Метод протекции

      Если бы Хаджиме мог, он охарактеризовал бы период, в который у него капитально ехала крыша, как «самый лучший эпизод его жизни».       Если бы он мог.       Но не может, потому что такие слова вышибало каждый раз, когда он оставался рядом с Нагито. Когда касался его или пытался поцеловать.       Пытался.       Они, вроде как, поговорили и пришли к решению попробовать построить отношения. После произошедшего хотелось сдать позиции и перестать прятаться друг от друга, вновь чувствовать себя живым человеком, а не пустой тенью. Поэтому они… начали. Начали в тот самый момент, когда Нагито взглянул на него и, ехидно улыбнувшись, назвал заботливой жëнушкой.       …Хаджиме не против, чтобы его звали папочкой.       И с Нагито оказалось, к безразмерному изумлению каждого, подозрительно легко. Он не устраивал скандалы и сглаживал ситуацию, если агрессия исходила от Хаджиме. Не ревновал к людям от Макото, с которыми они сотрудничали в последний месяц и которые упорно добивались внимания «молодого лидера». Нагито был самостоятельным ранее, а сейчас научился делиться проблемами с Хаджиме и оставаться при этом таким же спокойным на вид.       Хаджиме… удивлён. Он рассчитывал на сложные взаимоотношения, потому что с Нагито никогда не было просто. И такой контраст ожидания с реальностью действовал на Хаджиме своеобразно: до болезненной пульсации в висках и непонимания.       Если чему-то Хаджиме и научился за двадцать лет (почти двадцать один), так это умение говорить словами через рот. В теории — да, на практике… сложнее.       Поэтому, чтобы не превращать подозрение в глобальную проблему и не возвращать тяжёлый период, полный недопонимания и огорчений, Хаджиме предложил разрешить вопрос. Нагито внимательно выслушал его, начиная смущëнно улыбаться где-то посередине долгого монолога. Позже он, в своей манере ухмыльнувшись уголком губ (пародируя Хаджиме в моменты уединения), покачал головой и расставил всё по местам:       — Если бы я хотел закатить скандал из-за ревности или из-за своих тараканов, я бы это сделал. Не сомневайся… Хаджиме, ты тот человек, который раздражает меня меньше других. И я не хотел бы становиться раздражителем для тебя.       — Так ты сдерживаешь своё недовольство или не имеешь его в целом? — Хаджиме забавно сощурился, склонился поближе, чтобы заметить лукавый блеск в серых глазах.       — Я же сказал: ты тот, кто раздражает меня меньше остальных.       В общем, как выяснилось через пару недель, подобная фраза скрывала за собой немного иной подтекст. И Хаджиме даже не постеснялся дать затрещину Нагито за испорченную романтику признания в любви.       Возможно, вина лежала на характере Нагито и желании испортить что-нибудь милое. Да и Хаджиме иногда стремился запутать его и завести в тупик. Нагито удивительным образом выворачивался. На весь смущающий флирт Хаджиме он неоднократно отвечал на итальянском (вероятно, что-то нецензурное) или рассказывал до отчаянного нелепый анекдот, завершая фразой «русалка утонула».       Хаджиме действовал чуть настойчивее. Не позволял морочить себе голову и пару раз победил в их одностороннем соревновании. Так Нагито обыграл и тут: зная, что победителем не выйти, он мог резко склониться к Хаджиме, прижаться к его щеке в лёгком поцелуе и, в панике отстранившись, сверкая блядской улыбочкой, сбежать.       Хаджиме зарезервировал ему отдельный котёл в адском городе.       В принципе, наступили расслабленные дни. Сотрудничество с Макото разбавило застойную рутину, теперь они получили чуть больше привилегий и работали на восстановление страны, однако по-прежнему вели собственную независимую деятельность.       Внутри базы лишь к концу третьей недели устаканилась неадекватная реакция, были решены вопросы касательно ставок. Один Фуюхико закатывал глаза, агрессивно пил воду (он всегда её таскал с собой и часто прерывал назойливых собеседников демонстративным открыванием крышки; потом Казуичи догадался, что это была далеко не вода). Хаджиме мог бы присудить Фуюхико титул «первый во всём: в тишине, в похуизме и в заëбанной жизни». Вот только они оба условились на сохранении тайны Хаджиме, и все лавры (впридачу деньги) ушли к Чиаки.       Тут и Махиру собрала полный аншлаг, напустила загадочности и гордо продемонстрировала всем компромат, хранившийся у неё почти год. Нагито лишь закатил глаза, ожидая увидеть нечто стоящее, а Хаджиме, хмыкнув, незаметно стащил фотографию, где они оба, непринуждённо улыбаясь, сидели плечом к плечу и о чём-то говорили.       …Нагито вообще чудить любил. Эту вещь Хаджиме понял ещё в первые месяцы знакомства, а в… отношениях тем более. Он мог проявить невиданную прежде инициативу и оседлать Хаджиме, вцепиться ему в плечи и провокационно ëрзать на коленях. Знал ведь, что сойдёт с рук — и сходило. Хаджиме старался игнорировать желание, которое росло сначала при Нагито, а потом уже без него.       Хаджиме не понимал, чего Нагито хотел, но режим девственника у него явно вырубался автоматически, если радары засекали появление Хаджиме.       В другие моменты, когда уже Хаджиме действовал активнее, Нагито сдавал позиции, выворачивался и не то напуганным, не то до неприличия возбуждëнным выбегал из комнаты.       Хаджиме давал ему время: лишь с этим аспектом у них возрастали проблемы, потому что сказать «я знаю, что ты хочешь быть подо мной» было выше абсолютно всех сил Хаджиме.       Такие эпизоды капали в копилку «N раз, когда Нагито опять нас возбудил» с завидной регулярностью. Например, заявиться с загадочной ухмылкой после душа и, не церемонясь, полезть обниматься. На самом же деле, повиснуть на шее Хаджиме, прижаться мокрым телом к его рубашке и, стряхивая нетерпеливым покачиванием головы капли с волос, шептать о том, какой Хаджиме красивый, великолепный, превосходный, невероятный и далее по списку.       …Или день, когда Нагито влез в разговор Хаджиме и барышни в здании, где они все должны были встретиться с Макото. Он вальяжно приблизился вплотную, напугал девушку наигранными вскриками, а когда она поспешила удалиться, вдогонку самодовольно добавил: «Хаджиме недостаточно хорош для меня, именно поэтому мы вместе».       Хаджиме наградил Нагито подзатыльником. Частично за невежество и за очевидное оскорбление. И, наверное, Хаджиме не прикладывал сил для затрещины, потому что пытался подавить радостную улыбку.       Давление росло чаще, чем хотелось бы. Хаджиме с недовольным лицом выслушал Казуичи («Дрочить не устал ещё?»), обложил его матом и удалился. А потом схватил Нагито в коридоре, грубо вжал в стену, без размышлений, слушая сбивчивую речь, склонился к шее и оставил болезненный укус, из-за чего Нагито провокационно вздохнул и вжал Хаджиме в себя сильнее.       — Инициативно, — с усмешкой начал он и закончил на грани стона: — Какой ты горячий.       Хаджиме хотел задать ему ключевой вопрос от Казуичи: реально, что ли, недотрах? Но, зная Нагито, тот напрямую ответит «да». Пизда — вот что.       Вся ситуация — беспросветный ужас. Если до начала событий Нагито лишний раз боялся взглянуть в его сторону, то прямо сейчас, дëрнув уголком губ, канючил: «Господин лидер. Лидер. Хаджиме. Папочка».       Хаджиме досчитал, как положено, до пятидесяти. Потом обратно. Открыл глаза, заглядывая в сумасшедшую бурю во взгляде Нагито.       — Что с тобой? — решился Хаджиме, погладив его по напряжëнной руке.       Нагито поджал нижнюю губу, из-за чего его щёки немного надулись. Хаджиме с усмешкой ткнул пальцем в левую и, дождавшись недовольного «ай», улыбнулся уголком губ.       — Давай поговорим вновь. Я вижу, что ты чем-то обеспокоен.       — Всё хорошо, — солгал Нагито, почесав висок.       — Нагито, — мягко одëрнул Хаджиме, сполз с кровати и присел на колени перед ним. Он ненавязчиво провёл ладонями по дрожащим ногам Нагито, усмехнулся с завороженного лица и вновь спросил: — Что случилось?       Нагито внимательно смотрел на Хаджиме между его ног и, тряхнув волосами, виновато ухмыльнулся, тут же становясь удивительно равнодушным.       — На моём теле не зажили шрамы. — Туманно подтолкнул Нагито к дальнейшей теме.       Хаджиме понимающе кивнул и переплёл пальцы с чужой рукой.       — Я не хотел показывать их тебе, иначе можно было бы считать, что обещание не сдержано.       Хаджиме под неприятное молчание приподнялся и склонился ближе к опустошëнному Нагито. Встретившись с ним уставшим взглядом, Хаджиме аккуратно пригладил белоснежные волосы и, чтобы развеять атмосферу сожаления, объяснил:       — Я не злюсь на тебя. Почему я должен это делать?       — Я не хотел, чтобы ты их видел, — медленно отозвался Нагито. — Я пытался заглушить в себе вину и решался на навязчивые действия.       — Поэтому быстро сдавался, — понял Хаджиме и нежно ткнул Нагито в нос.       Нагито поморщился, помотал головой, чтобы выветрить смущение.       — Я думал, что уверен, поэтому приставал к тебе. Но когда ты отвечал мне, понимал, что не совсем готов.       — Скажи мне в следующий раз об этом, хорошо? Я не виню тебя ни в чём, особенно в обстоятельствах, независящих от тебя.       — Я же резал себя, а не кто-то другой, — Нагито насмешливо закатил глаза и вздрогнул от холодного голоса:       — Добровольно никто лезвие в руку не возьмёт.       — Я тебя понял, Хаджиме, — Нагито постарался улыбнуться, но не смог.       Хаджиме со вздохом взял его лицо в чашу из ладоней, сдавил щёки и, пресекая все возмущения, обезоруживающе улыбнулся.       — Говори мне всё, что происходит. Я хочу понимать тебя, потому что…       — Что? — Нагито выпутался из длинных пальцев и теперь сам дëргал Хаджиме за щёки с желанием отомстить.       — Люблю тебя.       Нагито застыл, изумлëнно распахнув глаза. Хаджиме выжидал какой-нибудь реакции и охнул, когда к нему сполз Нагито на колени и крепко вжался. Хаджиме слышал быстрый, сумасшедший стук сердца и пытался удержать дрожащего Нагито, чтобы не упасть вместе с ним.       — Хаджиме.       Хаджиме хмыкнул, готовясь слушать.       — Ты меня тоже раздражаешь меньше других.       — Напомните мне, — взмолился Хаджиме, отстранив от себя смеющегося Нагито, — почему мой парень ломает всю романтику?       Нагито, подавляя смех, разглядывал тёплую улыбку и, чувствуя горячее счастье в груди, так же радостно улыбался в ответ.

***

      Окей. Нагито, определëнно, не хотел стоять в полночь в душе с заведëнной за спину рукой. И, к тому же, не ожидал, что будет громко вздыхать, толкаясь в себя пальцами. Идея пришла спонтанно через пару недель, когда они с Хаджиме бессмысленно обнимались и не позволяли себе даже поцелуев в шею.       Хаджиме, разморëнный моментом и умиротворяющим спокойствием, упустил обычное действие Нагито, повлëкшее за собой цепочку событий несколько… возбуждающих.       Нагито всего лишь скользнул ладонью к животу Хаджиме, уткнулся носом ему в шею и, глубоко дыша, чувствуя бешеное сердцебиение напротив, на свой страх сместил руку чуть ниже. Хаджиме вздрогнул, предупреждающе рыкнув:       — Нагито.       Нагито будто сошёл с ума, поддавшись неведомому внутреннему голосу. Он бездумно, слишком медленно касался пряжки ремня, усмехался в шею удивлëнного Хаджиме и, зная, что его никто не остановит, что сейчас он готов перешагнуть грань и взять на себя ответственность за дальнейшие события, уверенно положил ладонь на пах Хаджиме.       — Напросился.       Хаджиме в одно мгновение поменял их местами, подмял под себя и сдавил ладони. Его бешеный взгляд метался по такому же нетерпеливому лицу. Нагито охнул, когда Хаджиме притиснул между его ног колено и, ощущая опьяняющее чувство вседозволенности, странно ухмыльнулся. Нагито сначала не понял, что произошло, пока его не подбросило от горячей волны внизу живота — Хаджиме, быстро расправившись с ремнём, провёл ладонью по члену Нагито и, с таким же диким безумием смотря в широко распахнутые от неожиданности и возбуждения глаза, сделал так ещё раз.       Нагито задрожал, откинул голову, демонстрируя фиолетовый укус, и громко, намеренно сильно застонал. Хаджиме сглотнул от горячего вида лежащего под ним Нагито и, понимая, что этим всё не закончится, постарался резво сдëрнуть с него толстовку.       Нагито, поддаваясь, попытался стянуть с Хаджиме белоснежную рубашку, вырывая с корнем пуговицы, но не смог завершить начатое — Хаджиме вжал его в кровать и, разводя колени, лёг между ними. Нагито дрожащими руками ухватился за широкую спину и, сдерживая стоны, громко вздыхал от мягких, почти невесомых прикосновений губ Хаджиме к его ключицам.       Нагито подтолкнул Хаджиме к себе и, усмехнувшись, в губы прошептал ему:       — Только не кончи.       Но, видимо, этот призыв не подействовал на него: Хаджиме принял правила, криво ухмыльнулся и быстро, несколько грубо стал дрочить ему, не отрываясь от линии челюсти, которую он, вопреки действиям ниже пояса, нежно целовал. Узел в животе скручивался, обжигал кипятком, спускался в пах и, концетрируясь там, взорвался обжигающим удовольствием, заглушил все посторонние звуки, заставил тело выгнуться дугой и кончить с горячим стоном. Через несколько мгновений Нагито перестал дрожать и в ужасе уставился на возбуждëнного Хаджиме, что тëмными глазами разглядывал распластанного под ним Нагито.       …После того случая Хаджиме почти не приближался к нему и не позволял касаться себя. Даже сбежал, когда Нагито потянулся к нему, желая встать на колени и помочь.       Нагито, конечно, знал, что вечно бегать невозможно, но с каждым разом хотелось попробовать вновь испытать несравнимое наслаждение, когда суставы выкручивает, дыхание срывается на затяжной стон, а тепло, сравнимое с приятным жаром, растекается по венам.       Так вот. Нагито в душе.       И…       — Блять, — Нагито уткнулся лбом в ледяную стену и, продолжая растягивать себя, хотел убиться.       Об эту же плитку, например.       Пальцы, перепачканные в смазке, приносили странные ощущения: с одной стороны, его выкручивало от мимолëтного наслаждения, а с другой, он уже довольно долго стоял там, вздрагивая от горячих капель, попадающих ему на тело. Пар от душа обволакивал, приносил вместо расслабления необъяснимое возбуждение. В животе сладко тянуло, хотелось разрядки.       Нагито… не понимал, как он дошёл до этого.       Вообще ни в одном представлении своего будущего он не думал, что будет стоять в ванной, упираясь горячим лбом в стену и трахая себя пальцами. Чтобы потом его взял Хаджиме.       Немыслимая, дикая и невозможная дичь.       Однако…       Нагито повёл плечами и, двинув несколько раз пальцами, содрогнувшись от волны удовольствия, понял, что достаточно.

***

      Хаджиме ощутимо вздрогнул, когда перевёл туманный взгляд на стоявшего в дверях Нагито. На Нагито, который, не застегнув рубашку на три пуговицы сверху, неловко поджимал губы и, видимо, от холода переминался с ноги на ногу.       — Нагито, — завороженно прошептал Хаджиме, смотря на едва заметные клычки от ухмылки и сверкающие уверенностью глаза.       — Я знаю, что ты мне скажешь, — тихо откликнулся Нагито и, не рискуя, остался стоять на месте, лишь захлопнув дверь. — Ты не уверен, не хочешь и далее по списку.       — Я не уверен? — Хаджиме вскинул брови и сглотнул, завидев, как рубашка на Нагито колыхалась от его нетерпеливых движений. — Я не хочу?       Нагито не то что бы испугался — скорее, ожидал инициативы со своей стороны, когда он станет уламывать Хаджиме, а в итоге… похоже, уламывать будут его.       — Учитывая последнее время, — защищаясь от пронзительного взгляда, Нагито сделал пару шагов в сторону, будучи в сомнениях от своего поступка, — ты избегал меня.       Хаджиме распрямил напряжëнные плечи и сухо усмехнулся. Ему вдруг показались слишком смешными все те побеги, что он совершал из-за боязни навредить. Но Нагито сам стремился к нему и наверняка хотел перевести их отношения в другую позицию. Горизонтальную желательно.       — Я не уверен, что эта идея безопасна, — сдался Хаджиме, чуть улыбаясь.       — У тебя проблемы с либидо? — перебил Нагито, провокационно, импульсивно шагая навстречу.       Взгляд Хаджиме остекленел. Он выпал из тела всего на секунду, сбитый с толку конфузным вопросом (потому что оба, очевидно, прекрасно знали ответ на это), а когда очнулся, перед ним вплотную находился Нагито, отчаянно хватаясь за широкие плечи Хаджиме.       — Или со мной что-то не так? — настаивал Нагито, не прекращая сжимать кожу.       Хаджиме, не поддаваясь здравому смыслу, обхватил Нагито за челюсть грубым движением и поцеловал, пресекая глупые вопросы. Он чувствовал отдачу — как Нагито вцепился в него, окольцевал шею, потянул вниз, ближе к себе, уничтожая любое расстояние. Хаджиме, не разрывая жадный, неутолимый поцелуй, потянул Нагито за собой, и, шатаясь, спотыкаясь обо всё, они дошли до кровати. Нагито отключил в голове любые предостерегающие сигнализации, ластился, тëрся и нетерпеливо притискивал к себе Хаджиме, обнимал его руками за шею и широко раздвигал дрожащие от волнения ноги.       Хаджиме не понимал, что ему делать: он сумасшедше оглаживал Нагито под ним, прикусывал кожу у ключиц, целовал линию челюсти, подтаскивал тяжело дышащего Нагито ближе к себе за бëдра и, восхищаясь смущëнным лицом и блестящими в ожидании глазами, вновь и вновь, не отрываясь, утягивал его в тягучий поцелуй.       — Ты потрясающий, — выдохнул Хаджиме, резко замерев, когда Нагито воспрепятствовал снятию рубашки. Хаджиме мягко поцеловал, понимая, как это важно, крупный шрам на животе и, установив зрительный контакт с зажавшимся Нагито, успокаивающе улыбнулся. — Я люблю тебя.       Нагито громче вздохнул, сильно укусил себя за губу и возвёл глаза к потолку. Ему было трудно пережить поток эмоций, накативший после ещё одного признания и столь нежного жеста. Кожа лопнула, и Нагито охнул от неприятной рези. Хаджиме ласково, видя, как ему непросто переживать осознание, скользнул ладонью к белоснежному нимбу из волос и, огладив, уткнулся в ухо, начиная горячо шептать:       — Ты сладко стонешь, Нагито, — Хаджиме усмехнулся с сильной дрожи и, толкнувшись, услышал подтверждение своих слов. — Как ты меня называл?       — А как мне тебя звать? — прошептал Нагито, жарко выдыхая.       Хаджиме криво улыбнулся, лёгким движением прошёлся по бëдрам, огладил внутреннюю сторону и стянул нижнее бельё, отбрасывая его подальше. Нагито, ещё сильнее смутившись, потянул Хаджиме к себе, невесомо поцеловал в щёку и, приблизившись к уху, со смешком, на грани стона выдохнул:       — Хаджиме? Хината-кун? Господин Хаджиме?       — Уже лучше, — прохрипел Хаджиме.       Он отстранился, потянулся к столику, в ящике которого последние две недели хранил смазку (если учитывать события, в этом была необходимость). Нагито дождался щелчка флакончика, приподнялся, дикими, безумными глазами встретился с тëмным взглядом Хаджиме и обрушил на себя приговор:       — Я себя растянул.       Хаджиме от запершившего комка в горле попытался прокашляться и едва слышно выдал:       — Ты… себя…       — Хаджиме, — с усмешкой оборвал Нагито и, сверкнув блядской улыбкой, от которой Хаджиме вело, припечатал: — Растянул, трахнул себя в душе, чтобы ты меня взял. Как угодно.       В следующие минуты Нагито пожалел о своём длинном языке: его… поимели. Сначала горячим, голодным взглядом. Потом Хаджиме искусал его ухо, в которое насмешливо выдыхал фразы, заставляющие Нагито дрожать и вспыхивать от неконтролируемого желания.       Нагито выгибался на простынях, жался обнажëнным телом к полураздетому Хаджиме, вскрикивая от быстрых движений пальцев внутри. Хаджиме с триумфальной полуулыбкой, почти не моргая, вглядывался в удовольствие на лице Нагито, в то, как он распахивал глаза, запрокидывал голову с беззвучным стоном и поощрял Хаджиме хриплым «быстрее». Хаджиме послушно следовал его просьбам, замирал со стонов, в которых проскальзывало его имя, и старался заново дышать от духоты, быстрого сердцебиения, что ускорялось с любого мимолëтного звука от Нагито.       Нагито соскользнул с пальцев Хаджиме и, трясясь от возбуждения, зажимая рот ладонью, вцепился в Хаджиме, опрокидывая его на спину. Хаджиме сглотнул, не сдержавшись, выругался: Нагито поëрзал прямо по члену и, ощутив свою власть, усмехнулся:       — Хината-кун, ты в порядке?       Хаджиме сжал бëдра Нагито и ощутимо толкнулся в него, отчего он с шумным вздохом повалился к нему на грудь, уставившись чëрными глазами в мрачный взгляд, непредвещающий ничего хорошего.       — Хаджиме? Может быть, — Нагито игриво улыбнулся, — возьмëшь меня?       Нагито постарался осознать происходящее из-за бесконечного плотного тумана в голове, а потому, оказавшись повторно под Хаджиме с широко разведëнными ногами, вдруг понял, что все их неловкие разговоры, взаимопомощь, доверие вели к тому, чтобы Нагито пожелал остаться рядом.       Навсегда.       Нагито зажал себе рот руками и, понимая, что непривычное чувство наполненнности дарило агрессивный зуд, зажмурился. Хаджиме не терпел и не сдерживался более: выбрал быстрый темп сразу, от которого Нагито через несколько толчков протащило по простыням.       Нагито утянул Хаджиме ближе, сжал зубами губу, чтобы не закричать от восторга, от нахлынувшего кипятка вдоль вен, от сильных, глубоких толчков внизу — там, куда Нагито почти не смотрел, уставившись в чëрные жуткие глаза Хаджиме. Он вздрагивал, сжимался от агрессивного темпа, с которым Хаджиме вбивал его в кровать, не успевал дышать и шумно втягивал воздух носом, раздирая губу в кровь.       Хаджиме опирался на напряжëнные руки, широкие плечи ощутимо тряслись от каждого неосторожного прикосновения сходящего с ума Нагито, и вид стонущего парня под ним приводил в чистое удовлетворение: человек, которого он безмерно любил, отдавался ему полностью и бессвязно звал, раздвигал шире трясущиеся ноги и, обнимая ими поясницу Хаджиме, успевал, захлëбываясь от толчков, шептать о том, как ему хорошо рядом с ним.       — Нагито, — Хаджиме, вбиваясь в несоображающего Нагито, что беспомощно хватался то за простынь, то за его спину, хрипло, почти неслышно сказал: — Ты всё такой же прекрасный.       Нагито слизнул каплю крови и, распахнув глаза, забился в оргазме: его выгибало, ноги свело страшной судорогой, отчего кончил и Хаджиме со стоном. В глазах у обоих двоилось, удовольствие лавой текло по телу, принося изнеможение и фейерверки от прожитого пика.       В абсолютной темноте были видны лишь очертания тел, температура в комнате оказалась низкой и сейчас после разгоряченного времяпровождения приятным холодком обволакивала кожу.       Приведя себя в адекватное состояние, Нагито вплотную придвинулся к груди Хаджиме и с улыбкой в голосе выдал:       — Я возьму твою фамилию?       Хаджиме, ухмыльнувшись, цокнул и обнял его.