Мирвана уже издали чувствовала запах горящей на факелах смолы и слышала радостный гомон толпы. Ночь была звёздная, и в эту ночь люди собрались на площади, чтобы посмотреть страшный суд над жрицей. Люди оделись в праздничную одежду, взяли с собой детей, показать им, что никогда не стоит делать того, что сделала девушка, иначе их ждёт такая же кара. Девушка горько хмыкала — было бы за что карать.

Абсолютной истины, может, и не достичь. Идея же, родившись, никуда не исчезнет — она анахронична, она вневременна. Умрет, но возродится тем самым одним пиитом хоть в мире подлунном, хоть лунном, хоть безлунном совершенно. — Значит, моë Я никогда не умрет. Я — Бог в самой себе.

Мира никогда не чувствовала себя нормальной. Никогда не чувствовала себя на своем месте, и крики матери о бездарности лишь подтверждали это. Каждый раз сбегая, она стояла на берегу и просила отца вернуться.

Многое снова начиналось с надежды и с "снова" — жизнь может быть древним океаном, ограниченным мерзким зудом и высыханием глаз, может было сухой степью с её семи ветрами, может быть лесами, деревьями раскинувшиеся по земле.

Его звали Сириус. Он помнил свой первый поцелуй, оставшийся змеиным ядом и сладкой клюквой на его сухих губах. Он рисовал по памяти профиль Римуса, считал родинки на его плечах, пока тот мирно спал у него на руках. Он вспоминал о его характерной родинке прямо за ухом, когда падал в арку смерти, хватаясь за пустоту.