– Лео, Лео… Поплачь… – широкие мужские руки глядят по голове, по плечам. Они просят, они умоляют, как и в душе капитан, но Маккой только все-так же ненормально подхихикивает, до хруста и дрожи сжимая форменку в кулаках. – Не могу, Джим… Не могу. И ведь действительно… не может. Качает головой, натужно вздыхает и невесомо отталкивает вкрай озадаченного капитана, даже не поднимая взгляд. – Уходи, Джим. Уходи. Пожалуйста. И он… уходит. Просто потому, что противиться этому тону не может.

У Маккоя не было ничего. Только кости. Белые, обглоданные дикими тварями, отполированные песком, иссушенные солнцем. Они выпирали под тонким слоем кожи, ломались, крошились и оставляли после себя только сероватую пыль.

Это был их мир странного будущего, где каждый точно знает сколько и зачем ему отведено. Где каждый знает, что ему нужно делать, куда идти, сколько cъесть на завтра и сколько отдать денежных единиц, дабы прожить еще пару секунд. Странные часы бились где-то в черепной коробке. Говорили: «С добрым утром, гражданин», «Вам сюда, гражданин», «Вы должны потребить определённую норму калорий, гражданин», а еще они говорили: «До смерти вам осталось ровно сорок восемь часов».

– Что? Это было логично! – ворчливо пробурчал он, слегка краснея и отворачивая голову от слишком тяжелого непонятного взгляда коммандер. Хотела бы, давно оттолкнула, а так шишь. – Скорее это было эмоционально, доктор, - женщина в ответ хмыкнула, а после со странными интонациями протянула. – Но соглашусь: в этом есть своя логика.

Джон Хемиш Уотсон… Три слова, застывшие на языке пеплом из не рассказанных слов, из разрывающей боли и долгого тошнотворного омерзения к самому себе. Джон Хемиш Уотсон… Так что же ты, на самом деле, такое?