Залп. Залпом

Раздавался хруст - Петр тащил со стены картину два на два с половиной метра, испещренную вертикальными и косыми линиями. Уголок покрытого в несколько слоев краской картона не желал сниматься с гвоздя, и когда хруст оборвался, остался на стене под самым потолком. Стаматин сделал два неловких шага назад, и картина накрыла его тяжелой волной. - Ох, - раздалось из-под холста, а потом белые руки довольно ловко ухватились за край, как одеяло расстелили картину на полу и принялись сворачивать. И, пока Петр сидел на свертке как на пойманном звере, Андрей помог связать его крепко-накрепко веревкой. Братья чокнулись гранеными стаканами, выпили по половине, и Петр, сбросивший для удобства фуфайку, но всё такой же сгорбленный, пошел по мансарде дальше. Те листы, что укладывались в метр двадцать по длине он стаскивал в кучу и кидал друг на друга, формируя неровную стопку. Стопок уже набралось три. Совершая очередной круг по комнате, художник зацепился взглядом за рисунок лестницы, уходящей в небеса, подумал с полминуты, потом обратил взгляд к Андрею. - Я думал, мне тогда больно было. Когда они падали. Ан нет. Шмыгнув носом, он поспешно бросился к столу, подрагивающей рукой взял стакан, и к Андрею подошел, протягивая. Горлышко бутылки стукнуло о стекло, Петр сделал несколько глотков, и головой покачал, продолжая это движение шеей. И глаза зажмурил, начиная двигаться, как травяная невеста в танце. - Нет, нет, не могу, - произнес, и на колени бухнулся, ища у Андрея объятий. Когда бы Петр не искал у брата утешения - он всегда его получал, и всегда с лихвой. Вот и сейчас - крепкие руки сутулые плечи обняли, уложили голову на колени, огладили успокаивающе. - У нас с тобой больше ничего падать не будет, - упрямо тряхнул головой Андрей и впихнул брату в руку наполненный заново стакан. - Хватит с нас... падений. - И, залпом опрокинув свой, с грохотом вернул его на стол. Андрей злился, злился без перерывов вот уже две недели. На скотину Блока и на орудийный расчет, у которого рука поднялась дать залп. На Бураха этого еще, мать его, с его «Это я сделал». На горожан, которые, казалось, и не замечают отсутствия Башни, ходят, как ни в чем не бывало, тоже сволочи неблагодарные. Ну и на себя, конечно же. Его Петя по пять раз за ночь вскакивает, кричит, невидяще вверх смотрит и руки тянет - туда, где Башня раньше стояла. Зовет она его, зовет за собой, а Андрей и сделать ничего не может - только быть рядом, обнимать, от всего мира прятать. Заметив, что Петр так и застыл у него на коленях с полным стаканом в руке, Андрей наклонился, отвел спутанные волосы от лица и в глаза заглянул - мягко, с бесконечной заботой. - Выпей еще, Петь, - и своей рукой стакан к тонким губам поднес, заставил до дна осушить. Петр выпил, не морщась, хотя твириновая настойка была крепкой и сладко-терпкой, на любителя. Но он привык давно. Облизывая губы от алкогольной горечи, Стаматин покатал на донышке стакана два последних глотка. Зеленоватая жидкость блеснула маслянисто - и он допил. - Может ли такое быть, что действие твири ослабело? Совсем ушли... чудеса? Но мне кажется, я еще слышу что-то, только тихо совсем. Сидя у брата в ногах, Петр по привычке покачал головой, прислушиваясь, потом дотянулся, нетвердой рукой налил себе еще, задумчиво выпил, послушал. Тихо. Только пыль в воздухе плывет. За окнами никого, едва заметный шелест листьев по облицовке дома. И дыхание Андрея. Это он заставил Петра начать собираться, он уговорил его не уничтожать и не жечь чертежи. Можешь, сказал, не смотреть, но ты оставь, они твои, они важны. Достаточно у нас отняли. Сложи, я помогу. Картины стопками на полу. Те, что в рамах, бывшие в кабаке - у стены. «Женщина с темными волосами», с которой Андрей не расстается, и она там. Петр обернулся внезапно, со вздохом, будто что-то сказать хотел, да промолчал, столкнувшись с Андреем взглядами. Он приподнялся, встал на колени, переступил неловко - и за шею брата обнял, лбом ко лбу прижался. - Спасибо. Андрей. Правда... давно надо было это сделать. Скоро приедет поезд, а пока можно... посидеть на дорожку. Ища близости, трогательно зажмурив глаза, Петр поцеловал Андрея в губы. И, коснувшись первый раз, застыл от резкости ощущений. В тишине комнаты так отчетливо влажно соприкоснулись их губы, так предательски сбилось дыхание. - Ох... Чей это вздох? Андрею показалось, что его собственный. Только с братом, вот так, близко-близко, его ярость утихала, уходила куда-то на задний план, вместе с твириновым дурманом шептала что-то на грани сознания. Медленно, осторожно, будто в первый раз, тронул Петра за бока, к себе ближе притягивая, и поцеловал легко еще и еще раз, пока брат не перестал вздрагивать всем телом, пока губы доверчиво не раскрыл навстречу Андрею. Во рту у обоих - вкус алкоголя и вкус степной травы, и не вспомнить уже - они когда-то вообще целовались трезвыми? До поезда еще есть время. Он увезет их к новым чудесам, которые они смогут создать. Вместе. Андрей ткнулся носом в шею брату, пряча улыбку, но голос все равно его выдал: - Чудеса еще остались. Немного. Одно из них - быть с тобой. - Перестань, Андрей, что ты говоришь... такое, - неразборчиво из-за выпивки пробормотал Петр, по-настоящему смущенный. Ему вдруг стало стыдно за то, сколько времени они были порознь с братом, и только несчастье соединяло их теперь. Обняв Андрея за шею и зарывшись пальцами в короткие волосы, не давая ему ответить, Петр поцеловал еще. Прижался к губам, плотно, крепко, отчаянно. С губ перешел на подбородок, и на шею, выцеловывая линию, касаясь отрывисто, чувственно. Дошел до ключичной впадины, со вздохом обрисовал ее пальцами, любуясь кожей Андрея. И откатился, как волна, за руки потянул близнеца на пол, усадил рядом с собой, будто собирался рассказать какую-то важную тайну, с кроткой улыбкой наполнил еще раз оба стакана, чокнулся, и выпил молча, только смотрел - пронзительно-пронзительно. - За тебя. За нас. За то, что у нас осталось. Андрей кивнул серьезно и выпил, блуждающая улыбка снова вернулась на его лицо, непривычная, в этом чертовом тяжелом городе он совсем разучился улыбаться. Но с братом - получалось. - За тебя, Петя. За твой гений. За наши чудеса. Снова наполнились и снова опустели стаканы, пустая бутылка откатилась прочь, ее заменила новая. Андрей откинулся на спину, разбросав ноги и руки в стороны, прямо на пыльном деревянном полу. Напольные часы в углу тихо отбивали такт. Непонятно зачем, особенно теперь. Старший Стаматин полной грудью вдохнул затхлый воздух, и у него закружилась голова. Здесь, в этой мансарде, они создали свое чудо, здесь же его и потеряли. И здесь - совсем скоро - не останется от них даже воспоминаний. Андрей поймал себя на том, что, протянув руку, достал до руки брата и перебирает его пальцы в своих. Петр смотрит на него молча, чуть приоткрыв рот, будто решается на что-то. - У нас ведь остались... мы с тобой, - голова вдруг стала тяжелее, Андрей приподнялся на локте и потянул брата на себя, отвечая ему таким же пронзительным взглядом. Их тела соединились, острое колено Петра коснулось внутренней стороны бедра Андрея, ноги переплелись, руки закинуты за голову, глаза в глаза, нос к носу. Младший брат целует нежно, с трепетом, зубами оттянув нижнюю губу, втягивает в себя воздух, обдавая рот Андрея прохладой. - Ты винишь себя? Винишь себя, Андрей? Скажи... мне. Произнес и впился взглядом с пьяной дымкой, но не таким, как прежде, точно - не таким. Андрей взгляда отвести не смог и ответить - тоже не смог. Моргнул медленно, чувствуя, как поднимается боль в груди, старательно заглушаемая все эти дни. - Я должен был спасти. Её. Или умереть - вместе с ней. Тогда было бы не больно, и может тогда он смог бы увидеть - то, что видели дети в ее гранях. Петр ногу через брата перекинул и сел ему на бедра, склонив голову так, что волосы свесились у лица. - А я думал, ты ничего никому не должен... Андрей, - сказал он с блуждающей улыбкой. - Живешь так, как захочешь, не считаешься ни с кем. Петр внимательно глядел в лицо брата, они нечасто смотрели друг на друга... так. - Ты должен был спасти её... зачем? - Я хотел. Чтобы она жила. Андрей прикрыл устало глаза, тихий голос в голове - не разобрать слов, прав Петр, слабеет действие твири, уходят чудеса. Когда он снова посмотрел перед собой - лицо брата было совсем близко, видно, как постарел он за пять лет и за последние две недели, тени под глазами глубокие, а в самих глазах пьяный туман и еще что-то, чего прежде там не было. - И чтобы ты жил. Без неё ты... как призрак, - Андрей приподнялся на локтях, лбом в лоб Петра уперся, сказал глухим голосом. - Ты страшно кричишь по ночам. Петр ответил тем, что крепко взял Андрея за волосы и боднул его лбом в ответ. Губы в губы он сказал брату: - Кричу. Так кричат, когда теряют детей. Она... жива внутри меня, а на самом деле - нет её. Я проживаю это каждый раз, и сердце схватывает. Но погляди-ка... я живой. Он поцеловал Андрея напористо, сильно, зубами столкнувшись. Отпустил короткие волосы, уронил брата на пол и откинулся назад, натираясь о его бедра своими. Рукой нашел бутылку и допил залпом, из горлышка. - Ты пытался мне угодить, ты пытался оградить меня от всего. Я - твоя хрустальная мечта, Андрей, а моей была - она. Но ты не уберег её - и меня тоже. Петр встал на стройных ногах, выпрямился во весь рост, отошел на два шага. - Тебе стыдно, Андрей? Потрясенный этими словами, Андрей попытался встать бездумно вслед за братом. Не смог, упал на колени, да так и остался глядеть на Петра снизу вверх. Его фигура расплывалась, почему-то казалась выше, чем обычно. Он не горбится, - внезапно сообразил Андрей. Открыл рот, чтобы ответить, закрыл, мотнул головой упрямо. Петр все смотрит на него молча, его сраная хрустальная мечта, и Андрей рычит утробно, рука сама сжимается в кулак, отточенным движением - замах - удар. Трухлявые доски пола трещат, но выдерживают, Стаматин молотит по ним до тех пор, пока под его кулаком не остается кровавый след сбитых костяшек. И затихает, тяжело дыша, низко опустив голову. Дождавшись, пока Андрей затихнет, Петр произносит спокойно. - Посмотри на меня, Андрей. Зная упрямство брата, он сам приподнимает его лицо, погладив по щеке ладонью. - Когда я спрашиваю, отвечать надо вслух, - глаза в глаза, а потом короткий замах - и хлесткая пощечина сворачивает лицо Андрея на бок. - Тебе стыдно? Андрей воздух сквозь сжатые зубы втягивает шумно, ходят туда-сюда желваки. Он не заслужил этот удар - он заслужил гораздо худшей кары. - Да, - он хрипит и смотрит брату в глаза, словно ищет в них спасение. Не уберечь единственное, что есть у него в этой жизни - стыдно. Признаться в этом - стыднее стократ. Петр стоит прямо, протянув одну руку вперед, поглаживает Андрея пальцами по слегка покрасневшей скуле. В серо-зеленых глазах - тьма. За ним, внутри него стоит грозовая Нина... - Всё верно, Андрей, тебе очень стыдно, - произносит негромко и ласково, любуясь братом, лежащим на его руке, ослабевшим после вспышки гнева. - Скажи, чего ты заслуживаешь. - Я... - голос срывается, Андрей не может сказать. Саднящей щекой вжимается в ладонь, собственные руки повисли беспомощными плетьми. Петр, его Петр, самый родной и самый чужой человек для него, ждет ответа. - Я не имею права жить дальше, - слова повисли в пыльном воздухе, и Андрей понял вдруг - у него стоит. Как давно?.. Его повело, он качнулся на коленях и с тихим, почти болезненным стоном ткнулся лбом Петру в бедро. Петр запустил длинные пальцы в волосы Андрею, дернул его голову назад, натягивая жилы в шее, и посмотрел пристально. - Неверный ответ, - громкая пощечина ложится на другую щеку, и на этот раз голова дергается несильно, потому что Петр придерживает. - Ты заслуживаешь наказания, - ладони на щеках, ласковые, большой палец гладит по губам по кругу. - Повтори. Мыслей в голове у Андрея нет, в ушах стоит звон - не от пощечин, скорее, от шока. И он повторяет: - Я заслуживаю... наказания. И это правда. Андрею кажется, он слышит, как от него откалывается что-то - может его маска сильного человека, а может - кусочек разбитого сердца. - Умница, Андрей. Ты его получишь - выдыхает Петр севшим голосом, нагибается, и, вплетя ладони в волосы брата, целует его в губы, откровенно скользнув внутрь языком и выскользнув. Взгляд у него сумрачный, а руки не собираются отпускать коротких прядей. - Расстегивай штаны и спускай их. Андрей рот прикрыть не может, глядит перед собой и повинуется молча. Падают на пол бесполезные подтяжки, штаны спущены до колен. Стоит у него крепко, много женщин видело его, немало и мужчин, и никогда он смущения не испытывал, а сейчас вдруг - кольнул жарко стыд, растекся горячей волной от груди - по всему телу. - Петя… Глаза Петра с расширенными зрачками двигаются под выпуклыми веками, описывают нисходящую линию: по телу Андрея, находящемуся в его власти. Старший брат жилистый, на руках мышцы и вены витые, заметные, частые сокращения диафрагмы заставляют рельеф пресса ходить ходуном от дыхания. Красивый. Его. - Посмотри на себя, - выдыхает Петр и ничего не добавляет, только наклоняется мучительно медленно. Андрей и так поймет, как выглядит сейчас: со спущенными штанами, выставленный напоказ. - Бесстыдник, - замечает Петр почти буднично, а белая ладонь с резными костяшками хлопает по колом стоящему члену, несильно, но ощутимо, заставив ствол качнуться. Сбоку, и снизу, будто проверяя, крепко ли торчит. - Опускайся лбом в пол, - своей рукой он направляет брата вниз, к доскам, укладывает его покрасневшим лицом вниз, заставляя прогнуть спину и поднять зад. Отпускает. А потом, подойдя сзади, несколькими рывками выпутывает его ноги из штанов, оставляя беззащитно-голым. Андрей и не сопротивляется. Не может. Острая боль, и еще острее - возбуждение - закручивается в тугой комок внизу живота. Голым задом кверху - никогда в жизни не был. И оттого еще стыднее. Не должен брат его таким видеть, никто не должен. Андрей сжимает снова кулаки, напрягается весь, дышит прерывисто. Спиной, затылком, всем нутром чувствует присутствие Петра - сильнее, чем когда-либо. Петр свое дыхание делает синхронным с близнецом. Выдыхает дрожаще, но не от страха, а от восхищения, чистого восторга от того, как сейчас выглядит Андрей. Опустившись рядом с ним на колени, он бережно, но непреклонно разжимает ему кулаки. Правую руку, затем левую, прижимая подрагивающие ладони к полу, дает несколько секунд - свыкнуться, принять. Он мог бы сказать наставительно, что наказание за провинность нужно принимать покорно, но Андрей и так уже на пределе. Поэтому он просто ведет ладонью от стриженного затылка по позвоночнику, по спине, до бедер, гладит по копчику, лаская ямочки на пояснице, такие соблазнительные ямочки, которые мало кто видел вблизи. А потом бьет по ягодице. И по второй. Не жалея силы и не скупясь на хлопки. Еще раз, еще раз, и еще, а потом двумя руками разом - по двум половинкам. И, растерев руками боль, с любопытством наклоняется, заглядывая Андрею в промежность. Волосы мажут по напряженному бедру, а ловкие пальцы обхватывают и скручивающим движением ласкают висящий член. - ...всё еще твердый, Андрей. Андрей удары сносит молча, только глаза распахивает и рот в беззвучном крике. Скребут ногти по полу, но в кулаки не сжимаются, он понял - нельзя. И он все еще твердый, да. Острая, жгучая боль сперва концентрировавшаяся в месте ударов, разошлась по всему телу, примешалась к тупой боли разбитых костяшек, к саднящим скулам. К резкому удовольствию. Андрей знает, что такое боль, знает, что чувствуешь, боль причиняя, и давно привык сносить ее сам. Молча, сжав зубы, боль трансформировать в ярость, в способность совершить убийство. С Петром - не так. Неоткуда взяться гневу, когда он, полностью беззащитный перед братом, позволяет выпороть себя и знает - он это заслужил. И знает - не за что ему злиться на Петра. И знает - у него от этого стоит колом и яйца ломит. Петр слушает, как Андрей сопит, принимая, и на какие-то мгновения проваливается в фантазию о том, как может уронить брата в боль. На самое дно боли, в темноту, в жаркую ее глубину, где ты теряешь себя. Но для этого надо идти за хворостиной, а шальная мысль взять в руку Андреевы подтяжки вызывает у Петра улыбку. Он дрочит с нажимом, доставляя резкое, мучительное наслаждение. Выделившаяся на головке смазка распределяется по стволу, слишком густая, чтобы хлюпать. Внезапно поднявшись на ноги, Петр избавился от обуви и босыми ногами встал на половицы. В глазах его, когда он наклонился и, взяв за волосы, повернул голову Андрея на бок, была сплошная темнота. - Ты такой... красивый, когда получаешь свое наказание, Андрей, - босая нога встала на резную скулу брата, прижимая его голову к полу. - Полежи, полежи так недолго... Петр по обыкновению голову клонит на бок, прислушиваясь - не к голосу степи нет, теперь - к ощущению обладания братом. Нога на лице - унизительно. За волосы - унизительно. На коленях - унизительно. Никто и никогда не унижал Андрея Стаматина так сильно. - В самом низу, Андрей, - убрав ногу, Петр вновь берется за многострадальные волосы и бесцеремонно тянет. - Выше, чем на четвереньки, не поднимайся. Волоком тащит Андрея к невысокой софе и грудью укладывает на нее. Сжав зубы - Андрей подчиняется, опирается грудью о жесткую обивку, голову выкручивает, чтобы на брата посмотреть. Петр за его спиной сейчас больше похож на него, чем он сам. Черты заострились, волевые, стоит прямо, высокий и сильный. Только глаза такие темные, какими у Андрея не были никогда, и от этого ему страшно и одновременно - прогибается сама собой поясница, подаются бедра назад. Он открывает рот, хочет сказать что-то, но вместо этого сипит: - Еще... Петя... Петр наклоняет голову, смотрит почти исподлобья, неосознанно копируя Андрея. А старший брат сейчас повторяет его: потерянный, сломленный, свернувшийся поближе к земле. Садистская нежность плещется внутри Петра, смешиваясь с твирином в венах. Желание злиться на то, что все кончилось, что им нужно уезжать, находит единственно правильный выход: длинная рука совершает широкий полукруг и обрушивается ударом на правую ягодицу. Затем на левую, так, что тоненькая жировая прослойка и сами мышцы бедра у Андрея подрагивают. Шлепок, еще и еще. Потом: сесть на корточки перед ним и двумя красивыми крутящими ударами впечатать ноющие от шлепков ладони снизу вверх, под самые-самые округлые мышцы: раз! два! три! Больно бьет, не щадит, но ударами будто ласкает, будто лепит, оглаживает, не может не ласкать красивый зад брата. У Андрея в глазах темно, он рычит что-то, кроет брата последними словами, голову вскидывает, потом обратно лбом в софу вжимается и вскидывается снова. Каждый удар - кажется, что последний, и когда действительно наступает последний - кожа горит огнем, Андрей мелко вздрагивает, ожидая новой вспышки боли. На скулах Петра проступил румянец. Он прекратил свои движения и, почти накрыв Андрея собой, прошептал в макушку: - Лучше всего было бы трахнуть тебя без смазки, - с трудом узнает собственный голос, - Так... правильно бы было, завершенно. Он согласен на все, не может быть не согласен. Петр гений, он знает, что нужно делать. А Андрей - всего лишь таран, а тараны рано или поздно ломаются. Он хватает Петра за спутанные волосы, не давая отдалиться, изворачивается, и кусает за подбородок, шею, докуда может достать, прокусил бы до крови сейчас легко. - Мать твою, Петя... Сделай уже... что надо... Железная банка с маслом валяется под софой. Ее Бурах принес. Сказал - не получилось у него что-то из работы менху, зато получилось масло. Похожее на вазелин, густо пахнущее травой. И Петр, целуя брата с таким же остервенением, кусая его за губы, пальцами зачерпывает мутно-желтую субстанцию, и прямо с ней, дотянувшись до отставленного Андреева зада - вталкивает сразу два пальца. Брат зажимается, но не сильно. У него приятные мышцы на ощупь и горячая бархатная глубина внутри. Петр растрахивает его пальцами, устраиваясь сзади, а второй рукой прихватывает под шею, за самый кадык. Он думает, что мог бы заставить Андрея просить его войти. Приставляя темную от крови головку к темному же колечку мышц, он представляет голос Андрея: «Пожалуйста, пожалуйста, Петя», и чувствует, что и сам рухнул в пучины темного наслаждения, и возбудился донельзя, пока выдавал шлепки. Вон, какой зад красный. Петр толкается вперед, и уже через несколько движений прохладная ткань рубашки касается горящих ягодиц - он глубоко. И, не выходя, часто-часто качает бедрами, создавая в теле Андрея вибрацию. Второй рукой подрочить, подлезая под живот, удобно, как будто само собой, найти колом стоящий член. - Этого тебе надо? - спрашивает Петр, двигаясь. - Да... блять, да! - все, что может сказать Андрей, ослепленный ощущениями, оглушенный чувствами. Его распирает изнутри - член Петра и чувство принадлежности, горячечное возбуждение и жаркий стыд. Андрей хочет выпрямиться, прижаться к брату спиной, всем телом, но вспоминает - не выше, чем на четвереньках, и со стоном подается назад в желании стать к Петру еще ближе. Зубы сами собой вгрызаются в обивку, сжатый кулак врезается в спинку софы. Блядский город, он ненавидит его все это время, блядские Каины, блядская Башня. Надо было поехать куда-нибудь в другое место, построить там что-нибудь, за что его бы вздернули, да туда ему и дорога. Блядский Петр. Любимый Петр. Дорог ему больше жизни. - Я люблю тебя... - голос сорван, Андрей сам себя не слышит, зато слышит голос степи, откуда-то изнутри, из самого его нутра, он говорит тихо, но различимо «Нет такой границы, которую ты не решишься перешагнуть...» Эмоции близнеца - как электричество, как искрящий озоном воздух во время грозы, душный и острый одновременно - накатывают на Петра снизу. Он чувствует упругое напряжение Андрея, как он скручивает, сжимает себя, словно пружину. Сильнее, сильнее, сильнее. Крепче, крепче, крепче. Но пружину рано или поздно должно отпустить. Оставив пульсирующий член Андрея в покое, Петр отклонился назад, крепко взял брата за бедро одной рукой и, отведя бедра - резко вошел на всю длину. Толчки стали размашистыми и почти жестокими. - Вот так и нужно принимать, - плохо различимо произнес он из-под волос, тяжело дыша. - А теперь... Узловатая ладонь впечаталась в правую ягодицу Андрея. - Кончи для меня, - шлепок рукой, еще один и еще один, а потом несколько глубоких толчков. - Кончи, Андрей. Обжигают ладони, обжигает член брата, обжигают слова и осознание - все правильно, только так он освободится. Бегущий по венам голос больше не шепчет, теперь он звенит: «Перешагни и эту грань и станешь свободен, станешь прощен...». И Андрей перешагивает. Он рычит и выгибается, стальной рукой хватает Петра за бедро, заставляя вжиматься сильнее. Напряжение выходит толчками, удовольствие слишком острое, это скорее боль, и Андрей выдыхает резко в такт спазмам, всем своим естеством чувствуя сейчас брата как часть себя самого. И впервые за годы, проведенные в городе посреди степи - все правильно, так, как надо. Петра тоже накрывает, плавно и несильно, лишает на несколько секунд воздуха, словно накатила густая волна. Он дрожит, спуская в горячее сжимающееся нутро, и хмурится болезненно. И голова пустая и ясная. Он глядит на мокрую, подрагивающую спину Андрея и ждет, пока тот расслабится. Наконец, брат выпускает его из своего тела и дает себя обнять. - Все хорошо, Андрей, - шепчет Петр ему в волосы. - Теперь все хорошо. Ты все правильно сделал. Ты молодец. Младший Стаматин целует мокрый висок близнеца, укладывает его, обычно такого сильного, а теперь ослабевшего и трясущегося - на себя, не на софу, рядом, подтягивая к себе лежащую кучей фуфайку. Его чуткие пальцы гладят Андрея по голове и перебирают волосы с нежностью, доступной только им. - Я тоже тебя люблю. Только тебя. Башня упала, Башни больше нет, Башню больше не нужно любить. Можно любить Андрея, его Андрея, который сомневается в себе, требует от себя слишком многого. Невыносимого, любимого Андрея. Через несколько долгих часов, в закатном мареве дышит паром поезд. Данковский бледный, будто его уже укачивает, упрямо помогает Петру уложить свертки, тубы и папки, но бумага такого формата для бакалавра явно - непривычная. Андрей громогласно прощается с Бурахом, больно хлопает того по плечу и желает всех деревенских благ. По нему не скажешь, что пониже спины Петр сумел-таки оставить два алеющих синяка. Не видно. Только один засос на шее глядит на Артемия даже вызывающе. Обещают увидеться еще. Притихший Петр глядит в желтое небо над степью, и в глазах у него - смешивается свет с тьмою. Каким он уехал отсюда? Новым. Андрей оборачивается, и у него такие же глаза.