Залп. Залпом

Ходу от «Разбитого сердца» до дома Петра было немного. Андрей простоял еще сколько-то на крыльце, тупо пялясь в землю и сжимая зубы. Потом все-таки не выдержал - шарахнул кулаком в стену. И без того разбитые костяшки обожгло огнем, но стало полегче, и он смог подняться в мансарду. У Петра как таковой двери в комнату не было. У него и перегородок между жилыми зонами не было. Все это пространство было - его. Он поднялся с насиженного места у окна и резво подошел к проему, ведущему на лестницу, когда услышал шаги. Шаги эти были знакомые. - Андрей, - выдохнул удивленно, сбегая по скрипучим доскам и трогая брата, остановившегося между пролетами, за локоть. - Ты чего здесь? Доктора говорят - опасно же на улице, лучше не... Не было на Андрее признаков песчанки, нет. Зато из носа текла длинная капля крови, а на лбу темнела ссадина. Петр, нагнувшись и по-птичьи вытягивая шею, заглянул брату в глаза и не сказал ничего, только плавно обнял за локоть, оценивая, может ли Андрей крепко стоять. - Пошли наверх. Посидишь у меня. Напугал. Я было подумал - Сабурова пришла Ласку возвращать. А это ты. Андрей на брата не смотрел. Не мог. Последние двадцать минут он вообще мог смотреть только себе под ноги да повороты считать. - Это я, - зачем-то подтвердил он и позволил брату провести себя и усадить на низкую софу. На пару секунд ослеп от боли - походу, поломали все-таки ребра, паскуды - и откинулся на спинку. Выдохнул. Медленно отпускало. - Катерина забрала Ласку? - Андрей сообразил не сразу, поискал девочку глазами, и правда - нигде не видно. - На что ей? Или думает - плохо заботишься? - нахмурился грозно. - А разве я забочусь хорошо? - рассеяно спросил Петр после паузы. Андрея осмотрел туда и сюда: одежда в пыли, костяшки пальцев сбиты, бледный от боли, за подреберье держится жестом привычным, знакомым еще с юности. Анна Ангел зовет Бураха костоправом. Интересно, где он сейчас? В городе почти гробовая тишина стоит. Но даже и дозовешься - будет ли Андрей лечиться? - Я сам удивился. Пришла - белая, как смерть, глаза таращит, молчала долго, потом как-то брови заломила страдальчески, и говорит «Я за девочкой». Ссутулившись, Петр сходил в угол импровизированной кухни за початой бутылкой и встал над Андреем, обнимая ее, как дитя. - Я честно признался, что не помню, когда мы с Лаской ели последний раз - и отправил ее... поесть хотя бы. Думаешь, зря? Катерина сказала, что подумала... над своим поведением. - Как же, подумала она, полоумная, - фыркнул Андрей. Это даже хорошо, что девочки не было, не нужно ей видеть злого дядю Андрея. Он покосился на Петра, растерянного, качающегося тихонько. - Сильно расстроился, Петь? Хочешь, пойду заберу ее у Сабуровых. Андрей попытался стереть кровь под носом, уже порядком подсохшую, и, не дав брату ответить, сказал бесцветным голосом: - У меня кабака больше нет. Он есть, конечно. Но больше не мой. Их дюжина была, может больше. Не Грифа, не Браги, залетные какие-то. Четверых я уложил, да потом прижали они меня, я одному наваху промеж глаз и - убежал, - последнее слово получилось только прорычать сквозь зубы. Таким слабым старший Стаматин себя чувствовал впервые в жизни. Очень хотелось пойти и въебать сначала Сабуровым - обоим, для профилактики, - потом вернуться в кабак и там тоже въебать. Только бы обезболиться чем-нибудь и можно идти... Петр губы приоткрыл и глазами повел, будто прислушиваясь. - Залетные... Странные сейчас времена. Всё происходит быстро, как в куговерти... Всё будто... - он прислушался еще. - Ускорилось. Я сижу здесь, в комнате, а там снаружи пролетает, так, будто в поезде... едешь. Он осмотрелся, медленно моргая, потом принес какую-то плашку и тряпицу, загремел бутылками, стоявшими подле софы, достал одну, с отстоянной водой. На донышке зеленела муть, но сама вода была вполне приличного бурого цвета. - Нет, - сказал он, возвращаясь в прямое положение, теперь с двумя бутылками в руках, застыв полусгорбленным, с Андреем нос к носу. - Не надо. Не ходи. Никуда. Присев на краешек рядом с близнецом, Петр тряпицу смочил, удивленно морщась на то, как от лихого движения взбаламутились в бутылке зеленые хлопья. Поднял брови, смиряясь, и к лицу Андрея потянулся, потер висок, на котором засохли потеки пота. - Я не уверен, что Сабуровы вообще способны хоть сколько... понять нас. Не прокляла - и ладно. Допускает, видимо, что такой как я - может ходить по земле. Но без Ласки... Снова одиноко. Отвык. Веришь? Андрей, посиди со мной. Не надо никуда идти. - Не пойду, - легко согласился Андрей, подставляя лицо под заботу брата. С Петром ему всегда было легко соглашаться. Поедем учиться в Столицу? Хорошо. Не ходи с этой девкой на свидание. Не пойду, Петь. Если я убил человека, ты продолжишь любить меня? Конечно, родной мой. Давай создадим чудо? Давай. Останься со мной. Останусь. А когда согласился - уже не важно становится, что можно было по-другому. Тугая пружина ярости постепенно теряет свою энергию. Отфыркиваясь от густо пахнущей гнилостью воды, Андрей ловит руку Петра, целует костяшки, улыбается: - Да мне теперь и некуда. Будем с тобой жить... - он осекся, ощутив в воздухе гул и дрожание, потом различил тонкий свист. Затем все стихло. И через секунду - глухой удар. Теперь задрожал пол под ногами, ему вторили стекла, задребезжавшие в оконных рамах. Андрей смотрит брату в глаза - такие же, как его, только мутные, как вода в Горхоне. Грохот дерева о камни, плеск воды. Еще слышно, как рвется бумага - и как лопаются отражения, хотя слышно быть не может, и что-то сжимает сердце очень сильно, не позволяет сделать удар. Петр приоткрывает рот и застывает. Слышно, как горло спазматически сжимается в удушье. Среди далекого грохота различимо близкое и потому страшное бульканье между связок. - Они должны были стрелять по нам, - едва разборчиво, почти без дыхания выговаривает Петр. И останавливается. Совсем. Как механизм. Глаза его мертвеют, зрачки застывают, не реагируя на свет. Рука его в руке Андрея - холодная и твердая. Должны были стрелять по ним? Точно. Должны были уничтожить город. И Петр смирился. Давно. Может даже - было в нем ликование. Наконец, наконец разорвутся эти мучительные, страшные отношения. Все станет плоско, и только она будет... Она. Почему её, а не нас? Младший Стаматин встрепенулся, встал, роняя бутылки и разливая их содержимое. Суетно подошел к окну, склонившись, как делал тысячу раз, поглядел в него. И, ничего не говоря - бегом скрылся на лестнице. Андрей сидит еще несколько секунд, сбивчивый топот по лестнице - или грохот крови в висках - не понять. Потом срывается резко, софу опрокидывает, но когда ее спинка касается пола - он уже на пролет ниже. Стены мансарды давно закончились, Петр крепит чертежи прямо здесь - на лестнице. Наверное, бродит по ней вниз-вверх и думает, думает. Почему не по нам? Ее нет больше. Нет, нет, вот же она, прекрасная, невозможная, вот. Андрей на ходу срывает со стены чертеж Башни, без злобы, просто ее больше нет. Впереди него Петр запнулся о порог, упал в пыль, прямо рядом с кучкой гробов - в этом районе почти никто не выжил - но быстро встал сам и побежал дальше. Андрей привычно задрал голову. В ясную погоду Башню было видно почти отовсюду из города. От кабака было видно плохо, а вот здесь должно быть хорошо. Должно быть. Петр бежал, не разбирая дороги, напрямик, по направлению к Башне. Глаза незряче смотрели вперед, а ноги просто работали, работали. Он чувствовал направление нутром. ...Было ли его желание смерти малодушием? Конечно. Должны же были стрелять вечером. Должны были стрелять по ним. Или не стрелять вообще. Петр смирился. В последний свой день он хотел просто как раньше, сидеть и смотреть в окно, зная, что Андрей в кабаке. Или лучше, как давным-давно - выпить, и с шальной тяжелой головой долго целоваться с братом, улыбаясь, и чувственно хватать друг друга в полутьме за руки, за мяско на подреберье. Одни в целом мире. Так и умереть не жалко было бы. А теперь - что? Тупые удары по пыли в тишине. Шлепают незавязанные толком сапоги, грозя слететь. Стихло, будто и не было ничего. Большого облака пыли не видно в воздухе, над степью висит привычная твириновая муть. Петр любил сидеть в Земле и глядеть на нее. Он сейчас бежал от Земли - к Небесам. Тяжелый носок ботинка громко запнулся о кочку. Он больно подвернул левую ногу, и один ботинок покатился по склону, к реке, а Стаматин вместе с ворохом камушков - за ним. Падал, а на самом деле двигался по ровному. Нету больше Земли и Небес. Надсадный всхлип сдавил легкие, мешая шевелиться. Он толком не мог вздохнуть, не мог подняться, только совершал конвульсивные движения в своем ватнике, накрывшем его как птицу - силки, выпростав пол-торса и длинную шею. И сипел. У Андрея сердце сжалось снова. Он подбежал к Петру, бухнулся на колени, только теперь начав чувствовать, каким жаром горит подреберье, что ни вдохнуть, ни выдохнуть. Плевать. Он помог брату сесть, за плечи обнял, заставил к своей груди лбом прижаться. - Не плачь, Петя, Петенька... - Андрей не понимал, что говорит это себе, что слезы текут по лицу именно у него. У нас ведь получилось. - Андрей, она волшебная! Невозможная, да, но она стоит. - Смотри, как сияет! И Андрей смотрит - только не на Башню, а на Петра, таким счастливым он никогда больше не был. Ни до - ни после. Андрей был готов, что за нее его приговорят к расстрелу и исполнят-таки приговор. Но не так. Разве заслужил он такую жестокость? Оставить его подыхать от бессильной ярости и смотреть, как в глазах брата не остается ничего. Теперь уже совсем. Сиплое дыхание брата смешивается с его собственным. А больше звуков нет. Нет даже привычного звона трав в степи. Андрею только кажется, что он слышит тихую песню, ритмичную, слов не разобрать, возносящуюся к небесам. Возносилась бы к Башне, если б могла. Еще ему кажется, что в степном мареве движутся, качаются силуэты, даже не людские, а может это просто твирь гнется под сентябрьским ветром. Старший Стаматин сморгнул слезы, и исчезли силуэты, исчезла и песня. Безутешно. Навзрыд. Сотрясаясь и сипя. Так плакал Петр, вцепившись Андрею в рукава и лбом уткнувшись в плечо. Его колотило, словно с запозданием от удара большого орудия. Напряжение выходило и выходило, никак не заканчиваясь. Мысль билась у Петра в черепной коробке, запуская через каждые несколько мгновений новую волну шока и боли. Он рыдал так первый раз лет в одиннадцать, когда начал понимать, что они с братом отличаются от остальных. Младший из близнецов всегда казался людям если не флегматичным, то отстраненным. Но буря чувств его прорывалась изнутри неизменно. На брата. - Они не знают меня. Я ничем не заслужил. Оплеухи от отца. Приставаний на улице. Они сидят в пыли, у Андрея сбиты костяшки. Им по тринадцать лет. Петя плачет навзрыд, вцепившись ему в одежду. Долго. И только когда силы кончаются - затихает, сползши, отпускает ткань подрагивающими пальцами. Им по тридцать лет. Башни больше нет. Так вот что чувствуешь, когда умирает твой ребенок. Когда его убивают. Близнецы Стаматины нечасто работали вместе. Андрея раздражала манера Петра витать в облаках, Петра же сбивала с толку нахрапистость Андрея. А потом они создали ее. Вдвоем. Башня, как настоящий ребенок, переняла от них обоих самое главное, соединила в себе мечтательность и дерзость. Получилось - чудо. Их чудо. Да только не бывает чудес. Может, и не было ее на самом деле? Андрей гладил Петра по волосам и смотрел, не отрываясь, туда, где из туманного марева раньше выплывала Башня, и гадал - была ли? А может, они с братом давно сошли с ума, надышались трав степных, накачались водкой из тех трав, и бродят с тех пор по богом забытому городу, смотрят в небо. И никто им, горемычным, правды не скажет, что нет никакой Башни, нет, и не было никогда. Андрей глаза опустил и, зарывшись ладонью брату в волосы, спросил почти ровным голосом: - Петя, а хочешь, Великую Яму построим? Это же гениально, Петь... Петр глаза поднял, красные, с распухшими веками, посидел пару секунд, а потом внезапно засмеялся, морща длинный нос. - Ты правда так считаешь? Андрей... - у него продолжали трястись плечи. - Что яма - гениальна? Ой не могу... ты... - он погладил брата по щеке, на которой начинал желтеть синяк, щурясь от воспоминаний, любуясь Андреем. - Ты сделал что-то невероятное с той траншеей. У меня аж... дух захватывало. От того, как ты... таранил и долбил для меня породу. Продолжая смеяться, Петр сначала боднул близнеца темечком в плечо, а потом качнулся назад – и повалился на спину, головой почти в самый речной песок, и Андрея за собой потянул. - Легко стало. Больно все равно. Но почему-то... легко стало.