.       Милый, с безумным взглядом. Прятавшийся под своим пончо. Благослови его сердце.       — Спасибо, — прошептал МакКри, дрожа.       — Ты должен отдохнуть, — вздохнул Ханзо, — Ветер и солнце утомляют тебя. Достаточно, на сейчас.       Стирка закончилась, когда они вернулись в общежития. Ханзо помог ему сложить и убрать всё. Они молчали. Им не нужно было говорить; как будто они оба знали, что будет дальше.       Джесси залез на кровать с чистыми простынями; скинул ботинки, пододвинулся, прижимаясь к стене. Наблюдал, как Ханзо накидывает пончо поверх окна. Комната погрузилась во тьму. Его сердцебиение было настолько громким, что он думал, что лучник услышит его.       Но Ханзо не услышал. В его ушах раздавалось два назойливых вопроса, которые не покинут его. За эту неделю у него было достаточно вещей, на которые он не мог ответить. Внезапно измотанный, он закрыл глаза. Повернулся к двери.       — Иди сюда, — мягко сказал Джесси.       Ханзо пошёл. Как рыбка, медленно плывущая по лёгким волнам.       Они лежали вместе без прикосновений. Места не было достаточно для двоих, но они уместились. Джесси забился в дальнюю часть кровати. Ханзо держался на самом краю. Они лежали спинами параллельно друг другу, почти касаясь, лишь самую малость избегая соприкосновения. Слегка задевая ткань, не более. Кровать скрипнула; прошелестело одеяло. В тусклом пространстве крошечной комнаты, они могли слышать дыхание друг друга.       — Если ты скажешь кому-то об этом, — пробормотал Ханзо, — Я прикончу тебя.       — Не найдётся души, которая бы мне поверила, — протянул Джесси в стену.       Они проспали достаточно долго, Джесси больше, чем он. Ханзо пробудился ото сна о самолёте, о большой руке отца, которую он сжимал. Он вздрогнул, почувствовал тепло на спине, осознал, что МакКри лежал на своей половине, всё ещё свернувшись. Задевая его, ища контакта. Со сложенной рукой под подбородком, как у ребёнка.       Так Ханзо и покинул его — дремлющего в кромешной тьме — чтобы отступить в свою комнату и закрыть дверь.

— Конец седьмой главы. —